headcanons Gachiakuta!!

Рудо Суребрек.

(15/17)

Это обнаружилось случайно. Бумажные страницы. Нужно было несколько строк заполнить по настоянию Корвуса. Он уже закончил и, от нечего делать, заглянул в её лист через стол. — Эй, — сказал он, нахмурившись. — Ты ошиблась. — В чём? — не поднимая головы и не откладывая ручки, спросила она. — В дате рождения. Тут написано.. — он замолк, перечитал ещё раз. Цифра не менялась. Число года рождения,что делал её старше. Рудо моргал красными глазами. — Ты.. Старше меня. — А ты только заметил? — она мельком глянула на него и вернулась к бумагам. Он перебирал в голове всё. Первое знакомство. Миссии, разговоры между ними. Они же были словно на одной волне. Тот день, когда он подумал: «Наверное тоже в команде детей». Её лицо, голос, повадки. Всё говорило о том, что она младше. А может, ему просто хотелось так думать. Иметь ровесника. — На два года, — повторил он. — На два? — подтвердила она спокойно. — Проблема что-ли? Проблем не было. Да и сменилось особо ничего. Рудо, который привык считать себя если не защитником, то хотя бы равным, вдруг оказался младше. Она ведь даже на своего ровесника Занку не похожа. Хотя, возможно Ниджику всегда угрюмый, нет смысла сравнивать? Он не знал, как к этому относиться. Злиться? Стыдиться? Смеяться? Хотя она не сильно отличалась силами, на что тогда реагировать? — Да нет, — буркнул он, хмурясь ещё сильнее. — Просто.. Странно. — Для меня нет, — ответила она, наконец поднимая голову. В глазах плясали искорки, то ли насмешка, то ли в принципе безразличие к этому факту. — Ты ведёшь себя так, будто тебе девять. Я всегда думала, что ты младше. — Я не веду себя... — начал он и осекся. Вспомнил, как сторонился основных битв. Как налегает при виде чего-то сладкого. Но он же и правда ребёнок, чего стыдиться? — Ладно, — сдался он, отводя взгляд. — Может быть. — Может быть, — передразнила она, и в голосе проступила улыбка. — Рудо. Он обернулся. Она стояла в свете лампы, руки в карманах куртки, и смотрела с лёгким прищуром. — Это ничего не меняет. — сказала она. — Я знаю, — ответил он. Но про себя подумал иначе. Новые, непривычные цифры в голове, которые ничего не меняли. Но почему-то делали его чуточку серьёзнее

Энджин (Эндоареиличима Илластсалли Мачиада Леотраго Сфиди Фарджин).

(23/27)

Они сидели у потухающего костра, и Энджин в который раз поймал себя на мысли, что она похожа на подростка. Худющая, с быстрыми движениями, иногда по-детски непосредственная в мелочах. Он дал ей тогда.. Шестнадцать? Может, девятнадцать. Самому ему на тот момент только стукало двадцать три. — Слушай. — она откинулась на рюкзак и вдруг спросила без всякого перехода. — А сколько тебе? — Двадцать три, — ответил Энджин. — Тебе сколько? Она хмыкнула. В свете углей её лицо выглядело почти детским, мягким, и от этого его уверенность только окрепла. — Семнадцать. — он кивнул сам себе. — Или двадцать. Я угадал? Она рассмеялась, негромко, с каким-то странным, взрослым оттенком.. — Энджин, — сказала она, и в голосе её появилась та самая мягкая насмешка, от которой он всегда внутренне напрягался, потому что не понимал её природу. — Мне двадцать семь. Он оглядел её, буд-то до этого не оглядывал. Даже бровь не дёрнулась, привычка выученной невозмутимости. Но внутри что-то дёрнуло. — ..Врёшь. — сказал он ровно, наклонив голову. — Зачем мне врать? — она приподнялась на локте. Энджин молча смотрел на неё, перебирая в голове все свои прежние наблюдения. Она и правда никогда не вела себя как девчонка. Не ныла. Работала слаженно. Иногда смотрела на него так, будто видела насквозь и не осуждала. По-взрослому. — Ты всё время знала? — сказал он глухо. — Что я старше? — она улыбнулась, и в улыбке мелькнула та самая детская черта, ямочка на щеке. — Конечно. — А я.. — Считал меня мелкой. — она закончила за него, без обиды. — Ничего страшного. Я не обижаюсь. Энджин отвернулся к костру. Уши слегка горели, наверное, от жара пламени. Он знал, что это неправда, но упрямо решил думать иначе. — Врёшь же всё равно. — буркнул он в сторону. — Конечно. — легко согласилась она, закатывая глаза. И потянулась, зевнув по-кошачьи. — Спокойной ночи. — Спокойной.. — начал Энджин, но она уже закрыла глаза, притворяясь спящей, и уголок её губ подрагивал в усмешке. Он так и просидел до утра, глядя на тлеющие угли и прокручивая в голове единственную мысль: «Четыре года разницы.. И почему я не подумал?» Она проснулась на рассвете, сонная, растрёпанная, лет на восемнадцать. И Энджин сдался. Махнул рукой. Пошёл собирать хворост, бормоча под нос что-то невнятное. Ругательства наверное.

Занка Ниджику.

(17/22)

Они сидели в штабной столовой, и Занка, помешивая остывший чай, бросил взгляд на её профиль. Она что-то читала, сосредоточенно хмуря брови, и в этом выражении было что-то почти детское, та беззащитная серьёзность, с которой дети разбирают сложные игрушки. Ему вдруг стало интересно. — Сколько тебе? — спросил он, скорее из праздного любопытства, чем от какой-то важной причины. Она подняла глаза, чуть удивлённая неожиданным вопросом. — Двадцать два. — ответила она и снова уткнулась в старые бумаги. Занка замер. Ложка, которой он мешал чай, звякнула о край кружки. Двадцать два. На пять лет старше. Он смотрел на неё, и в голове не укладывалось. Как? Она выглядела моложе. Говорила моложе. Двигалась моложе. В ней не было той тяжёлой взрослости, которую он привык видеть у старших уборщиков, усталые глаза, размеренные жесты, осторожные слова. Она была более энергичной, поровень с.. Грисом. Да и он тоже, скоро за тридцать. А она тоже оказалась старше. — Чего? — она заметила его взгляд и вопросительно приподняла бровь. — Ничего. — ответил он слишком быстро. Отвёл глаза. Сделал глоток уже совсем холодного чая. Поставил кружку на стол аккуратнее, словно боялся, что резкое движение выдаст его смятение. Старше. Она старше. Он почему-то чувствовал себя обманутым, хотя она не обманывала. Никогда не говорила о возрасте, не делала из этого секрета, он просто не спрашивал. Сам придумал, сам поверил, сам теперь распутывай. Занка украдкой посмотрел на неё снова. Она уже забыла о его вопросе, пытаясь разобраться в буквах на желтевшей бумаге, покусывая губу, эта привычка всегда казалась ему очень юной. «Глупо. — подумал он. — Какая разница?». Но разница была. Он чувствовал её в том, как вдруг изменилось расстояние между ними. Раньше он думал о ней как о ровне, той, с кем можно идти плечом к плечу, не оглядываясь. Теперь оказалось, что она прошла этот путь раньше. Дольше дышала этим воздухом, дольше держала в руках оружие, дольше видела ужасы бездны. Она была впереди. Не в физическом, так в моральном плане и это почему-то задело. Не обида, не зависть, что-то другое. Чувство, будто он опоздал. Будто пока он рос, закалялся, учился быть сильным, она уже была здесь. Превосходила. — Ты какой-то задумчивый, — голосом привела она его в сознание. — Случилось что? — Нет. — соврал Занка. Она не поверила, но не стала допытываться. Просто посмотрела на него с тем спокойным вниманием, которое прежде казалось ему ровесничьим, а теперь вдруг ощущалось старшим, не поучающим. Просто знающим что-то, чего он ещё не знает. Он встал из-за стола. — Пойду потренируюсь. — Удачи, — кивнула она, улыбнувшись, помахав рукой. Это же совсем не под её возраст.. Занка вышел в коридор и уставился в коридор. Сознательно видя в конце пути её, как она оказалась дальше, чем он. «Пять лет. — подумал он. — Всего пять..». Но эти года вдруг показались ему пропастью. Не потому, что он чувствовал себя младше. А потому, что впервые захотел её догнать. Доказать свою гениальность в столь юном возрасте. Хотя, может девушка тоже была молодым гением?

Август Стильза.

(19/22)

Август рылся в ящике стола в поисках запасных контактных проводов для своего нового прототипа, когда его пальцы наткнулись на сложенный лист бумаги, которого он раньше не замечал. Он вытащил его, развернул. Анкета. Её анкета. Заполненная мелким, аккуратным почерком, с датой рождения, которую она, видимо, обронила или забыла здесь несколько дней назад. Дата. Он перечитал один раз, потом второй, потом третий, медленно шевеля губами, будто проверял, не ошибся ли. Цифры не врали. Она была старше него на несколько лет. Он привык считать её младше по манере держаться, по тому, как она улыбалась, когда он вручал ей очередной бесполезный, сделанный от сердца механизм. Ему казалось, он старше. Он чувствовал себя старше. А она просто не имела строгого характера. Август сидел на корточках посреди разбросанных деталей, сжимая в пальцах листок, и в его голове, вечно гудевшей от идей, сейчас было пусто. Он вспомнил, как поправлял её, снисходительно, как старший. Как предлагал помощь, считая себя более опытным. Как думал, что это он тот самый, кто должен заботиться, оберегать, нести этот дурацкий груз ответственности за двоих. Всё это время она смотрела на него и, наверное, улыбалась про себя. Август медленно поднялся. Скомкал листок, разжал пальцы, посмотрел на него. Потом аккуратно расправил, сложил и спрятал обратно в ящик. — Ничего не изменилось, — сказал он вслух пустой мастерской. Голос прозвучал неубедительно. — Абсолютно ничего. Он вернулся к столу, взял чертёж, на котором остановился час назад, и уставился на него невидящим взглядом. Карандаш замер в пальцах. Она вошла через десять минут. Он услышал её шаги, лёгкие, и не поднял головы. — Август? — спросила она, заметив, что он застыл с карандашом на весу. — Завис? — Нет, — ответил он слишком быстро. — Я думаю. Она подошла ближе, села на край стола. Он краем глаза видел её руки, лёгкие, спокойные, которые умели делать с его железками то, что не умел он сам. — Август. — позвала она. Он поднял голову. Посмотрел на её лицо, с едва заметными морщинками в уголках глаз, которых он раньше не замечал или не хотел замечать. Теперь он их видел. И почему-то они не делали её старше. — Ты сегодня очень странный, — сказала она. — Может есть, что сказать? Он покачал головой, помолчал, потом вдруг спросил. — А сколько тебе лет? Она удивлённо приподняла бровь. — ..Мы столько времени знакомы, и ты только сейчас спрашиваешь? — ..Задумался просто, — буркнул он, отводя глаза. — А тебе кажется, сколько? Август замялся. Мысленно прикинул, глядя в сторону. Назвал цифру меньше настоящей. Она рассмеялась. — Почти угадал, — сказала она, не поправляя. И он понимал, она не знает, что он знает. Она думает, что он всё ещё считает её младше и ей так комфортнее. Или легче. Или просто привычнее. Он не стал ничего объяснять. Не спросил, почему она скрыла. Не признался, что нашёл анкету. Просто кивнул, наклонился над чертежом и провёл первую линию карандашом. Рука не дрожала. Только внутри. Она смеялась, и этот смех растопил последние остатки неловкости, которые он не успел додумать. Она старше. И что с того?

Фолло Тунито.

(12/14)

Всё началось с пустяка, старой фотографии, которую девочка, случайно выронила из кармана, когда они перебирали вещи после очередной вылазки. Фолло поднял её, собираясь вернуть, но взгляд зацепился за надпись на обороте, выведенную выцветшими чернилами: «9 лет». — Держи, — сказал он, протягивая фото, и только потом осознал, что прочитал. Он посмотрел на снимок. Маленькая девочка, смеющаяся, с косичками. Рядом женщина, очень похожая, обнимает её за плечи. Обычное фото из обычной жизни, такой далёкой, что казалась выдумкой. — Спасибо. — девочка спрятала снимок обратно и, заметив его взгляд, усмехнулась. — Что, не похожа на эту девочку? — Нет. — честно ответил Фолло. — Похожа. Только.. Ты была младше. — Младше? — кивнула она и вдруг хитро прищурилась. — А ты думал, я младше тебя? Он растерялся. В самом деле, он всегда считал её ровесницей, а то и младше из-за роста. Хрупче. Он привык её защищать, идти впереди, проверять опасные места. А выходило, что она старше? — Сколько тебе? — спросил он, и голос прозвучал глухо. — Четырнадцать, — ответила она просто, без тени превосходства или насмешки. — Мне было девять на том фото. Цифры в их мире давно потеряли смысл. Важны были не годы, а сколько раз ты видел рассвет и сколько раз прощался с закатом. Фолло молчал. Он чувствовал себя неловко. Все эти месяцы он вёл себя как старший, решал, куда идти, что брать, как поступить в опасной ситуации. А она слушалась. Шла за ним. — Почему ты не сказала? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде обиды. — А это важно? — она пожала плечами и села на подоконник, свесив ноги. — ..Мы оба выживаем. Какая разница, кому сколько? Правдивость на все триста. Но Фолло всё равно чувствовал, как что-то внутри царапается. Он вспомнил все те моменты, когда пытался защитить её от опасности, когда заслонял собой, когда нёс тяжёлый рюкзак, потому что «ты меньше, тебе тяжелее». А она, наверное, смотрела на это и думала: «Ну пусть. Мне лучше». — Не переживай, — она спрыгнула с подоконника и подошла к нему. — Ты ни разу не вёл себя по-дурацки. Ну, почти. Она улыбнулась, и Фолло осознавал, она ведь не врала. Можно ли врать о том, что не сказано? Чувствовал себя только немного глупым. Словно всё это время примерял чужую одежду, а она молчала, потому что знала, ему это нужно. Мальчики с амбициями. — Ты всё равно младше меня по виду. — буркнул он, отворачиваясь. — И что? — она засмеялась, тихо, без издевки. — Разницы не-ет. Фолло промолчал, и она не стала настаивать. Через минуту они уже снова собирались на вылазку, и всё вернулось на круги своя, он шёл впереди, проверяя дорогу, она следом, высматривая улицы. Только теперь он знал, что она старше. И почему-то это знание ничего не меняло. Кроме, может быть, одного, теперь, когда он пытался ей помогать, инициатива была не потому, что она слабее или с виду совсем кроха. Потому что она его подруга.

Тамзи Кайнесс.

(20/24)

Он следил за ней три месяца. Этого времени хватило, чтобы выучить всё, когда она встаёт, что ест на завтрак, кому улыбается, а от кого отворачивается. Тамзи знал её расписание до минут. Знакомых поимённо. Привычки, слабости, страхи, характер. Он знал даже то, чего она сама о себе не знала. В её деле не было даты рождения, только число и месяц. Тамзи нашёл церковную книгу в архиве, куда пролез ночью, перерезав нитями одного сторожевого и усыпив второго. Пыльные страницы, выцветшие чернила, имя, вписанное дрожащей рукой священника. Год стоял тот, который отбрасывал его собственный на четыре года назад. Он перечитал трижды. Потом закрыл книгу и сидел в темноте. Четыре года, она была старше. Всего на четыре. Тамзи привык видеть в ней ещё незрелую личность. Нуждающуюся в защите, или в том, что он называл защитой. Её лицо, её голос, её манера смущённо отводить взгляд, всё кричало о неопытности, о нежности и невинности. Оказалось, она пробыла в бытие дольше, чем он. Просто наверняка генетика постаралась. Он вышел из архива затемно, перелез через ограду и долго стоял у стены её дома, глядя на тёплый свет в окне. Она читала, он знал эту привычку. Каждый вечер, перед сном, час или два с книгой в руках. Восемнадцать лет назад она сидела так же, с книгой, в другом доме Он в это время только учился ходить. Она осталась для него той, кем он её представил. Младшей. Той, кого нужно будет увести за собой. Он никогда не рассказал бы ей, потому что если бы она узнала, она бы и не приблизилась к нему.

Фу Оростор.

(17/21)

Они сидели у догорающего костра, и Фу в очередной раз ловил себя на мысли, что она выглядит слишком юной для той уверенности, с которой держится. — ..А тебе с-сколько? — спросил он вдруг, сам не ожидая от себя такой прямоты. Она подняла бровь. — Восемнадцать? — ответил Фу, будто это объясняло всё. — Или девятнадцать.. Тебе ведь девятнадцать? Она помолчала. — Двадцать один. Фу замер. Открыл рот, закрыл. Посмотрел на неё, на её лицо, на руки, на то, как сидит, подобрав ноги, и не нашёл ни одной черты, которая выдала бы эти годы. — Но ты… — начал он и запнулся. — Ты выглядишь на… — Знаю. — сказала она без улыбки. — Все так говорят. Он замолчал. Ему стало неловко за свой вопрос, за свои неверные догадки, за то, что всё это время он думал о ней как о младшей, нуждающейся в защите, и теперь картина мира трещала по швам. — Я думал, я старше.. — выдавил он наконец. Она кивнула, и в этом кивке не было ни торжества, ни насмешки. Был ли смысл в возрасте? Он уставился в огонь. Двадцать один. Четыре года разницы. Не таких уж больших, но почему-то теперь ему казалось, что между ними пролегла пропасть. Все её спокойные решения, все те моменты, когда она смотрела на его метания с той лёгкой, усталой снисходительностью, теперь они обрели должное объяснение. — ..Не думай об этом. — сказала она, словно прочитав его мысли. — Это ничего не меняет. — М-меняет.. — тихо возразил Фу. Она пожала плечами и отвернулась к костру. А он ещё долго сидел, перебирая в голове прошедшие дни, недели, месяцы, и понимал, что всё это время она смотрела на него как на мальчишку. Слишком суетливого, слишком навязчивого, слишком юног. Ему стало стыдно. И почему-то немного тепло. Огонь разгорался.

Арха Корвус.

(Изначального возраста не известно, поэтому чёрти кто знает / на 3 года старше.)

В бункере нашли старый архив, подшивки документов, эвакуационные списки, пожелтевшие фотографии. Она копошилась в ящике, он стоял у двери, держал сектор на всякий случай. — Смотри. — вдруг сказала она и протянула ему пластиковую карту. Удостоверение. С её лицом. Арха взял, скользнул взглядом по фотографии, по печатям, по дате рождения. Три года разницы. Не в его пользу. Он перечитал цифры дважды, потом поднял глаза, встретился с её спокойным взглядом. Она не улыбалась, не подкалывала. Просто ждала. — Ты старше? — сказал он глухо. — Да. — На три года? — Да. Он положил карту на ящик, отвернулся к двери. Внутри что-то ёкнуло, не обида, не разочарование, а какое-то странное, щемящее чувство. Он привык считать её почти девушкой меньшего круга, упрямой, той, кого надо защищать. А она всё это время была кем? Старше? Мудрее? Опытнее? Или просто дольше выживала в этой грязи? — Почему не сказала? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты и не спрашивал. - её упрёк в голосе не походил для взрослого. Она была права. Он никогда не спрашивал. Возраст в Бездне последнее, что имеет значение. Живой, уже старик. Женщина. Девушка подошла, встала рядом. Плечо почти касалось его локтя. — Что изменилось? — спросила она тихо. — Ничего, — сказал он. Она хмыкнула, отошла обратно к ящику, продолжила копаться в документах. Как ни в чём не бывало. А Арха стоял у двери и чувствовал себя мальчишкой. Потому что впервые за долгое время кто-то оказался выше него. Не физически, по праву жизни. Ещё и женщина. По годам, по опыту, по тому, как спокойно она смотрела на мир вокруг. Он не сказал больше ни слова. Только покосился на неё, на морщинки у глаз, которых раньше не замечал, на сдержанную улыбку, на руки с въевшейся грязью. — Пора идти. — бросил он и первым вышел из бункера. Она двинулась следом, держась чуть позади. Ничего же не изменилось. И всё пошло прахом.

Джаббер Вонгер.

(18/23)

Джаббер рылся в её мешке в поисках чего-нибудь острого, она иногда прятала от него скальпели, и он делал вид, что не знает, где они лежат. Вместо инструментов его пальцы нащупали кусок плотной, заламинированной бумаги. Он вытащил её на свет. Удостоверение. Старое, потёртое, с малопонятной печатью какой-то организации, давно не существующей в Бездне. Фотография её, но другая. Чище лицо, спокойнее взгляд, волосы длиннее. И дата рождения. Джаббер замер. Он перечитал цифры три раза, словно они могли измениться, если посмотреть достаточно долго. Потом перевёл взгляд на девушку, она сидела к нему спиной, возилась с горелкой, не замечая, что он роется в её вещах. Двадцать три. Ему было восемнадцать. Он всегда думал, ну, может, шестнадцать. Или семнадцать. Маленькая, худенькая, с вечно испуганными глазами. Девчонка. Ребёнок, которого удобно таскать за собой, запугивать, использовать. А она. — Ты чего застыл? — она обернулась, заметив его странную неподвижность. Джаббер сунул удостоверение обратно в мешок, накрыв тряпкой. Его лицо ничего не выражало, как всегда, маска с мутными глазами и приоткрытым ртом. — Ничего, — ответил он. И вдруг добавил тем насмешлив игривым, дразнящим тоном, который она ненавидела. — Старуха. — Что? — не поняла она. — Говорю, старуха ты. — повторил он, откидываясь на подстилке и закрывая глаза. — Вон уже морщины полезли. Она фыркнула и отвернулась, не придав значения. Ей было не до его глупых шуток, в колбе начиналась реакция, требующая внимания. А Джаббер лежал с закрытыми глазами и переваривал новость. Перед внутренним взором проплывали картинки. Она всегда же вела себя как подросток. Но как собирала свои склянки аккуратно, без суеты, с опытом, который не появляется за год-два. Как смотрела на него иногда, не снизу вверх. Свысока что ли? Невозможно. Он открыл глаза и уставился в потолок контейнера. На душе скребли кошки, непривычное, почти забытое чувство. Не боль. Не злость. Что-то вроде досады, смешанной с удивлением. Выходит, всё это время он вёл себя как мальчишка перед взрослой тёткой. Требовал, угрожал, таскал её за шкирку, а она молча терпела и, возможно, внутри посмеивалась над его глупыми выходками. Его пальцы сжались в кулаки. — Эй, — позвал он. — Что? — не оборачиваясь, отозвалась девушка. — Сколько тебе лет? Она замерла на секунду, потом продолжила помешивать раствор. — ..А тебе какая разница? — Просто интересно, — протянул он тем же бесцветным голосом. — Ты выглядишь как подросток. Она не ответила. Только плечи слегка напряглись. Джаббер понял, не скажет. Он усмехнулся, закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Пусть думает, что он не знает. Пусть считает его мальчишкой, которому можно врать. Он не скажет, что узнал. Не спросит, почему она скрывала. Просто будет смотреть на неё чуть иначе. И, может быть, чуть пристальнее. Но завтра уже забудет. Не особо то важная информация.

Зодил Тифон.

(23/25)

Тифон разбирал старые артефакты, когда его взгляд случайно упал на лист, лежащий на самом дне ящика. Не его почерк. Чужой, выцветший, датированный годами раньше, чем он вообще появился в этих местах. Он уже собирался отложить бумагу, но заметил знакомую подпись внизу. Её имя. Зодил перечитал дату. Перечитал ещё раз, медленно, словно надеясь, что цифры сложатся иначе. Потом поднял глаза на дверь, за которой в соседней комнате слышался тихий шелест страниц, она снова читала в брошенной библиотеке. Он понял ту лёгкую, едва уловимую нестыковку, которую всегда ощущал, но не мог определить. То, как она смотрела на вещи, которые ломались и восстанавливались. Она же в тот день была в том состоянии, словно сломалась она, а не вещь. Будто ребенок. Она видела время иначе. Не потому, что была мудрой. А потому, что его у неё было больше проведено. Зодил отложил бумагу. В его груди шевельнулось что-то непривычное, не холод, не тепло, а странная смесь узнавания и неловкости. Он вспомнил, как снисходительно говорил с ней в первые дни. Как давал советы. Как учил выживать, думая, что стоит выше, дальше, опытнее. Она молчала. Не поправляла. Не указывала на его ошибку. Просто слушала и кивала, и он принимал это за покорность младшей, а не за снисхождение старшей. В его жизни было немного вещей, которые заставляли его чувствовать себя неправым. Это стало одной из них. — Ты давно здесь? — спросил он вдруг, в одном из заплетившем разговора. Не о времени в организации. О жизни. О том, что было до дождя. Она посмотрела на него с лёгким удивлением. Потом отвела взгляд в окно. — Достаточно, чтобы видеть и лето и зиму. — сказала она тихо. Зодил кивнул. Не стал уточнять. И это ничего не меняло. Но почему-то теперь, когда она входила в комнату, он переставал смотреть на неё сверху вниз. Не нарочно. Просто так выходило. Она этого не замечала. Или замечала, но молчала. И, наверное, это тоже было частью её старшинства.

Мимо.

(Изначального возраста не известно, поэтому чёрти кто знает / на 4 года старше.)

Вечерний эфир «Мусорного канала» шёл по привычному сценарию. Мимо сидел в своём кресле, подсвеченный тусклым светом дешёвых софитов, и с улыбкой, не предвещавшей ничего доброго, зачитывал сводку очередного прогноза погоды. — Сегодня в три часа пополудни на затемнённые участки земли ожидаются мусорные осадки. Надеемся на целостность! Он чуть отошёл, перевёл взгляд на неё, кто всегда стояла за кадром. Для чужих глаз она значилась просто помощником. На вид младше. Ровесница максимум, думал он поначалу. А то и вовсе подросток, случайно затесавшийся во взрослые беды. — Почему стоишь без дела? — Мимо склонил голову набок, изображая заботу. — Подойди. Она сделала шаг. Сделала ещё один. Вблизи её лицо казалось спокойным, лишь в уголках губ затаился изгиб. — ..Молюсь о вашей скорейшей погибели. — тихо ответила она. Мимо моргнул. Улыбнулся. Уже думал, что она бросила свою обиду, которую не забыть. Годы утяжки контроля над ней, становление зависимой, лишение всего ближнего. — Забавно. — протянул он, вновь натягивая маску доброжелательности. — Наверняка Гантесс тебе все мозги накрутил. Он щёлкнул пультом, выключая камеру, и добавил уже совсем другим тоном. — ..Поговорим потом по-душам. Но она уже повернулась к выходу, не спрашивая разрешения. И в том, как легко она позволила себе эту дерзость, было больше ошибки, чем правоты.