хроники неизбежного

***

      Есть вещи, которые ты знаешь о себе и которые тебе не нравится знать.       Например: я плохо сплю перед соревнованиями и после. Не из-за нервов — нервов в классическом понимании у меня нет, или они есть, но замаскированы под что-то другое и живут в параллельной реальности. Просто голова не выключается. Она берёт всё, что случилось за день, раскладывает по полочкам, изучает, переставляет, снова изучает. Это очень утомительно и абсолютно бесполезно, потому что ничего нового голова в процессе не находит. Просто гоняет по кругу то, что уже есть.       После субботнего спарринга я не спал нормально три ночи.       Это я записываю как факт. Без интерпретации.       На четвёртую ночь я лежал в темноте, смотрел в потолок и методично разбирал второй раунд по секундам, пока не понял, что делаю это уже в третий раз подряд и новой информации не появилось. Я встал. Пошёл на кухню. Выпил воды. Посмотрел в окно на ночной город, который существовал в своём режиме — спокойно и без участия в моих внутренних переговорах.       — Это профессиональный анализ, — сказал я городу.       Город не стал возражать. Хороший город.       Я вернулся спать.

***

      Понедельник принёс с собой университет — что само по себе уже испытание для человека с плотным спортивным расписанием. У меня есть теория, что система высшего образования была придумана людьми, которые никогда не пробовали совмещать её с профессиональным спортом. Теория непроверяемая, но я в неё верю.       Наш университет — частный, дорогой, с репутацией и архитектурой, которая должна внушать уважение к знаниям. Внушает. Я уважаю знания. Я просто также уважаю сон и тренировки, и когда между ними надо выбирать, знания временно проигрывают по очкам.       Мы с Мартином учимся на одном факультете — спортивный менеджмент, что Ли Джон однажды назвал «практичным выбором», а я называю «единственным вариантом, при котором расписание не разваливается полностью». Нам делают определённые скидки — не на оценки, а на присутствие: понимают, что мы иногда пропадаем на соревнования, дают материал заранее, закрывают глаза на то, что у нас вид людей, которые только что с тренировки. Потому что мы, как правило, только что с тренировки.       Первая пара в понедельник — спортивная психология. Ведёт её профессор Ли Санхи, женщина лет пятидесяти, которая смотрит на студентов с тем выражением, с которым, наверное, зоологи смотрят на интересный вид: с любопытством и без особых иллюзий. Меня она явно занесла в категорию «сложный, но любопытный экземпляр» — это я понял ещё в первом семестре, когда она попросила написать эссе об управлении агрессией в соревновательном контексте, а я написал двенадцать страниц. Она поставила пятёрку и добавила комментарий: «Аргументация убедительная. Самодиагностика вызывает вопросы».       Честная оценка, если подумать.       Сегодня она говорит о когнитивных искажениях в условиях соревновательного стресса.       Я слушаю и одновременно думаю о втором раунде. Это, возможно, иллюстрирует её лекцию лучше, чем примеры из учебника.       — Ом Сонхён, — говорит она в какой-то момент.       — Слушаю.       — Ваше мнение по последнему пункту.       — Мозг в условиях знакомого противостояния склонен переоценивать собственную готовность, — говорю я. — Потому что распознавание паттернов создаёт иллюзию предсказуемости. Но противник тоже развивается. Паттерны меняются. Если ты идёшь с прошлогодней картой, ты идёшь не туда.       Она смотрит на меня секунду.       — Хорошо, — говорит она. — Именно так.       Мартин, сидящий рядом, тихо говорит:       — Ты это про лекцию или про субботу?       — Про лекцию, — говорю я.       — Конечно, — говорит Мартин.

***

      После первой пары — окно сорок минут. Мы сидим в университетском кафе, которое называет себя кофейней, что является некоторым преувеличением, но кофе там сносный, и это всё, что мне нужно.       За соседним столиком сидит Пэ Хаён.       Это имя требует пояснения. Пэ Хаён — третий курс, факультет журналистики, специализация спортивная журналистика. Мы знакомы с первого сентября прошлого года, когда она подошла ко мне в этом же кафе и сказала: «Я пишу материал о молодых профессиональных спортсменах, которые совмещают карьеру с учёбой. Вы согласитесь ответить на несколько вопросов?» Я сказал, что все хорошо интервью должны идти через менеджера. Она сказала, что это не официальное интервью, просто разговор. Я сказал, что у меня нет времени на разговор. Она сказала «десять минут» и поставила передо мной кофе.       Я ответил на вопросы. Это заняло сорок минут.       С тех пор мы разговариваем примерно раз в неделю. Не интервью — просто разговариваем. Она умная и задаёт правильные вопросы, под которыми я имею в виду вопросы, на которые мне интересно отвечать. Это редкость.       — Выглядишь как человек, который плохо спал, — говорит она сейчас, не отрываясь от ноутбука.       — Выгляжу как человек, у которого было раннее утро, — поправляю я.       — Это одно и то же.       — Нет. Раннее утро — это обстоятельство. Плохой сон — это диагноз.       Она наконец смотрит на меня поверх ноутбука. У неё короткие волосы и взгляд человека, который привык слушать и делать собственные выводы. Это, возможно, лучшее качество для журналиста и одновременно самое неудобное для собеседника.       — Был совместный спарринг в субботу, — говорит она. Не вопрос — просто констатация.       — Откуда знаешь?       — Я учусь на спортивную журналистику. Я знаю расписание двух главных юниорских залов города лучше, чем некоторые менеджеры.       Это похоже на правду.       — Был, — подтверждаю я.       — И?       — И хорошо поработали.       Она смотрит на меня ещё секунду. Потом возвращается к ноутбуку.       — Конхо там был, — говорит она.       — Да.       — Ты три дня плохо спал.       — Я сплю отлично.       — Сонхён, — говорит она с той интонацией, с которой Ми Рэ говорит «Сонхён», и с которой Мартин говорит «Сонхён», и которая означает «я слышу тебя, но я не верю тебе».       — Хаён, — говорю я в том же регистре.       Она закрывает ноутбук. Смотрит на меня прямо.       — Я не журналист прямо сейчас, — говорит она. — Я просто говорю с тобой.       — Я знаю.       — Тогда говори нормально.       Я смотрю на свой кофе. Думаю секунду о том, что именно я могу сказать нормально — и что из этого будет правдой, а не звуками.       — Я разбираю спарринг, — говорю я наконец. — Это нормально. Это профессиональный процесс.       — Три ночи подряд?       — У меня сложный спарринг.       — Или сложный соперник.       — Это одно и то же.       Она смотрит на меня. Я смотрю на кофе. Потом в окно. Потом снова на кофе.       — Это профессиональный анализ, — говорю я.       — Хорошо, — говорит она.       — Ты мне не веришь.       — Я тебе верю. — Она открывает ноутбук обратно. — Ты сам себе не веришь. Это другое.       Я хочу возразить. Не нахожу аргумента достаточно быстро, что само по себе уже данные к размышлению. Молчу.       Мартин возвращается к столику с двумя кофе и бутербродом, смотрит на нас обоих, оценивает ситуацию по воздуху в пространстве и говорит:       — О чём разговор?       — О профессиональном анализе, — говорю я.       — О сне, — говорит Хаён.       Мартин садится. Кивает — медленно, как человек, которому картина понятна.       — Я же говорил, — говорит он мне.       — Ты ничего не говорил.       — Я говорил внутренне.       — Это не считается.       — Для внутреннего монолога — считается.       Я пью кофе. Они смотрят на меня. Я это чувствую, хотя смотрю в окно.       — Всё хорошо, — говорю я.       Никто не возражает.       Это тоже данные.

***

      Вторая половина недели приносит съёмку.       Съёмки я не люблю. Это не секрет — Ли Джон знает, тренер знает, фотографы, с которыми мы работаем регулярно, тоже знают и адаптировались. Я не капризничаю, не опаздываю и делаю то, что нужно, просто с выражением человека, который делает то, что нужно, а не то, что хочет. Разница, говорят, видна на фотографиях. Ли Джон говорит, что это создаёт образ интенсивности. Я думаю, что это просто мне неинтересно, но не буду спорить.       Сегодня — съёмка для спортивного журнала «Корейский боксёр». Звучит просто, на деле это четыре часа студии, несколько смен образа, интервью в процессе и финальные фотографии, которые я увижу через месяц на странице и не узнаю в них себя — в том смысле, что человек на странице будет выглядеть более отполированно, чем я ощущаю себя изнутри.       Студия в центре города. Я приезжаю вовремя. Мартин уже там — разумеется, он всегда приезжает раньше, у него какой-то врождённый рефлекс пунктуальности, который меня одновременно восхищает и раздражает.       — Там новый фотограф, — говорит он сразу при входе.       — И что?       — Ничего. Просто предупреждаю.       Новый фотограф — Ким Юджин, лет двадцати пяти, со спокойным взглядом и привычкой объяснять, чего хочет, прежде чем снимать. Это я ценю. Хуже всего работать с людьми, которые не умеют объяснить задачу, а потом удивляются результату.       — Мне нужно движение, — говорит он. — Не постановочное. Я хочу видеть, как вы реально двигаетесь в работе. Поэтому мы начнём с грушей, просто работайте как обычно, я буду снимать.       — Это я умею, — говорю я.       — Я знаю, что умеете, — говорит он. — Именно поэтому прошу.       Ким Юджин оказывается хорошим. Он не мешает — просто ходит вокруг и снимает, пока я работаю. Это лучший формат: когда не надо думать о том, что ты делаешь для кадра. Просто делаешь — а кадр берёт себя сам.       После груши — интервью. Диктофон, журналист из редакции, вопросы заранее согласованы с Ли Джоном, так что неожиданностей быть не должно. Должно не быть. Но.       — Вы и Ан Конхо — самое обсуждаемое противостояние в юниорской среде, — говорит журналист. Молодой, увлечённый, с видом человека, который в этой теме разбирается. — Как бы вы описали ваши отношения?       Ли Джон у стены чуть напрягается. Я это чувствую периферийным зрением.       — Профессиональное соперничество, — говорю я. Это стандартный ответ. Он правильный.       — Именно соперничество? Некоторые называют это взаимным уважением.       — Соперничество не исключает уважения, — говорю я. — Уважать противника — это профессиональная необходимость. Если ты не уважаешь, ты недооцениваешь. А недооценивать Конхо — это проблема прежде всего твоя.       Журналист записывает. Кивает.       — Он говорит о вас похожие вещи, — замечает он.       Я смотрю на него.       — В смысле?       — Мы брали у него комментарий две недели назад. Он сказал, что вы непредсказуемы в хорошем смысле. Что работать против вас — интересно.       Пауза. Небольшая. Я надеюсь, незаметная.       — Это профессиональная оценка, — говорю я.       — Конечно, — соглашается журналист.       Ли Джон у стены выдыхает. Я слышу.

***

      После съёмки — Мартин предлагает поехать поесть. Не домой, не режимное питание из контейнера, а нормально поесть в нормальном месте, потому что, по его словам, «иногда человеку надо просто поесть суп». С этим сложно спорить.       Мы едем в небольшое место недалеко от студии, где подают хороший сундубу и где нас, как правило, не узнают — или узнают, но воспитанно делают вид, что нет. Это одно из моих любимых качеств в людях.       Садимся. Заказываем. Мартин разматывает шарф с видом человека, который наконец расслабился, и говорит:       — Ты слышал, что он сказал «непредсказуемы в хорошем смысле»?       — Слышал.       — И?       — И ничего.       — Сонхён.       — Мартин.       — Нет, подожди. — Он смотрит на меня серьёзно — не тревожно, а именно серьёзно, что с Мартином бывает реже, чем улыбка, и поэтому каждый раз выглядит весомо. — Я просто хочу сказать одну вещь. Один раз. Потом не буду.       — Говори.       — Ты думаешь о нём слишком много для человека, который говорит, что это просто профессиональное соперничество.       Молчание.       За окном — улица, прохожие, чья-то чужая жизнь в движении.       — Это профессиональный анализ, — говорю я.       — Хорошо, — говорит Мартин. — Я сказал. Больше не буду.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       Приносят еду. Мы едим. Мартин рассказывает что-то смешное про съёмку — как он уронил перчатку и она попала точно в кадр финального снимка, и фотограф сказал, что это органично, — и я смеюсь, потому что это действительно смешно, и потому что Мартин умеет рассказывать так, что даже не смешное становится смешным.       И всё это время я думаю об одной фразе.       Работать против вас — интересно.       Не сложно. Не полезно для тренировки. Интересно.       Я ем суп и думаю об этом с видом человека, которому всё равно.       Мне всё равно.       Суп хороший.

***

      Следующая точка пересечения случается не в ринге и не на мероприятии, а в среду в половине одиннадцатого утра в университетском спортивном комплексе, который общий — то есть туда может прийти кто угодно из зарегистрированных студентов, независимо от зала и лагеря.       Я об этом не думал. Я пришёл отработать дополнительную растяжку и немного успокоить голову — это иногда помогает лучше, чем сон: просто тихая физическая работа без тренера, без задачи, без счётчика.       Зал полупустой. Несколько студентов на тренажёрах, кто-то с матами у стены. Я нашёл угол, постелил коврик, начал.       Через десять минут вошёл Конхо.       Я это понял по тому, как изменился воздух в помещении — то есть, разумеется, воздух не изменился, это физически невозможно, но я его почувствовал раньше, чем увидел. Это рефлекс, выработанный годами: ты знаешь противника через пространство. Это не мистика. Это просто тело запомнило.       Он меня тоже заметил сразу — остановился на секунду у входа, потом спокойно прошёл к дальней стене, бросил сумку, начал разминаться. Мы не поздоровались. Это было бы странно — в полупустом зале, в неофициальной обстановке, когда никаких поводов для официального взаимодействия нет. Просто двое людей в одном пространстве.       Я вернулся к растяжке.       Пять минут прошло нормально. Десять. Я работал, он работал, зал жил своим тихим жизнью.       Потом кто-то из студентов на тренажёрах уронил что-то металлическое — громко, с лязгом, — и я инстинктивно повернул голову на звук.       Конхо в этот момент тоже повернул голову на звук.       Наши взгляды встретились поверх зала.       Секунда. Две.       Он отвернулся первым. Вернулся к работе.       Я тоже отвернулся. Вернулся к работе.       Ещё пять минут прошло нормально.       Потом он прошёл мимо — к стойке с инвентарём, взять что-то — и остановился в паре шагов от меня. Не специально. Просто стойка была там, где была.       — Растяжка? — сказал он. Не издевательски. Просто спросил.       — После съёмки, — сказал я. — Долго в одной позе.       Он кивнул. Это был кивок человека, который понимает — у него те же съёмки, те же студии, то же «долго в одной позе».       — У тебя сегодня тренировка? — спросил он.       — Вечером. Сейчас просто.       — Угу.       Он взял то, зачем пришёл. Должен был уйти. Не ушёл сразу — стоял секунду, смотрел в сторону окна.       — Хаён написала материал, — сказал он.       Я посмотрел на него.       — Пэ Хаён? — уточнил я.       — Да. Для университетского издания. Про совмещение профессионального спорта с учёбой. Ты там есть.       — Знаю. Она говорила.       — Хороший материал.       — Она умеет.       Пауза. Небольшая. Он смотрел в окно, я смотрел на него — потом отвёл взгляд, потому что смотреть на него в тихом полупустом зале, когда нет ни ринга, ни официального повода — это что-то другое, чем смотреть в кулуарах турнира.       — Ты с ней знаком? — спросил я.       — Она брала у меня комментарий для того же материала, — сказал он. — Месяц назад. Умеет разговаривать.       — Да, — согласился я. — Умеет.       Снова пауза.       — Ладно, — сказал он. Не как завершение чего-то важного, а просто — ладно. И ушёл обратно к своей стене.       Я смотрел ему вслед ровно столько, сколько понадобилось, чтобы осознать, что смотрю, после чего немедленно уставился в коврик под собой и сосредоточился на растяжке с концентрацией человека, сдающего экзамен.       Растяжка, сказал я себе. Мышцы. Физиология. Это всё.       Из зала я вышел через пятнадцать минут.       По дороге домой позвонила Ми Рэ. Я ответил и первые тридцать секунд просто шёл и слушал её голос — она рассказывала что-то про практику на медицинском, — и почему-то именно это помогло голове немного остановиться.       — Ты слушаешь? — спросила она.       — Слушаю.       — Ты молчишь.       — Я слушаю молча. Это называется внимательность.       — Это называется ты думаешь о чём-то другом.       — Ми Рэ, ты медик, а не психолог.       — Это моя семья, а не пациент. Лицензия не нужна.       Я засмеялся. Она засмеялась тоже — коротко, но по-настоящему.       — Всё нормально, — сказал я.       — Знаю, — сказала она. — Просто звоню.       — Хорошо, что звонишь.       Мы поговорили ещё немного. Она вешала трубку со своим обычным «ешь нормально», я шёл домой и думал о том, что у меня хорошая сестра.       И о том, что надо прекратить думать о том, о чём я думаю.       И о том, что «прекратить думать» — это не решение, потому что нельзя прекратить думать усилием воли. Это работает примерно так же, как «не думай о белом медведе» — мгновенно производит белого медведя.       Мне нужен был план.

***

      План — это слово, которое в нашей с Джухуном переписке появилось в четверг вечером совершенно случайно и при обстоятельствах, которые я сейчас оцениваю как «предпосылки к чему-то, о чём я потом пожалею».       Мы с Джухуном переписываемся. Это, возможно, требует пояснения — мы не друзья в обычном смысле слова, мы из разных залов, и при публичном взаимодействии соблюдаем ту нейтральную дистанцию, которую соблюдают профессиональные соперники. Но несколько лет назад, на каком-то совместном мероприятии, мы оказались в одной ситуации, которая была одновременно абсурдной и сближающей — организаторы посадили нас за один стол и забыли сообщить остальным участникам, что это разные лагеря, так что два часа нам пришлось существовать в странном пузыре нейтралитета. Джухун сделал язвительный комментарий про организаторов. Я оценил. Мы нашли общий язык на почве одинакового отношения к ряду вещей.       С тех пор иногда списываемся. Не часто. По делу или около.       В четверг он написал первым:       Джухун: Мартин сегодня снова улыбался на общей тренировке       Я смотрел на это сообщение секунд пять.       Вы: И что       Джухун: Ничего. Просто. Информирую       Вы: Зачем       Джухун: Не знаю. Бывает       Я убрал телефон. Потом взял обратно.       Вы: Конхо был в университетском зале в среду       Пауза с его стороны. Долгая — минуты три.       Джухун: Знаю. Он сказал       Это был интересный факт. Значит, Конхо упомянул. Просто так, видимо — был в зале, там был Сонхён — или не просто так, это уже интерпретация, которой я не делаю.       Поговорили? — написал Джухун.       Вы: Немного       Джухун: О чём       Вы: О Хаён. О растяжке       Долгая пауза.       Джухун: О растяжке       Вы: Не делай интонацию. Это была растяжка после съёмки       Джухун: Я не делаю интонацию. Я пишу текстом, тут нет интонации       Вы: У тебя есть интонация в тексте       Джухун: Это талант       Я засмеялся. Против воли, но засмеялся.       Вы: Джухун       Джухун: Что       Я смотрел на экран. Думал, что написать. Потом написал:       Вы: Мне нужен план       Долгая пауза.       Джухун: Какого рода план       Вы: Любого рода. Мне нужно перестать думать о вещах, о которых я думаю       Джухун: Это очень конкретно       Вы: Ты понял       Пауза.       Да, — написал он наконец. — Понял       Вы: И?       Джухун: И мне тоже нужен план       Я смотрел на это сообщение. Потом смотрел ещё. Потом написал:       Вы: Встретимся?       Джухун: Завтра после тренировки. Нейтральная территория       Вы: Хорошо       Я убрал телефон. Лёг на диван. Смотрел в потолок.       У нас с Джухуном будет план. Это разумно. Это правильно. Нам обоим нужна ясность, и ясность достигается через действие, а не через лежание на диване и анализ спаррингов в голове по ночам.       Это хорошее решение.       Это совершенно точно хорошее решение, сказал я себе.       Потолок промолчал. Как и всегда — молча и без возражений.       Я бы предпочёл, чтобы кто-нибудь возразил.

***

продолжение следует..