глава шестая
8 апреля 2026 г., 18:41
***
Декабрь в городе — это особый вид существования. Не зима в романтическом смысле, не снег и огни, а именно декабрь: серый, плотный, с тем ощущением конца года, которое давит на людей по-разному. Кто-то подводит итоги. Кто-то избегает их подводить. Кто-то делает вид, что никаких итогов нет и год просто продолжается, просто с другой цифрой в конце. Я был из третьей категории. У меня были тренировки, учёба, два рекламных контракта с декабрьскими съёмками и одно интервью для ежегодного спортивного рейтинга, в котором меня поставили на четвёртое место в юниорской категории. Четвёртое. Ли Джон сказал, что это хороший результат для восемнадцати лет. Я сказал, что мне нужно третье. Он сказал «в следующем сезоне». Я сказал «в этом сезоне было третье место, просто они не увидели». Он посмотрел на меня взглядом человека, который слышал это уже несколько раз и каждый раз реагирует с одинаковым профессиональным терпением. Конхо был на втором. Это я тоже знал. Прочитал рейтинг один раз, закрыл, не возвращался. Ладно. Три раза. Но с нейтральным выражением лица.***
В первую неделю декабря у нас с Соён было что-то, что можно назвать ужином, если быть точным, или «мы оказались в одном месте в одно время и решили поесть», если быть честным. Она написала в среду — предложила встретиться, потому что у неё было что-то смешное про университет, что хотела рассказать вживую. Я согласился. Мы встретились в небольшом месте недалеко от её корпуса. Она рассказала историю про преподавателя на кафедре, который перепутал её с другой студенткой и полсеместра ставил ей оценки не в ту зачётку. История была действительно смешная — она рассказывала хорошо, с деталями и без преувеличений, которые убивают смешное. Я смеялся. Это было приятно. Потом мы разговаривали про декабрьские соревнования — у неё был финальный старт года через три недели, она немного нервничала, не показывала, но было видно. Я знал это ощущение изнутри. — Ты как справляешься с этим? — спросила она. — С тем, что ждёшь важного боя. — Режим, — сказал я. — Когда каждый день расписан — голова не успевает придумать, чего бояться. — А если успевает? — Тогда напоминаю себе, что бояться некогда. Расписание. Она засмеялась. Потом сказала серьёзнее: — Ты правда так это устроил? Что страха просто нет? Я думал секунду. Честный вопрос заслуживает честного ответа. — Страх есть, — сказал я. — Просто он выглядит по-другому. Не «я боюсь» в классическом смысле — а что-то острое, что заставляет думать быстрее и работать точнее. Это полезный страх. — Полезный страх, — повторила она. — Хорошая формулировка. — Ли Санхи бы одобрила. — Ты реально слушаешь её лекции. — Я слушаю всё. Я просто не всегда выгляжу так. Она посмотрела на меня с тем взглядом — тем рентгеновским, который у неё есть, — и сказала: — Ты сложнее, чем выглядишь. — Это говорят все умные люди про всех людей с хорошим лицом, — сказал я. Она снова засмеялась. И я засмеялся тоже. Ужин получился хорошим. Я возвращался домой и думал о том, что мне было хорошо — по-настоящему, без усилий, просто хорошо рядом с ней. Что она умная и тёплая и умеет разговаривать так, что тебе хочется отвечать. Это был важный момент — потому что я думал об этом. Именно об этом. До самого дома. И это тоже, если подумать, было важно — не то, что после, а то, что во время. Я думал об этом до самого дома. Именно об этом. Ладно, почти до самого дома. Оставшиеся три минуты — не считаются.***
В середине декабря позвонил Ли Джон. Это был рядовой звонок с рядовой повесткой — предстоящие мероприятия, рекламные даты, пара вопросов по контракту с одним из спонсоров. Я отвечал, записывал, кивал в телефон, что бессмысленно, но рефлекторно. В конце — уже почти прощаясь — Ли Джон сказал: — Видел вчерашний материал в «Спортивной линии»? — Какой именно? — Про юниорские результаты года. Большой разворот, несколько имён. Ты там тоже. — Читал. — Там ещё были фотографии. С банкета после турнира. Я вспомнил банкет. Субботний вечер, длинный стол, костюм, который я хотел снять через полчаса после надевания. Фотографы были — аккредитованные, это стандарт. — И что? — спросил я. — Ничего. Просто хорошие фотографии. — Пауза. — У Конхо там хорошая фотография. Разворот. — Рад за него, — сказал я. — Угу, — сказал Ли Джон. — Ладно, до пятницы. Он повесил трубку. Я подождал примерно четыре минуты. Потом нашёл материал в «Спортивной линии». Материал был большой — несколько страниц про юниорский сезон, итоги, результаты, цитаты. Фотографии с банкета — хорошие, профессиональные. Я нашёл свою: стою, разговариваю с кем-то, взгляд немного в сторону. Нормальная фотография. Рабочая. Потом нашёл разворот с Конхо. Фотография была хорошей — я признаю это объективно, как факт без оценочного суждения. Он стоял у окна, три четверти оборота, с тем лёгким наклоном головы, который у него бывает, когда слушает. Свет падал правильно. Фотограф поймал что-то живое — не постановочное, а настоящее. Я закрыл статью. Открыл обратно. Закрыл. Пошёл на кухню, налил воды, вернулся. Открывать не стал. Это называется прогресс.***
Новый год наступил так, как наступают все новые годы в нашей среде — с праздничными нарядами, официальными появлениями на двух мероприятиях подряд и ощущением, что год сменился календарно, но внутри всё то же самое. Это нормально. Внутреннее не меняется по числам. Январь принёс с собой новый тренировочный цикл, пересмотр контрактов и один разговор с матерью, который я не планировал, но который случился. Она позвонила в воскресенье — что само по себе необычно, воскресенье она считает личным временем и не тратит его на звонки без повода. Значит, был повод. — Ты как? — спросила она. Прямо, без предисловий. Это её стиль. — Нормально, — сказал я. Это мой стиль. — Ми Рэ говорит, ты похудел. — Я в режиме питания. Это нормально. — Ми Рэ говорит, что похудел не от режима. — Ми Рэ медик второго курса, — сказал я. — Пусть не ставит диагнозы по телефону. Мать помолчала. Это была та особая пауза, которая у неё означает «я слышу тебя, я не согласна с тобой, и я сейчас решаю, стоит ли объяснять почему». Обычно она решает объяснять. — Сонхён, — сказала она. — Ты знаешь, что я не вмешиваюсь в твои дела. — Знаю. — Это принцип, а не безразличие. — Я знаю, мама. — Поэтому я просто спрошу одну вещь и не буду развивать тему. Можно? — Можно. — У тебя всё хорошо? Я стоял посреди своей квартиры с телефоном в руке и смотрел в окно на январскую улицу. Серую. Тихую. Очень пустую для воскресенья. — Да, — сказал я. — Хорошо, — сказала она. — Приедь как-нибудь поешь нормально. — Приеду. — Не через месяц. — Скоро. — Хорошо. — Пауза. — Ты молодец, Сонхён. Я имею в виду в целом. Не только бокс. Это она тоже говорит иногда. Без повода и контекста. Просто говорит. Мне каждый раз немного сложно с этим — не потому что неприятно, а потому что слишком приятно, и я не знаю, что с этим делать правильно. — Спасибо, мама, — сказал я. — Ешь нормально. Она повесила трубку. Я ещё некоторое время стоял у окна. Потом пошёл есть — нормально, насколько это возможно в воскресенье с режимом питания.***
В конце января произошло то, что Джухун в нашей переписке обозначил одним словом, что само по себе красноречиво, потому что Джухун не из тех, кто тратит лишние слова. Слово было: видел? Я ответил: что Он прислал ссылку. Это была страница в спортивном медиа — небольшая заметка, не главная новость, скорее рубрика светской хроники, которую такие издания ведут потому, что людям интересна жизнь спортсменов за рамками ринга. Фотография. Короткий текст. Фотография была сделана на каком-то мероприятии — я не знал каком, не следил. Конхо стоял у входа в какое-то здание — ресторан, судя по виду, — в пальто, руки в карманах. Рядом с ним стояла девушка. Невысокая, с тёмными волосами, хорошо одетая. Они смотрели в сторону, не в камеру — фотограф поймал момент. Подпись: «Ан Конхо замечен в компании. Подробности — ниже». Ниже было три абзаца ни о чём — «источники сообщают», «пресс-служба не комментирует», «молодой боксёр всё активнее появляется в публичном пространстве за пределами спорта». Имя девушки — Чхве Юна, модельное агентство, двадцать лет. Краткая справка. Я прочитал. Закрыл ссылку. Написал Джухуну: и что Долгая пауза. Джухун: ничего. просто видел хорошо что сообщил, написал я. всегда пожалуйста, ответил он. Потом через минуту: ты в порядке? да, написал я. хорошо, написал он. Потом: я тоже я не спрашивал, написал я. Джухун: на всякий случай Я убрал телефон. Лёг на диван. Смотрел в потолок. Потолок был тот же — белый, безмолвный, профессиональный собеседник. Я подумал о том, что это ничего не значит. Одна фотография. Медиа делают из ничего что-то, это их работа. Пресс-служба не комментирует — значит, скорее всего просто случайное появление в одном месте, которое кто-то сфотографировал. Я подумал об этом убедительно и методично. Потом встал. Пошёл на вечернюю тренировку. Работал хорошо. Пак Чхоль сказал «хорошо». Я кивнул. Дома снова лёг на диван. Снова потолок. Это ничего не значит, сказал я потолку. Потолок согласился. Я заснул.***
Вторая фотография появилась через две недели. Её прислала Хаён — не со ссылкой, а просто: увидела в рекомендациях. Это был её способ. Хаён не добавляет лишнего. Она просто обозначает, что видела, и даёт тебе возможность самому решить, что с этим делать. Я нашёл сам. На этот раз это была не случайная фотография у ресторана. Это был официальный выход — какое-то культурное мероприятие, галерея или премьера, я не разобрал по фону. Конхо в тёмном пиджаке, рядом — та же девушка, Чхве Юна. Теперь они смотрели в камеру. Не обнимались, не держались за руки — просто стояли рядом, в кадре, оба смотрели прямо. Профессионально. Как люди, которые знают, что их фотографируют, и приняли это как факт. Подпись под фотографией была уже другой: Ан Конхо и Чхве Юна — новая пара спортивного сезона? Вопросительный знак. Медиа любят вопросительные знаки — это способ сообщить что-то, не беря ответственность за то, что сообщаешь. Я прочитал. Закрыл. Открыл. Закрыл. Вы: видел. спасибо. Хаён: сонхён. Вы: хаён. Пауза. Хаён: приходи в кафе завтра если можешь хорошо, ответил я.***
В кафе мы сидели за обычным столиком — она с ноутбуком, который она открыла и закрыла сразу же при моём появлении, что означало, что ноутбук был предлогом, а не целью. Кофе. Декабрьский серый свет в окне, который в январе становится ещё серее и ещё ниже. — Ты как? — спросила она. — Нормально. Ты спрашивала вчера. — Вчера спрашивала в переписке. Сейчас спрашиваю вживую. — Разница? — Большая, — сказала она просто. Я посмотрел на неё. Хаён смотрела на меня с тем выражением, которое у неё означает «я не собираюсь делать вид, что не вижу того, что вижу». Это не агрессивное выражение. Скорее — спокойное и честное, как она сама. — Это фотография, — сказал я. — Медиа делают материал из фотографии. Это их работа. — Я знаю, что это их работа. — Пресс-служба не комментирует. — Знаю. — Значит, скорее всего это просто публичное появление, которое кто-то.. — Сонхён, — сказала она. Я замолчал. Она взяла свою чашку. Посмотрела в неё. Потом сказала — не как вопрос: — Ты злишься. — Я не злюсь. — Ты держишь чашку так, будто она тебя лично обидела. Я посмотрел на свою руку. Хватка была, пожалуй, избыточной для кофейной чашки. Я расслабил пальцы. — Я просто думаю, — сказал я. — О чём? — О том, что это не имеет ко мне никакого отношения. — Согласна, — сказала Хаён. — Не имеет. — И я нормально. — Согласна. — Мы с ним из разных залов. Это профессиональное соперничество. Его личная жизнь.. — Сонхён. — Что. — Ты не должен мне объяснять, — сказала она тихо и прямо. — Я не спрашиваю. Я просто сижу рядом. Молчание. За окном — улица, прохожие, январь. — Ты хорошая, — сказал я. Это вышло неловко — не потому что неправда, а потому что я не привык говорить такие вещи прямо. — Знаю, — сказала Хаён. И — неожиданно — улыбнулась. Коротко, тепло. — Ты тоже. Просто иногда очень сложный. — Это характер. — Это характер, — согласилась она. Мы допили кофе. Говорили о другом — про её материал, который шёл в студенческое издание, про чью-то диссертацию на кафедре, про январскую сессию. Это было хорошо — нейтральное, спокойное, без веса. Когда я уходил, она сказала: — Если что — пиши. — Напишу, — сказал я. — Не если что в смысле катастрофы. Просто вообще. — Понял. — Хорошо. Я вышел на улицу. Было холодно. Январь в городе пахнет по-особому — сухим воздухом и чем-то металлическим. Я шёл домой и думал о том, что мне повезло — с Мартином, с Ми Рэ, с Хаён. Люди вокруг меня лучше, чем я, наверное, заслуживаю при своём характере. Потом я думал о том, что мне не должно быть никакого дела до фотографии. Потом думал о том, что мне всё равно было дело. Потом перестал думать — методично и сознательно, с той дисциплиной, которую я нарабатываю девять лет. Думать о боксе. О следующей тренировке. О технике, которую хочу доработать. Это работало. Приблизительно.***
Третья фотография появилась в феврале. Я уже не считал — она просто появилась, как появляются вещи, которые ты перестал активно отслеживать, но периферийно всё равно замечаешь. На этот раз это был не спортивный медиа. Это была светская хроника в одном из глянцевых онлайн-изданий — то, что раньше называли таблоидами, теперь называют инфотейнмент. Фотография с какого-то закрытого вечера — тёмный фон, хорошее освещение, несколько известных лиц в кадре. Конхо и Чхве Юна стояли чуть в стороне от основной группы, она что-то говорила ему, он слушал. На этот раз — его рука на её плече. Лёгко, ненадолго, это был один кадр из многих, но кто-то поймал именно этот. Подпись была уже без вопросительного знака: Ан Конхо и Чхве Юна — красивая пара на вечере фонда. Я прочитал это утром в понедельник, за завтраком, случайно — телефон лежал рядом, что-то мелькнуло в ленте. Я убрал телефон. Доел завтрак. Собрался на тренировку. Тренировка была хорошей. Пак Чхоль ничего не сказал — ни «хорошо», ни «работай лучше». Просто кивнул в конце, что у него означает «нормально». Нормально меня устраивало. После тренировки Мартин шёл рядом, и мы молчали — это такое молчание, которое между нами бывает, когда оба думают о своём и при этом хорошо рядом с другим. Потом он сказал: — Видел. — Знаю, что видел. — И? — И ничего, — сказал я. — Это его жизнь. — Да, — согласился Мартин. — У него контракты, публичный образ, менеджеры строят это всё. Появиться с кем-то на вечере — это часть работы. — Возможно, — сказал Мартин. — Или не часть работы, — продолжил я, потому что начал и теперь не мог остановиться с той особой инерцией, которая бывает, когда долго молчал. — Возможно, она ему нравится. Это тоже вполне возможно. Он человек, у него есть жизнь, это нормально. — Да, — сказал Мартин. — И мне всё равно. — Конечно. — Нет, правда. — Я знаю, что правда, — сказал Мартин, и интонация у него была такая, что я не смог понять, верит он мне или нет, что само по себе было ответом. Я замолчал. Мы шли дальше. — Мартин, — сказал я. — Что? — Не надо ничего говорить. — Я ничего не говорю. — Ты думаешь громко. — Это невозможно физически. — У тебя возможно. Он засмеялся — коротко, тепло. И ничего не сказал. Это было правильно.***
Первое личное пересечение после фотографий случилось в конце февраля — совместная рекламная съёмка, которую организовал общий спонсор, контракты с которым были у обоих залов. Это бывало раньше. Это нейтральная территория — мы оба работаем, есть задача, есть фотограф, есть результат. Личного ноль. Я об этом знал заранее. Ли Джон сообщил за неделю, и я провёл эту неделю в режиме человека, которому совершенно всё равно и который поэтому думает об этом ровно ноль раз. Ладно. Умеренное количество раз. Сопоставимое с нормой. Студия была та же, что в декабре — Ким Юджин снова за камерой, что мне понравилось: знакомый человек, понятный формат. Я пришёл вовремя. Мартин — раньше, как обычно. Они пришли через десять минут. Джеймс — который тоже был в контракте с этим спонсором — и Конхо. Джеймс вошёл первым. Увидел нас, широко улыбнулся, развёл руками: — Сонхён. Мартин. Давно не снимались вместе в одной студии. — Пол года, — сказал Мартин. — Целая эпоха, — сказал Джеймс. Он всегда так — немного театрально, но искренне, и это сочетание обезоруживает. — Выглядите хорошо. Режим идёт. — Тебе тоже, — сказал Мартин. Конхо вошёл следом. Остановился у входа, осмотрел студию — быстро, профессионально, как оценивают пространство. Потом — нас. — Мартин, — сказал он. — Конхо, — ответил Мартин. — Сонхён. — Конхо. Это был наш полный обмен приветствиями. Нейтральный. Правильный. Всё по регламенту. Съёмка началась. Ким Юджин объяснил концепцию — спортивная линия бренда, нужны живые кадры, ничего постановочного, работайте естественно. Нас разбили на пары и группы по задачам. Первый блок — Мартин и Джеймс, у них была совместная реклама отдельного продукта. Мы с Конхо ждали. Это была ситуация, которую я не просчитал — не тактически, а в смысле физического существования в одном пространстве без задачи. На мероприятиях есть люди, контекст, поводы смотреть в другую сторону. На съёмке в ожидании — студия, стулья, кофе на столе и два человека, которым нечего делать двадцать минут. Я взял кофе. Смотрел, как Мартин и Джеймс работают с фотографом. Конхо стоял в нескольких шагах — тоже с кофе, тоже смотрел. Молчание было нейтральным. Рабочим. Мы оба умеем молчать, это не проблема. Потом он сказал — не поворачиваясь, просто в пространство: — Хорошо поработал на турнире в ноябре. Я посмотрел на него. — Смотрел финал, — добавил он. — Запись. Второй раунд был хорошим. — Ты смотрел запись, — сказал я. — Профессиональный интерес. Эта формулировка. Снова эта формулировка — зеркало той, что мы оба произносили на пресс-конференции. — Второй раунд был нестабильным, — сказал я. — В третьем я злился. — Заметно было. — Пауза. — Ты всегда злишься, когда пропускаешь. — Это недостаток. — Это честно, — сказал он. — Злость видно. Некоторые прячут лучше, но это не значит, что её нет. Я посмотрел на него. Это было — неожиданно. Конхо редко говорит что-то, что похоже на… не то что поддержку, но на понимание. Обычно это острее, короче, с тем слоем иронии, который у нас обоих есть. — А ты злишься? — спросил я. — Да, — сказал он без паузы. — Не заметно. — Я работаю с этим дольше, — сказал он просто. Не как хвастовство. Как факт. Мы оба смотрели на Мартина и Джеймса. Ким Юджин что-то говорил им, менял угол, Мартин улыбался — разумеется. Джеймс изображал серьёзность, что у него получалось ровно три секунды, после чего он снова начинал смеяться. Ким Юджин, судя по виду, принял это как рабочее условие. — Следующий сезон сложнее будет, — сказал Конхо. — Знаю. — Наши весовые категории разошлись. Официальных боёв между нами больше не будет. Я знал это. Это было решено ещё в конце прошлого сезона — я легче, мы не пересекаемся по регламенту. Это объективный факт спортивной системы, к которому я относился как к объективному факту спортивной системы. — Знаю, — сказал я. — Спарринги, если организуют, — отдельно. — Да. Молчание. — Жаль, — сказал он. Тихо. Без интонации, которую можно прочитать. Я посмотрел на него. Он смотрел прямо вперёд — на Мартина и Джеймса, на студию, куда-то в точку между ними. — Жаль, — согласился я. Мы не посмотрели друг на друга в этот момент. Просто стояли рядом и говорили в пространство перед собой. Это было как разговор двух людей, которые точно знают, что говорят, и одновременно договорились не уточнять. Потом Ким Юджин позвал нас — наш черёд. Мы оба поставили кофе. Вышли на площадку. Съёмка с нами двоими продолжалась минут сорок. Ким Юджин хотел живые кадры — движение, взаимодействие, что-то настоящее. Это означало, что мы работали близко — ближе, чем на мероприятиях, где есть дистанция и контекст. В какой-то момент Ким Юджин попросил нас встать плечом к плечу, чуть повёрнутыми — как будто разговариваете о чём-то серьёзном. Мы встали. Конхо был рядом — не вплотную, но близко, тем своим способом занимать пространство, который я знаю и который меня когда-то раздражал, а теперь просто — знаком. Как что-то, к чему привыкаешь не потому что хочешь, а потому что оно есть. — Отлично, — сказал Ким Юджин. — Вот это именно то, что нужно. Я не спросил, что именно.***
Через неделю после съёмки в наших отношениях с Конхо — которые не были отношениями, просто взаимным профессиональным существованием в одной среде — что-то изменилось. Я бы не назвал это событием. Скорее — отсутствием события. Он перестал отвечать. Не буквально перестал — мы не переписывались регулярно, у нас не было общего чата, и в этом смысле «перестал отвечать» звучит странно. Но у нас был определённый негласный порядок вещей: на совместных мероприятиях — несколько слов, иногда острых, всегда точных. На съёмках — рабочее взаимодействие с тем лёгким электрическим зарядом, который я давно перестал игнорировать и просто принял как данность. На пресс-конференциях — взгляды через стол, которые оба делали вид, что не замечают. Это всё просто — перестало. Не резко. Постепенно. Как когда температура снижается на градус в день — ты не замечаешь каждый день отдельно, а потом в какой-то момент понимаешь, что холодно. На совместном медиа-мероприятии в марте — спортивный бренд пригласил несколько лиц для продвижения нового сезона, нас было человек десять в одном зале — Конхо прошёл мимо меня дважды. Мимо. Не «здравствуй» и не взгляд-через-пространство. Просто — мимо. Как мимо незнакомого человека, которого ты видишь первый раз. Я стоял с кофе и смотрел, как он уходит к другой группе людей, и думал: может, не заметил. Большой зал. Много людей. Второй раз тоже не заметил. После мероприятия я написал Джухуну: что-то случилось? Ответ пришёл утром следующего дня — что для Джухуна, который обычно отвечает быстро, было уже ответом само по себе. не знаю, написал он. Вы: он что-то сказал? Джухун: нет Вы: джухун Джухун: сонхён Вы: что происходит Долгая пауза. Очень долгая. Джухун: ничего. он просто стал другим в последнее время. я тоже не понимаю Вы: другим как? Джухун: закрытым. мартин тоже заметил? Вы: не говорил мартину понятно, написал Джухун. Потом: может пройдёт может, написал я. Не прошло.***
Март принёс с собой несколько пересечений — турнирный сезон начинался, значит, пресс-конференции, жеребьёвки, предсезонные мероприятия, где оба зала появлялись в одном пространстве. Я наблюдал. Это было несложно — наблюдать, не показывая, что наблюдаешь, я умею. Конхо на мероприятиях существовал в привычном режиме: говорил с нужными людьми, отвечал на вопросы, держал ту профессиональную дистанцию, которую все держат на официальных выходах. Это было нормально. Ненормально было то, что эта дистанция теперь распространялась и на меня. Раньше — в кулуарах, в коридорах, в нейтральных точках мероприятий — между нами всегда было что-то. Острое, неудобное, с тем зарядом, который я не называл по имени, но который был. Теперь его не было. Теперь он смотрел сквозь меня — не злобно, не демонстративно. Просто как сквозь человека, который не занимает особого места в пространстве его внимания. Это было — и я признаю это с той честностью, которую практикую исключительно перед собой и исключительно в темноте — хуже острого и неудобного. Острое хотя бы означает, что ты есть. Пустота означает что-то другое, и я не хотел думать, что именно. На одной из предсезонных пресс-конференций — середина марта, большой зал, несколько залов и несколько весовых — журналист снова задал вопрос про «противостояние двух звёзд». Это был новый журналист или старый с короткой памятью, потому что это был стандартный вопрос, который нам задавали уже несколько лет. — Ом Сонхён, ваше мнение об Ан Конхо в новом сезоне? Я собрался с ответом. Стандартный, профессиональный. — Сильный боксёр, — сказал я. — Стабильно работает. Интересно смотреть. — Ан Конхо? Конхо сидел через стол. Он посмотрел на журналиста — не на меня. — Ом Сонхён в своей категории, — сказал он. — Его достижения говорят сами за себя. Это было вежливо. Правильно. Нейтрально. И совершенно не похоже на то, как мы разговаривали раньше. Ни острого слова, ни той лёгкой войны в словах, которая всегда была нашим способом существовать в общем пространстве. Просто — вежливо. Как про кого-то, кого уважаешь в принципе, но не думаешь о нём особенно. Журналист был доволен. Ли Джон у стены был доволен. Всё прошло гладко. Я сидел с ровным лицом и думал о том, что «его достижения говорят сами за себя» — это очень хорошая фраза, если ты хочешь сказать ничего.***
После пресс-конференции — традиционный выход на кофе, несколько человек остались поговорить, Ли Джон с коллегами из других залов, Мартин с Джеймсом. Я стоял у стойки и ждал заказ, и в этот момент рядом оказался Чо Мунхи — тренер Конхо, которого я знал заочно и несколько раз встречал лично. — Сонхён, — сказал он. По-простому, без лишнего. — Чо Мунхи, — сказал я. — Хорошая пресс-конференция была. — Да. — Вы всегда интересно говорите. — Он взял свой кофе. Посмотрел на меня — спокойно, профессионально. У тренеров такого уровня взгляд похожий: они привыкли смотреть на людей как на работу. — Ты хорошо вырос за год. Технически. — Спасибо, — сказал я. — Пак Чхоль работает. — Да. И ты работаешь. Это заметно. Он ушёл. Я стоял с кофе и думал об этом странном разговоре — нейтральном, добродушном, без подтекста. Тренер другого зала говорит «хорошо вырос». Это была, наверное, просто профессиональная вежливость. И всё же. Я посмотрел в зал. Конхо стоял у дальней стены — с кем-то разговаривал, не смотрел в мою сторону. Рядом — Чхве Юна. Она пришла на пресс-конференцию? Нет, не было. Значит, встретились после. Она что-то говорила, он слушал с тем наклоном головы, который я знаю. Я отвернулся. Взял кофе. Нашёл Мартина. — Поедем? — спросил я. Мартин посмотрел на меня — быстро, точно. — Поедем, — сказал он.***
В апреле план начал трещать. Не рушиться — именно трещать. Маленькие надломы в местах, которые казались крепкими. Первый надлом: Соён написала в начале апреля и сказала, что ей нравится со мной разговаривать, но она чувствует — аккуратно, честно, как умеет — что я немного далеко. Не физически. Просто — далеко. Она не требовала ничего и не давила. Она просто сказала честно, что замечает. Я прочитал это и сидел с телефоном долго. Потому что она была права. Я был далеко — не от неё конкретно, а вообще. Я разговаривал с ней, мне с ней было хорошо, я ценил её — это всё правда. Но «далеко» — тоже правда. Я не мог дать ей то, что она имела в виду, не потому что не хотел, а потому что это место было занято чем-то, что я не называл по имени, и это нечестно — по отношению к ней. Я написал ей. Долго. Несколько версий — потом стёр всё и написал честно: что она права, что мне с ней хорошо и что я ценю её, что это не про неё, а про меня, и что мне жаль, что я не могу быть здесь так, как нужно. Она ответила через час: Я поняла. Спасибо за честность. Ты хороший человек, Сонхён, просто сложный. Это была точная характеристика. Хаён тоже так говорила. Значит, правда. Второй надлом: Джухун написал в середине апреля ночью — что само по себе необычно, потому что Джухун ночью не пишет. Джухун: я облажался Я позвонил сразу. — Что случилось? Пауза. Такая, которая бывает, когда человек решает, сколько говорить. — Мартин спросил, — сказал Джухун наконец. — Напрямую. Мы были после тренировки — я был в зале, он там оказался, мы разговаривали, и он спросил. — Что спросил. — Всё. — Голос у Джухуна был ровным, но ровность была нарочитой — я слышал. — Он спросил, что происходит. Почему я стал другим. Почему держусь на расстоянии. — И ты? Долгая пауза. — Я не ответил. — Пауза. — То есть я ответил «всё нормально». Но он не поверил. И я видел, что не поверил. И он видел, что я вижу. Я молчал. — Сонхён, — сказал Джухун. — Я не знаю, что делаю. — Ты выполняешь план, — сказал я. — План не работает, — сказал Джухун. — Я думал, что если не давать этому места, оно уйдёт. Но оно не уходит. Оно просто давит изнутри, и теперь ещё Мартин смотрит на меня так, будто я его обидел, а я не хотел его обижать. Я слушал. Это было — точно про меня тоже, просто Джухун сказал вслух то, что я держал в голове в виде ощущения без слов. — Джухун, — сказал я. — Что. — Мы оба идиоты. — Я это уже говорил. — Я не согласился тогда, теперь говорю сам. — Разница небольшая. — Принципиальная. Он засмеялся — тихо, без особого веселья, но всё-таки. — Что делать? — спросил он. — Не знаю, — сказал я честно. — Но план точно не работает. По крайней мере, не так, как мы думали. — Хороший вывод. Полезный. — Я работаю над этим. Мы поговорили ещё немного. Он повесил трубку первым. Я лежал в темноте и думал о том, что мы с Джухуном два месяца назад решили, что знаем, что делаем, и провели эти два месяца, последовательно доказывая обратное. Восемнадцать лет. Подростковый максимализм во всей красе.***
Фотография появилась в третью неделю апреля. Не та, которую я ожидал. Я не ожидал никакой фотографии — я вообще не думал о фотографиях, у меня были тренировки, весенний сезон начинался, голова была занята. Хаён прислала сообщение в одиннадцать вечера. Без текста — просто ссылка. Я открыл. Это был небольшой спортивный блог, который вёл кто-то из медийной среды — не крупное издание, просто человек с аудиторией и привычкой фотографировать всё вокруг. Подборка «видел на неделе» — несколько снимков с разных мест, случайных, неофициальных. Среди них — фотография у кофейни. Я знал эту кофейню. Минута. Та самая, где мы с Джухуном придумывали план. На фотографии — я. И Соён рядом. Мы выходили — это был один из наших ужинов, ещё в феврале, когда всё было хорошо и не требовало определений. Она что-то говорила мне, я смотрел на неё — и смеялся. По-настоящему смеялся, с тем выражением, которое не контролируешь, потому что не ждёшь камеры. Мы не знали, что нас фотографировали. Подпись была лёгкой, без претензии: Ом Сонхён замечен в хорошей компании. Кто она? Я закрыл ссылку. Открыл. Посмотрел на фотографию ещё раз. Мы оба на ней выглядели — хорошо. Живо. Это было настоящим моментом, не постановкой, и именно это было видно. Я написал Хаён: не знал. знаю, ответила она. Потом: как ты себя чувствуешь? Вы: нормально Хаён: сонхён правда нормально, написал я. Подумал. Добавил: странно немного понимаю Потом написал Соён — предупредить, что есть фотография. Она ответила быстро: видела. всё нормально, не переживай. Спокойно. Она вообще спокойная, это одна из её хороших черт. Потом я лёг. Смотрел в потолок. Думал о фотографии — о том, как мы оба смеёмся, как это выглядит со стороны. Хорошо выглядит. Живо. И думал о том, увидит ли это кто-нибудь ещё. И ловил себя на том, что «кто-нибудь ещё» в моей голове — это очень конкретный кто-нибудь с определённым лицом и определённым способом занимать пространство. Я думал об этом. Потом перестал думать — потому что это было уже слишком честно даже для разговора с потолком. Потолок молчал. Я молчал. За окном — апрель. Тёплый, первый настоящий апрель после долгой зимы, с тем воздухом, в котором есть что-то начинающееся.***
продолжение следует..
