глава седьмая: в которой я делаю предложение, и это звучит хуже, чем есть на самом деле
8 апреля 2026 г., 23:04
***
Есть вещи, которые кажутся разумными ровно до того момента, как ты произносишь их вслух. В голове это выглядело примерно так: чёткая логика, понятные условия, взаимная выгода, никто не пострадает. Я прокручивал это несколько дней — не специально, просто мысль возвращалась, как возвращаются все мысли, которые ты не додумал до конца. Каждый раз она выглядела немного по-другому, но суть оставалась: это разумно. Это рационально. Это решает сразу несколько проблем. Потом я сел напротив Соён в кофейне и начал говорить. И примерно на третьем предложении понял, что звучу как человек, который предлагает деловое партнёрство своей знакомой, что является, возможно, одним из самых странных разговоров, которые я вёл в своей жизни. А у меня были разговоры с тренером в пять утра и интервью с журналистами, которые думали, что умнее меня. Планка была высокая. — Подожди, — сказала Соён. Я подождал. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я у неё видел впервые — не скептическим, не обиженным, а именно таким: человек, который слышит что-то неожиданное и честно пытается это обработать. — Ты предлагаешь мне, — начала она медленно, — появляться рядом с тобой публично. Как пара. Которой мы не являемся. — Технически. — Технически, — повторила она. — Хорошо. Зачем? Это был правильный вопрос. Именно с него надо было начинать, а не с трёх абзацев обоснования, которые я выдал вместо ответа на незаданный вопрос. — Несколько причин, — сказал я. — Первая — практическая. Нас уже сфотографировали вместе, материал есть, и он выглядит естественно. Медиа уже обратили внимание. Если это продолжится — у тебя будет больше видимости перед финальными соревнованиями в твоей категории. Спортивная аудитория пересекается с той, что следит за нами. Она молчала. Слушала. — Вторая причина — мне с тобой хорошо, — сказал я. Это вышло честнее, чем планировалось, потому что я не планировал говорить это именно так. — Это правда. Рядом с тобой я — просто человек, а не медийная единица с расписанием. Это редкость, и я это ценю. Я хотел бы продолжать общаться. Просто — с определённой формой, которая удобна нам обоим. — Определённой формой, — сказала она. — Да. — Ом Сонхён, — сказала она. — Ты сейчас предложил мне дружбу с публичной упаковкой. — Примерно так. — Это необычно. — Я знаю. — Большинство людей просто говорят «давай дружить», — сказала она. — Без пресс-релиза. — Я не говорю «давай дружить» обычно. — Верю. Она взяла чашку. Посмотрела в неё. Потом снова на меня — прямо, с той точностью, которая у неё всегда. — Ты честный человек, — сказала она наконец. — Это я про тебя знаю точно. Поэтому спрошу честно: тебе нужна эта форма потому что — зачем именно? Я думал секунду. Честный вопрос заслуживает честного ответа, даже если честный ответ неудобен. — Потому что проще, — сказал я. — Когда есть форма — меньше вопросов. От других людей и от себя. Это было достаточно честно. Не полностью честно — полная честность звучала бы как «потому что кто-то другой стал появляться публично с кем-то другим, и это создаёт во мне реакцию, которую я предпочитаю не исследовать», но это уже больше, чем нужно для одного разговора. Соён молчала долго. Я ждал — не давил. Это её решение, и она должна принять его без моего давления. Если скажет нет, это правильно. Если скажет да — мне важно, что это её да, а не вынужденное. — Я спрошу ещё одно, — сказала она наконец. — Спрашивай. — Тебе со мной хорошо — это правда? — Правда. — Не «нормально». Хорошо. — Хорошо, — подтвердил я. — По-настоящему. Ты умная, честная, и рядом с тобой мне не надо думать о том, как выглядит то, что я говорю. Это очень мало у кого есть. Она смотрела на меня. Что-то в её лице немного изменилось — не то что потеплело, оно было тёплым, просто стало другим. Как когда человек принял решение, но ещё не сказал его вслух. — Я знаю, что ты не влюблён в меня, — сказала она. Спокойно. Без обиды — именно так, как говорит человек, который говорит факт, а не претензию. — Я это поняла раньше, чем ты сам, наверное. И я не влюблена в тебя — я скажу это тоже честно, чтобы мы оба понимали, где стоим. — Понимаю. — Но мне с тобой тоже хорошо. — Она поставила чашку. — Ты интересный человек. Сложный и иногда непроницаемый, но интересный. И я думаю, что то, что между нами есть — называй это как хочешь — настоящее. Просто другого рода. — Да, — сказал я. — Тогда я согласна, — сказала она. — Но с условием. — Каким? — Мы всегда можем остановить это. Любой из нас, в любой момент, без объяснений. Если кому-то из нас станет неудобно — мы просто говорим и заканчиваем. Без истории. — Согласен. — И второе. — Да. — Ты мне скажешь — не сейчас, потом, когда будет время и захочешь — зачем тебе на самом деле нужна эта форма. Не «проще», а настоящее зачем. Я не требую сейчас. Просто — когда-нибудь. Я смотрел на неё. — Хорошо, — сказал я. — Хорошо, — сказала она и взяла чашку обратно. — Ты понимаешь, что это самое странное соглашение, которое я заключала в своей жизни? — Я понимаю. Мне жаль. — Не жалей. — Она улыбнулась — неожиданно, легко. — Это хотя бы честно. Большинство людей делают то же самое, только не говорят вслух. — Это, возможно, самая циничная вещь, которую ты мне говорила. — Я училась у лучших. Я засмеялся. По-настоящему — с тем ощущением, что напряжение, которое копилось последние полчаса, вдруг нашло выход. Она засмеялась тоже. Мы сидели в кофейне и смеялись вместе над самым странным разговором недели, и это было — хорошо. По-настоящему хорошо, без всяких оговорок. Я это запомнил. На потом.***
Ли Джон узнал о фотографии раньше, чем я успел ему сообщить. Это меня не удивило — у него есть мониторинг медиа, это часть его работы, и работу он делает хорошо. Он позвонил в понедельник утром. — Видел материал, — сказал он. Без предисловий. — Я знаю. — Пак Соён — спринтер, университетская команда, хорошие результаты. — Это значило, что он уже всё проверил. — Вы знакомы давно? — С прошлого года. Она с факультета журналистики. — Это интересно, — сказал он. — Журналистика и спорт — хорошее пересечение с точки зрения аудитории. Я подождал. Ли Джон редко говорит то, что имеет в виду, с первого раза. Он строит к этому. — Если вы продолжаете общаться, — сказал он наконец, — и если вам обоим комфортно иногда появляться вместе — это можно оформить грамотно. Ненавязчиво. Без официальных заявлений. — Я понял тебя, — сказал я. — Я просто информирую о возможности, — сказал он. — Разумеется. — И добавлю — то, что было на фотографии, выглядело естественно. Это важно. Постановка видна сразу, а то, что видна — работает против. — Знаю. — Хорошо. — Пауза. — Это твоя личная жизнь, Сонхён. Я не вмешиваюсь. — Но информируешь. — Но информирую, — согласился он. — Это моя функция. Я вспомнил, что Мартин говорил то же самое про себя. Видимо, это что-то общее у людей, которые существуют рядом со мной и периодически указывают на то, что я предпочитаю не замечать. — Ли Джон, — сказал я. — Что? — Ты хороший менеджер. Короткая пауза. Неожиданная — Ли Джон редко молчит неожиданно. — Спасибо, — сказал он наконец. Немного иначе, чем обычно говорит. Я повесил трубку.***
Мартин узнал из второго источника — Хаён рассказала кому-то, кто рассказал Джеймсу, который написал Мартину. Это наша среда: информация движется быстро, особенно та, которую ты предпочёл бы контролировать. Он пришёл ко мне вечером — позвонил, спросил «можно зайду», я сказал «заходи». Он принёс еду — из того места с хорошим сундубу, что уже само по себе было жестом. Мы ели. Он молчал дольше обычного — по меркам Мартина, который не молчит долго, это было заметно. — Соён, — сказал он наконец. — Да. — Вы договорились о чём-то. — Да. — Могу спросить, о чём? — Можешь. Он посмотрел на меня. Ждал. — Мы будем появляться вместе иногда, — сказал я. — Публично. Это удобно нам обоим — у неё соревнования в конце сезона, ей нужна видимость, у меня — своя логика. — Своя логика, — повторил Мартин. — Да. — Сонхён. — Что. — Ты знаешь, что я не буду читать тебе лекцию. — Знаю. — И что я на твоей стороне что бы ты ни делал. — Знаю. — Поэтому я просто спрошу: тебе это нужно? Я думал секунду. По-настоящему думал — не формально. — Да, — сказал я. — По разным причинам. Но да. — И Соён согласна? — Добровольно. С условиями. Она умная. — Вижу, — сказал Мартин. — Значит, она тоже понимает, что это — форма. — Да. — И вы оба понимаете, что это форма. — Мартин. — Что? — Я слышу, что ты имеешь в виду. — Хорошо, — сказал Мартин. Поел немного. — Она хорошая? — Очень. — Ты с ней настоящий? — Да. Это, наверное, странно — но да. Мне с ней легко. Мартин кивнул. Долго, как будто что-то взвешивал. — Тогда, — сказал он, — может, форма не так важна. Если внутри — настоящее. Я посмотрел на него. — Ты всегда находишь что-то оптимистичное. — Это работа, — сказал Мартин и улыбнулся. — Кто-то должен. Мы доели. Он ушёл около десяти. Я лёг, смотрел в потолок и думал о том, что «внутри настоящее» — это правда. Мне с ней действительно легко. Мы действительно разговариваем честно. Это — настоящее. Просто это другой вид настоящего. Не тот, который давит изнутри и не даёт спать три ночи подряд. Но это тоже что-то.***
Первый совместный выход был в конце апреля — случайный на вид, что и являлось идеей. Никаких официальных мероприятий, никаких пресс-служб. Просто — мы оба пошли на закрытый просмотр документального фильма про спортивную медицину, который организовал университетский спортфак. Туда шли и так. Просто шли вместе. Хаён была на этом просмотре — разумеется, она на всём бывает. Поймала меня взглядом при входе: мы пришли с Соён, я кивнул Хаён, она кивнула нам обоим, и всё. Никакого особого момента, никаких слов. Просто констатация. Потом был ужин после — небольшой группой, несколько человек с факультета. Мы с Соён сидели рядом, как сидят люди, которым хорошо рядом. Потому что нам было хорошо рядом. Это не была игра — в этом и был смысл. Когда не играешь, это видно. Никто нас не фотографировал в тот вечер. Или фотографировали, но мы не знали. В нашей жизни граница между «нас не снимают» и «мы ещё не видели снимок» всегда размытая. Снимок появился через два дня — в том же блоге, что первый раз. Три фотографии: мы входим, мы сидим — чуть размытое, с расстояния, — мы выходим. Соён что-то говорит, я смотрю на неё и слушаю. На третьей фотографии я держу дверь. Это маленькие вещи. Незначительные. Но именно незначительность делала их весомыми — потому что это не постановка у ресторана с одинаковым выражением лиц. Это был вечер, в котором мы оба просто были. Подпись была уже с именами: «Ом Сонхён и Пак Соён. Кажется, это уже не случайность». Ли Джон написал: хорошо Хаён написала: видела. вы хорошо выглядите Ми Рэ написала: мама видела. звони ей Я позвонил матери. Она спросила «кто она» — не как допрос, а как человек, которому интересно. Я рассказал — спринтер, журналистика, умная. Мать сказала «хорошо» тем голосом, который у неё означает «я думаю, ты что-то не договариваешь, но не буду давить». Мы поговорили о другом. В конце она сказала фирменное «ешь нормально» и повесила трубку. Это была наша стандартная коммуникация. Я её ценю.***
Джухун написал в тот же день, что вышли фотографии. Джухун: видел и? — написал я. Джухун: выглядит нормально Вы: спасибо Джухун: я имею в виду — естественно. не постановочно Вы: я знаю что ты имеешь в виду Пауза. Джухун: Конхо тоже видел Я смотрел на это сообщение. Телефон лежал у меня в руке, и я смотрел на экран с тем ощущением, которое бывает, когда ожидаешь чего-то и одновременно не ожидаешь ничего конкретного, а оно всё равно задевает. и? — написал я. Джухун: ничего не сказал Вы: понятно Джухун: просто видел и молчал Вы: джухун Джухун: что Вы: зачем ты мне это рассказываешь Долгая пауза. не знаю, написал он наконец. казалось важным Вы: это не важно конечно, написал Джухун. Потом через минуту: как ты? Вы: нормально Джухун: хорошо Я убрал телефон. Лёг. Потолок. Ничего не сказал. Что это значило? Ничего не сказал — это нейтральная реакция. Профессиональная. Человек увидел фотографию, это его не касается, он промолчал. Это правильная реакция. Это именно то, что должно было произойти. Именно. Я закрыл глаза.***
Май принёс с собой плотный сезон — соревнования, тренировки, два выезда подряд, и в этом плотном расписании жить было проще. Голова занята — план, который мы с Джухуном придумали в прошлом году, работал именно так. Просто по другим причинам, чем мы думали. С Соён мы появились вместе ещё трижды — всё так же естественно, всё так же без объявлений. Один раз она пришла на мои соревнования — не как аккредитованная пресса, а просто как человек, который пришёл. Я увидел её на трибуне после боя и поймал себя на том, что это хорошо — знать, что кто-то конкретный там сидит. Не потому что это меняет что-то в бою, а просто — хорошо. Её соревнования были в мае, в другом городе. Я написал ей за день: завтра удачи. Она написала обратно: полезный страх. Я засмеялся один в квартире в одиннадцать вечера. Она выиграла бронзу. Написала мне сразу после: три. Я ответил: это много. Она прислала что-то в скобках, что у неё означало смех, и ещё что-то, что означало спасибо. Это были — хорошие вещи. Маленькие и настоящие. Медиа заметили. Не только блог — теперь и несколько спортивных изданий написали про «неожиданную пару сезона». Один материал был длиннее — с фотографиями с нескольких выходов, с короткими комментариями «источников», которые, судя по всему, были просто людьми, видевшими нас в разное время. Соён там называли «совсем другим типом» для Сонхёна — что подразумевало, что у меня был какой-то предыдущий тип, хотя его не было, но медиа не любит пустоту, они заполняют. Ли Джон сказал, что это хорошо работает. Я сказал, что рад. Он посмотрел на меня с тем взглядом, который означал «ты говоришь правильные слова, но я не уверен в интонации», и не стал развивать тему. Соён по поводу материалов написала коротко: теперь я тоже медийная единица. непривычно. Я ответил: привыкнешь. Она написала: ты циник. Я написал: я реалист. Она написала: это одно и то же. Я написал: ты начинаешь звучать как я. Она написала: боже, нет.***
Пересечение с Конхо случилось в начале июня. Я не ждал и не готовился — оно просто произошло с той случайностью, которая в нашей среде никогда не бывает полностью случайной. Общий спонсорский выход — не съёмка, а живое мероприятие: презентация нового спортивного оборудования, куда позвали несколько лиц из разных видов спорта. Большой зал, много людей, Ли Джон рядом, стандартный формат. Соён была со мной — она шла как мой плюс-один, это первый раз, когда мы появились на официальном мероприятии именно так, а не просто вместе в публичном пространстве. Это было её решение — она сама предложила, сказала «если полезно для твоего расписания, я могу». Я сказал «можешь, если хочешь». Она пришла. Они были тоже. Конхо и Чхве Юна — я увидел их сразу при входе. Юна в красном, Конхо рядом — в тёмном, с тем своим способом занимать пространство. Они разговаривали с кем-то из организаторов. Профессионально. Правильно. Соён взяла меня под локоть при входе — естественным жестом человека, который идёт с кем-то в людном месте. Это не было рассчитано. Просто так вышло. Я почувствовал, как кто-то смотрит. Повернул голову. Конхо смотрел — не в упор, краем. Этот взгляд я умею читать: когда он смотрит прямо, это одно, а когда краем — это другое. Краем — это когда не хочешь, чтобы заметили, что смотришь. Я заметил. Он отвернулся. Я тоже отвернулся. Соён что-то говорила — про зал, про людей, — я слышал её голос, отвечал, шли дальше. Всё было нормально. Внутри — совершенно не нормально, но это внутри, а внутри не считается.***
Мероприятие шло стандартно — выступления, демонстрации, фотографии с оборудованием, общение. Я делал то, что нужно. Соён рядом была хороша — она умела разговаривать с незнакомыми людьми легко и без того напряжения, которое бывает у людей, не привыкших к публичности. У неё оно было. Она держалась свободно. — Тебе комфортно? — спросил я в какой-то момент, когда мы оказались на секунду одни у стены. — Да, — сказала она. Подумала. — Немного странно — в смысле всё это вместе. Но комфортно. — Если хочешь уйти раньше.. — Не хочу. — Она улыбнулась. — Я в порядке, Сонхён. Перестань спрашивать. — Привычка. — Плохая привычка. — У меня их несколько. — Знаю, — сказала она. — Я составила список. — Длинный? — Умеренный. — Она снова улыбнулась. — Туда не попали критические пункты. Я засмеялся. Она тоже. В этот момент кто-то нас сфотографировал — я почувствовал, не увидел. У официальных мероприятий всегда есть фотографы, это стандарт. Потом эта фотография появилась в пресс-материалах события: мы оба смеёмся, Соён смотрит на меня, я на неё. Живой момент, поймали хорошо. Позже — уже дома, листая материалы — я нашёл эту фотографию и другую, из того же мероприятия, только другой фотограф: Конхо и Юна у стенда с оборудованием, оба смотрят в камеру, оба правильно. Красиво. Профессионально. Я сравнивал эти две фотографии дольше, чем следовало. Потом закрыл телефон.***
Джухун позвонил на следующий день. Не написал — позвонил, что у него означает что-то, что не помещается в текст. — Видел фотографии с вчерашнего, — сказал он. — Видел. — Вы с Соён хорошо выглядите. — Спасибо. — Естественно, — добавил он. — Это я уже говорил. Просто повторяю. — Джухун. — Что. — Ты звонишь не за этим. Пауза. — Нет, — согласился он. — Не за этим. Я ждал. — Конхо спросил про Соён, — сказал Джухун наконец. Что-то внутри меня сделало очень тихое и очень чёткое движение. Как маятник, который до этого висел неподвижно, и его кто-то задел. — Что спросил? — Кто она. Я сказал — спортсменка, знакомы с университета. Он сказал «понятно» и замолчал. — И всё? — И всё. — Пауза. — Но он спросил, Сонхён. Он не спрашивает про людей просто так. Я думал об этом секунду. Потом ещё секунду. — Может, профессиональный интерес, — сказал я. — Она университетская спортсменка. Общая среда. Молчание с той стороны. Долгое. — Может, — сказал Джухун. Голосом человека, который говорит «может» и имеет в виду «нет». — Джухун. — Что. — Ты думаешь, что это значит что-то. — Я думаю, — сказал Джухун медленно, — что человек, которому всё равно, не спрашивает. — Пауза. — Это мой опыт. С Мартином. Он мне тоже не говорит лишнего, но иногда спрашивает. И я знаю, что это значит — я просто ещё не знаю, что с этим делать. Я молчал. За окном была улица — июньская, тёплая, с тем длинным светом, который в июне бывает до самого вечера. — Джухун, — сказал я. — Что? — Мы накосячим, да? Долгая пауза. — Скорее всего, — сказал Джухун. — Вопрос в том, насколько. — Это оптимистично. — Это реалистично. Ты сам говорил — ты реалист. — Ты звучишь как Соён. — Значит, умная девушка. Мы помолчали. Это было то молчание, которое бывает между двумя людьми, когда оба думают об одном, но говорить об этом всё ещё сложно — не потому что нельзя, а потому что если скажешь, это станет более настоящим, чем тебе сейчас удобно. — Джухун, — сказал я. — Что. — Ты как? — Сложно, — сказал он. Просто. Без обиняков. Это у него редко — он обычно говорит «нормально» или острит. Когда говорит «сложно» — значит, совсем. — Мартин? — Мартин, — подтвердил он. — Он снова спрашивал. На этой неделе. Почему я держусь по-другому. Я снова сказал «нормально». Он снова не поверил. Я снова видел, что не верит. — Пауза. — Это начинает быть похоже на пытку. Только добровольную. Что делает её хуже, а не лучше. — Добровольная пытка, — повторил я. — У тебя есть формулировки лучше? — Нет. — Тогда оставим эту. Я смотрел в окно. Думал о том, что мы с Джухуном в январе сели в кофейне с очень разумным планом и очень чистыми намерениями. Думал о том, как далеко мы уехали от этой точки. — Нам надо было просто не думать об этом с самого начала, — сказал я. — Невозможно «просто не думать», — сказал Джухун. — Ты сам знаешь. — Знаю. — Тогда что? — Не знаю, — сказал я. — Честно — не знаю. Мы поговорили ещё немного, потом он повесил трубку. Я остался у окна. Конхо спросил про Соён. Человек, которому всё равно, не спрашивает. Это Джухун сказал. Это — слова человека, который сам находится в той же ситуации, только с другой стороны. Его слова весят. Я думал об этом. Потом думал о том, что это ничего не меняет. Мы из разных залов. Между нами — профессиональное противостояние, которое никуда не делось. Он появляется публично с Чхве Юной. Я появляюсь публично с Соён. Всё логично. Всё по форме. Форма. Мартин говорил, что если внутри настоящее — форма не так важна. Что, если внутри — тоже форма? Я отошёл от окна. Пошёл на кухню. Налил воды. Не ответил на этот вопрос. Это было бы слишком много на один июньский вечер.***
Последнее пересечение в июне случилось на совместной пресс-конференции перед летним турниром — стандартная процедура, несколько залов, несколько весовых, журналисты с заготовленными вопросами. Мы сидели по разные стороны стола. Как всегда. Это было привычно. Непривычно было то, что этот игнор — который начался несколько месяцев назад и стал тем фоном, к которому я постепенно привыкал — сегодня ощущался по-другому. Острее. Потому что я знал теперь — благодаря Джухуну — что внутри него что-то происходит. Что молчание не равно отсутствию. Это делало молчание хуже. Значительно хуже. Журналист задал очередной вопрос про противостояние. Я ответил. Конхо ответил. Мы не посмотрели друг на друга. После пресс-конференции — выход, коридор, стандартная суета. Я шёл к выходу и думал о том, что мне надо поесть до вечерней тренировки. — Сонхён. Я остановился. Обернулся. Конхо стоял в нескольких шагах. Один — Джеймс и Юна где-то позади, в другом конце коридора. Он смотрел на меня прямо, с тем взглядом — тяжёлым, прямым, который я знаю столько лет, что он стал частью какого-то внутреннего ландшафта. — Конхо, — сказал я. Он молчал секунду. Две. Потом сказал: — Как Соён? Это было — неожиданно. Не потому что Джухун не предупреждал. А потому что услышать вопрос своими ушами — другое, чем знать о нём через третьего. — Хорошо, — сказал я. — Бронза на майских. — Видел, — сказал он. Молчание. — Ты видел её результаты, — сказал я. — Случайно. Мониторинг. — Разумеется. Мы смотрели друг на друга. Здесь, в этом коридоре, в этой паузе между официальной частью и выходом — снова никакого контекста. Только мы. — Конхо, — сказал я. — Что? — Ты несколько месяцев смотришь сквозь меня. Пауза. Такая, которую он выбирает осознанно — я знаю это его молчание. — Знаю, — сказал он. — Зачем? Он смотрел на меня. Что-то в его лице — то движение, которое могло бы стать чем-то, — прошло и не стало. — Не знаю, — сказал он. Это, наверное, было самым честным, что он мне говорил за последние несколько месяцев. Потому что Конхо всегда знает. Он не из тех людей, которые не знают. Если он говорит «не знаю» — это значит «знаю, но не скажу». Или «знаю, но ещё не разобрался». Одно из двух. Я смотрел на него. — Ладно, — сказал я наконец. Он кивнул. Повернулся. Пошёл обратно. Я смотрел ему в спину. Ладно, сказал я себе. Это слово умещало в себе много вещей. Ладно — я принял. Ладно — я не буду тянуть. Ладно — я слышал тебя, даже то, что ты не сказал. Ладно. Я вышел на улицу. Июньский воздух — тёплый, с тем длинным светом, который ещё будет долго. Позвонил Соён: — Ты сегодня свободна вечером? — Свободна. Что-то случилось? — Нет. Просто хочу поужинать с нормальным человеком. Она засмеялась. — Нормальным человеком, — повторила она. — Значит, день был тяжёлый. — День был — насыщенный. — Приходи в семь. Я знаю место. — Хорошо. Я убрал телефон. Шёл к машине и думал о коридоре. О том, как он сказал «не знаю» голосом, который означал «знаю». О том, что несколько месяцев назад он смотрел сквозь меня, а сегодня остановил и спросил про Соён. Что-то менялось. Медленно. Незаметно. Как температура — на градус в день. Но менялось. Я сел в машину. Завёл. Подумал о том, что «менялось» не обязательно означает «к лучшему». Это просто означает — другое. А что из «другого» выйдет — зависело от вещей, которые я пока не умел контролировать. И это, наверное, было самым честным открытием за весь год. Восемнадцать лет. Профессиональный боксёр. Контракты, расписание, план. И ни малейшего контроля над тем, что важно. Я ехал в город, и июньский свет лежал на всём вокруг — ровный, долгий, без теней. Скоро лето.***
продолжение следует..
