глава восьмая
9 апреля 2026 г., 16:57
***
Закрытые вечеринки в нашей среде — это отдельный биологический вид. Не то что публичные мероприятия, где есть дресс-код, фотографы и менеджеры у стены с видом людей, которые считают каждое твоё слово. Закрытые — это когда собираются люди одной среды, примерно одного возраста, примерно одного уровня публичности, и все негласно договариваются: здесь мы просто люди. Без пресс-релизов. Без официальных позиций. Это, разумеется, иллюзия. Люди не перестают быть собой от того, что сменили локацию. Но иллюзия приятная, и все в неё охотно играют. Эту вечеринку организовал кто-то из легкоатлетической среды — я не запомнил имя, Соён знала лучше. Большая квартира на двадцать третьем этаже с видом на город, куда пригласили человек сорок из разных видов спорта: бокс, лёгкая атлетика, плавание, теннис, кто-то из командных видов. Общий знаменатель — все молодые, все профессионалы, все живут той же жизнью расписаний и контрактов и понимают друг друга без объяснений. Ли Джон об этой вечеринке не знал. Пак Чхоль, если бы знал, сказал бы «режим». Я был в курсе обоих этих фактов и пришёл всё равно, потому что июль, потому что межсезонье, потому что иногда человеку надо просто — прийти куда-нибудь и не думать о режиме. Соён пришла со мной. Мартин тоже — Джеймс его позвал, они пересекаются в разных кругах. Джухун, как выяснилось, тоже был приглашён — кто-то из общих знакомых. Это я узнал уже на месте, когда увидел его у дальнего окна с напитком и с тем выражением умеренного философского безразличия, которое является его базовым состоянием. Конхо я не ждал. Это означает, что, когда он появился — через час после нас, с Джеймсом и с Юной, которая потом ушла в другую часть квартиры и растворилась в разговорах, — что-то внутри меня сделало то движение, к которому я уже привык, но которое всё равно каждый раз немного неожиданное. Как ступенька, о которой знаешь, что она есть, и всё равно задеваешь. — Конхо здесь, — сказала Соён рядом. Тихо, без интонации. — Вижу, — сказал я. Она посмотрела на меня. Ничего не добавила. Это одна из её хороших черт — она умеет видеть и не давить. — Всё нормально, — сказал я. — Знаю, — сказала она.***
Первые два часа прошли хорошо. Это я зафиксирую официально — два часа всё было хорошо, в смысле нормально, в смысле никаких происшествий и никаких разговоров, которые могли бы стать происшествием. Я разговаривал с людьми, которых не знал или знал мало — несколько пловцов, кто-то из тенниса, одна девушка из художественной гимнастики, которая рассказывала про систему судейства так, что хотелось слушать ещё. Соён где-то рядом — иногда со мной, иногда в своём разговоре. Джухун стоял у окна и делал вид, что наблюдает за городом, хотя я знал, что он наблюдает за Мартином. Конхо я не отслеживал. Ладно. Не активно отслеживал. Ладно. Периферийно знал, где он, что является базовым рефлексом девяти лет общего пространства, а не чем-то другим. Алкоголь на вечеринке был — это не рабочий выезд, это частная встреча, никакого протокола. Я не пью в сезоне — это правило, которое я соблюдаю строго. Но июль — межсезонье. Следующие соревнования в сентябре. Пак Чхоль об этом не знает. Первый бокал был лёгким. Второй тоже. К третьему — который кто-то вложил в руку в момент, когда я не следил, — я уже разговаривал с группой пловцов о чём-то совершенно несущественном и смеялся над чем-то, что они говорили. Это было хорошо. Это было именно то, зачем люди приходят на такие вечеринки — просто быть. Без задачи. Потом Джеймс подошёл ко мне — с бокалом, с улыбкой, с тем видом человека, который просто хочет поговорить. — Сонхён, — сказал он. — Джеймс. — Давно не разговаривали нормально. — Да. — Не на мероприятиях. Просто так. — Да, — согласился я. — Давно. Мы отошли чуть в сторону — туда, где была ниша у окна, немного тише. Джеймс облокотился о подоконник с тем непринуждённым видом, с которым облокачивается на всё подряд. Внизу — город, июльский, с огнями. — Ты как в целом? — спросил он. Просто. Без второго дна — у Джеймса редко бывает второе дно, он предпочитает первое. — Хорошо, — сказал я. — Межсезонье. Есть время на голову. — Голова нужна? — Голове всегда нужно время. Он кивнул. Посмотрел в окно. Потом на меня — с тем тихим любопытством, которое у него есть. — Ты знаешь, — сказал он, — что Конхо тоже пришёл сюда без особого повода. Я посмотрел на него. — В смысле? — В смысле его сюда особо не звали. Я сказал — будет вечеринка. Он сказал — пойдём. — Джеймс пожал плечами. — Обычно он не идёт на такие вещи. У него режим и всё такое. — У всех режим, — сказал я. — Да. Но у него строже. Чо Мунхи не одобряет вечеринки в принципе. — Тогда зачем? — Я не знаю, — сказал Джеймс просто. — Может, ты знаешь. Я посмотрел на него долго. Джеймс смотрел на меня с тем выражением — тем самым, которое я замечал ещё на совместных спаррингах, — «я знаю больше, чем говорю, и жду, пока ты догадаешься сам». — Джеймс, — сказал я. — Что? — Не надо. — Я ничего не делаю. — Ты делаешь лицо. — У меня одно лицо. — У тебя несколько, — сказал я. — Я их различаю. Он засмеялся — тихо, с удовольствием. — Ладно, — сказал он. — Просто рад видеть вас обоих в одном месте. По-человечески. — Джеймс. — Что? — Ты невыносим. — Знаю, — согласился он добродушно. — Это моя лучшая черта. Он ушёл. Я остался у окна с бокалом и с городом внизу и с информацией, которую не просил, но получил. Конхо пришёл сам. Без особого повода. Против своего режима. Это, наверное, ничего не значит. Я отошёл от окна.***
Четвёртый бокал был ошибкой. Это я понял примерно к середине четвёртого бокала, что является классическим случаем слишком поздно. Не в смысле, что я был пьян — я не был пьян в том смысле, в котором люди падают и теряют нить разговора. Я был в том состоянии, которое точнее всего описывается словом «острее». Острее обычного — мысли, ощущения, края вещей. Это состояние, в котором ты умнее сам по себе, но хуже с фильтрами. Фильтры у меня и в обычном состоянии не блестящие. Я стоял у бара — не у настоящего бара, просто стола с бутылками, — и смотрел в бокал, и думал о том, что Джеймс сказал. Что Конхо пришёл сам. Что у него строгий режим и он всё равно пришёл. — Долго думаешь. Я не обернулся сразу. Узнал голос раньше, чем обернулся — это рефлекс, за девять лет голос становится частью того внутреннего каталога, который ведёт тело без разрешения головы. Конхо стоял рядом. Тоже у стола с бутылками. Тоже с бокалом. Я не знал, сколько у него было — судя по тому, как он держался, достаточно, чтобы острее, но не достаточно, чтобы плохо. Мы в этом похожи — у нас одинаковый порог. Это профессиональная деталь, которую знаешь про человека, с которым несколько лет в одной среде. — Думаю тихо, — сказал я. — Не мешаю. — Лицо у тебя громкое, — сказал он. Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — прямо, с тем взглядом. В полутьме вечеринки, с музыкой на фоне, с людьми вокруг — он смотрел как в коридоре после пресс-конференции. Как будто снял что-то, что обычно держит между собой и миром. — Конхо, — сказал я. — Что? — Ты несколько месяцев делал вид, что я прозрачный. Пауза. Небольшая — но я видел, что она есть. — Да, — сказал он. — Сейчас нет. — Сейчас нет. — Почему? Он посмотрел в свой бокал. Потом в мой. Потом куда-то мимо — туда, где был зал, люди, музыка. — Потому что здесь нет камер, — сказал он. Это был честный ответ. Неожиданно честный — настолько, что я на секунду не знал, что с ним делать. — Значит, без камер — один человек, с камерами — другой, — сказал я. — У всех так. — Не у всех в такой степени. Он посмотрел на меня снова. — Ты тоже, — сказал он. — Не притворяйся, что нет. — Я не притворяюсь. Я спрашиваю конкретно: почему несколько месяцев ты смотрел сквозь меня, а сейчас нет. — Я уже сказал. — «Не знаю» — это не ответ. — Иногда не знаю — это честный ответ, — сказал он. — Ты сам это говорил. В другом контексте, но говорил. Я смотрел на него. Что-то во мне начало нагреваться — не злость в полном смысле, а то предзлое состояние, которое Пак Чхоль называет «острое» и просит держать под контролем. В ринге я его держу. Сейчас был не ринг, и в руках был четвёртый бокал. — Конхо, — сказал я. — Мы несколько лет подкалывали друг друга. Спорили. Это было — нормально. Это было наше нормально. Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. — Потом ты решил, что меня не существует. — Я не решал.. — Ты принял решение, — сказал я. Тише, чем собирался, но с тем качеством тихого, которое острее громкого. — Это было решение. Люди так не меняются случайно — берут и перестают замечать конкретного человека. Это выбор. Ты сделал выбор. Он молчал. Смотрел на меня. — Возможно, — сказал он наконец. — Не возможно. Да или нет. — Сонхён, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я объяснил то, что я сам не до конца.. — Я хочу, чтобы ты объяснил, почему мы разговаривали как нормальные люди в декабре на съёмке, а в марте ты прошёл мимо меня дважды как мимо стены, — сказал я. — Это конкретный вопрос с конкретным ответом. Он поставил бокал на стол. Медленно. Это у него означает, что он собирается — не физически, а внутренне. Это я тоже знаю. Девять лет — это много знания о человеке, которое ты не просил накапливать. — Потому что стало сложнее, — сказал он. Тихо. С той ровностью, которая у него бывает, когда он говорит что-то, что стоит ему усилий. — Не потому что ты сделал что-то плохое. Потому что стало сложнее. — Что стало сложнее? Он посмотрел на меня. — Не скажу, — сказал он. — Конхо. — Не скажу, — повторил он. Ровно. Без злобы. И вот это — эта ровность, это «не скажу» без объяснений, без даже попытки объяснить — что-то во мне щёлкнуло. Не сломалось. Именно щёлкнуло — как предохранитель, который держал нужное напряжение и решил, что хватит. — Значит, тебе стало сложнее, и ты решил, что самый разумный выход — сделать вид, что я не существую, — сказал я. — Это твоя логика. — Ты упрощаешь. — Я формулирую то, что произошло. — Это не всё, что произошло. — Тогда скажи, что ещё. — Я же сказал.. — Ты сказал «не скажу», — сказал я. — Это не ответ. Это трусость. Слово упало. Я почувствовал, как оно упало — физически почти. Повисло между нами в воздухе, в музыке, в полутьме. Конхо посмотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — не взорвалось, а именно изменилось. Как меняется поверхность воды, если бросить камень — не сразу, а когда доходит волна. — Трусость, — повторил он. Тихо. Очень тихо. — Да, — сказал я. — Трусость. Ты не можешь объяснить своё поведение, ты не можешь сказать ничего конкретного, ты.. — Ом Сонхён, — сказал он голосом, который я слышал у него редко. Не злым — холодным. Это хуже злого. — Ты хочешь говорить о трусости? Ты хочешь именно этот разговор? — Да. — Хорошо, — сказал он. — Тогда скажи мне, зачем ты появляешься с Соён. Я замолчал. — Не что она за человек и не как вы познакомились, — продолжил он. Ровно, холодно, с той точностью, которая у него бывает в ринге. — Зачем. Конкретно зачем — в публичном пространстве, на мероприятиях, на которые ты раньше приходил один или с Мартином. — Это моя личная жизнь, — сказал я. — Разумеется, — сказал он. — Так же, как моя — моя. И ты по этому поводу тоже не молчал последние месяцы, судя по всему. — Я ничего не говорил про твою.. — Нет? — Он посмотрел на меня. — Тогда почему Джухун три раза намекал мне на что-то, когда я спрашивал про Соён? Почему Джеймс делает лица? Почему Мартин смотрит на меня так, как будто я должен что-то понять? Я молчал. — Потому что кто-то что-то транслирует, — сказал Конхо. — И этот кто-то не Соён. — Я не транслировал ничего. — Сонхён. — Он произнёс моё имя с той интонацией, с которой произносят имя человека, которому хотят сказать «я не идиот». — Ты обвиняешь меня в трусости. Смотри на себя. Это попало. Именно туда, куда метил. Я это почувствовал — физически, как удар в корпус: ты знаешь, что попали, не потому что больно, а потому что точно. — Ты не имеешь права, — сказал я. Голос у меня был ровный. Это плохой знак — когда у меня ровный голос в таком разговоре, это значит, что я уже за краем той точки, где думаю нормально. — Какого права? — Говорить мне про трусость, когда ты сам.. — Я сам что? — Ты появляешься на мероприятиях с девушкой, которую тебе подобрал менеджер или ты сам придумал для красивой картинки, — сказал я. — И при этом смотришь сквозь меня. Это не трусость, по-твоему? Пауза. Очень тихая. Что-то в его лице — не изменилось. Замерло. Это было неожиданно — я ждал взрыва, а получил паузу. — Что ты сказал, — произнёс он. Не вопрос. — Ты слышал. — Повтори. — Конхо.. — Повтори, — сказал он. Всё так же тихо. Всё так же холодно. Но под холодом — что-то, что я задел. Что-то, что не должен был задевать, потому что не знаю, что это, и не знаю, правда ли то, что я сказал, и сказал это потому что четвёртый бокал и щёлкнувший предохранитель, а не потому что это разумно. — Я сказал то, что сказал, — произнёс я. И тогда он двинулся. Не как в ринге — в ринге у него есть техника и контроль и голова, которая работает чисто. Это был другой вид движения — резкий, без расчёта. Он схватил меня за воротник, и я среагировал так, как реагирует тело после девяти лет тренировок, то есть — немедленно и без участия головы. Я ударил его в плечо — не в лицо, не прицельно, просто оттолкнул. Он не отпустил. Я снова двинул — он ответил. Мы не дрались в том смысле, в котором дерутся в ринге. Это было что-то другое — грубее, горячее, с тем видом злости, который не про победу, а про то, что надо куда-то деть то, что накопилось. Длилось это секунд десять. Может пятнадцать. Потом нас разняли. Мартин — с моей стороны, руки на плечах, сзади, крепко: — Сонхён. Стоп. Стоп. Джеймс — с его, тоже сзади, тоже быстро. Они оба, видимо, следили — или чувствовали, что ситуация идёт не туда, потому что оказались рядом слишком быстро для случайности. Музыка всё ещё играла. Часть людей остановилась и смотрела. Часть сделала вид, что не видит — это тоже умение, в нашей среде все им обладают. Я стоял и дышал. Мартин держал руки на моих плечах — не удерживал физически, просто держал. Это его способ сказать «я здесь». Конхо стоял напротив. Джеймс рядом, но не удерживает — просто рядом. Конхо смотрел на меня. Выражение на его лице было таким, которое я видел очень редко — и в этот момент не мог его прочитать. Это было что-то между злостью и чем-то другим, что я не умею назвать. — Ладно, — сказал Джеймс тихо, в пространство между нами. — Ладно, всё. Никто не ответил. Соён появилась рядом со мной — я не видел, откуда она пришла. Взяла меня за локоть — не грубо, просто взяла. — Пойдём, — сказала она. Не спросила. Сказала. Я посмотрел на Конхо ещё секунду. Он смотрел на меня. Потом я отвернулся. — Пойдём, — согласился я.***
Улица была тёплой — июль, два часа ночи, воздух такой, что можно дышать глубоко и это помогает. Мы шли. Не к машине — просто шли, потому что надо было двигаться, потому что стоять на месте после такого — это как оставаться в воде после того, как уже вышел на берег. Соён шла рядом. Молчала. Я тоже молчал. Мы прошли целый квартал молча, и это было правильно — она чувствовала, что говорить сейчас не нужно, и не говорила. Потом я остановился у какой-то скамейки — просто потому что ноги решили остановиться, голова ещё не успела согласиться. Сел. Соён села рядом. Смотрела прямо — на улицу, на ночной город, на огни. — Я облажался, — сказал я. — Немного, — согласилась она. — Это деликатная оценка. — Я деликатный человек. Я посмотрел на неё. В ночном свете — фонари, далёкие окна — она выглядела спокойной. Не нарочито, а просто — спокойной. Как человек, рядом с которым не надо ничего объяснять и не надо торопиться. — Ты злишься? — спросил я. — На тебя? — На ситуацию. На то, что тебе пришлось уходить с вечеринки в два ночи из-за моих проблем. Она думала секунду. — Нет, — сказала она. — Мне не нравится, что произошло. Но я не злюсь. — Почему? — Потому что знаю, что это было не про меня, — сказала она просто. — И потому что злиться на человека за то, что он — человек, бессмысленно. Я смотрел на неё. — Соён, — сказал я. — Что? — Ты слишком хорошая для этой ситуации. — Я хорошая для любой ситуации, — сказала она без тени самодовольства — как факт. — Это мой характер, не заслуга. Я засмеялся — коротко, неожиданно для себя. Она тоже немного улыбнулась. — Что случилось? — спросила она. — Не весь разговор — просто что случилось. Если хочешь говорить. Я думал. Смотрел на ночную улицу. Думал о том, что я сказал — про Юну, про менеджера, про красивую картинку. О том, что это могло быть правдой, а могло не быть, и я бросил это в него без знания, только потому что нужно было что-то, что попадёт. Это было нехорошо. Я знаю, что нехорошо — сейчас, когда острее стало меньше и фильтры возвращаются. Знаю. — Я сказал что-то, что не должен был говорить, — сказал я. — Может быть правдой, может нет. Не имело значения — я сказал это чтобы попасть. — Попал? — Да. Она кивнула. — И тебе от этого лучше? — спросила она. — Нет, — сказал я честно. — Редко бывает, — сказала она. — Когда говоришь что-то чтобы попасть — попадаешь. Но лучше не становится. Потому что это был не тот разговор, который нужен был на самом деле. Я смотрел на неё. — Ты умная, — сказал я. — Говорил уже. — Повторяю. Она посмотрела на меня — прямо, с тем рентгеновским взглядом, который у неё есть. — Сонхён, — сказала она. — Ты помнишь, что говорил в нашем первом разговоре? Про «когда-нибудь скажешь настоящее зачем». Я вспомнил. Разумеется, вспомнил — у меня хорошая память, это профессиональный инструмент. — Помню. — Я не требую сейчас, — сказала она. — Но я думаю, что сегодня — это было про то самое зачем. Хотя бы краем. Я молчал. Она не ждала ответа. Просто сказала и отвела взгляд обратно на улицу. Мы сидели ещё минут двадцать. Просто сидели — ночь, город, скамейка. Потом она сказала, что ей надо домой, и я взял такси и отвёз её, и она вышла, сказала «спокойной ночи» — просто, без лишнего, — и зашла в подъезд. Я ехал домой и думал о попадании, которое не принесло лучше.***
Утром было то состояние, которое наступает после острого вечера и ранней ночи — не похмелье в классическом смысле, а именно что-то тупое и тяжёлое в голове, которое является не физическим, а итогом разговора, закончившегося неправильно. Я лежал и думал о том, что сказал. Про Юну. Про красивую картинку. Я не знал, правда ли это. У меня не было доказательств. У меня было то, что я придумал за несколько месяцев в голове, потому что голова занята тем, чем занята, и выдаёт интерпретации без разбора. Может, правда. Может, нет. В любом случае — это было не моё дело. Я думал о его лице в тот момент. О том, как замерло. О том, что я задел что-то, чего не должен был задевать без знания. Это было нехорошо. Я встал. Принял душ. Написал Джухуну: ты видел что было? Ответ пришёл быстро: видел. Вы: и? Джухун: джеймс расстроен. конхо ушёл сразу после вас Вы: молчит? Джухун: молчит Я убрал телефон. Потом взял обратно. Написал: я облажался Долгая пауза. немного, написал Джухун. Потом: ты сказал про Юну Вы: да Джухун: это было неточно Вы: знаю он рассказал мне однажды, написал Джухун. Пауза. про Юну. я не буду говорить что именно. но это было неточно, сонхён Я смотрел на экран. понял, написал я наконец. Джухун: что будешь делать? Вы: не знаю пока Джухун: хорошо. подумай Я убрал телефон. Лёг обратно. Потолок. Он рассказал Джухуну про Юну. Джухун говорит — «неточно». Это значит, что там что-то есть, что я не знал и не должен был делать предположения. Что я ударил туда, где не было того, во что целился. Это было нехорошо вдвойне. Я думал об этом долго. Потом встал, оделся, пошёл на тренировку — межсезонье, но режим поддерживать надо, и физическая работа — единственное, что стабилизирует голову после такого. Пак Чхоль посмотрел на меня при входе. Долго. — Что-то случилось? — спросил я. — Ничего, — сказал он. — Работай. Я работал. Хорошо работал — то самое острое состояние после тяжёлой ночи иногда даёт хорошее качество работы, потому что всё несущественное убрано и остаётся только тело и задача. Пак Чхоль ничего не спросил. Это у него тоже форма заботы — не спрашивать, когда не нужно спрашивать. После тренировки написал Мартин: как ты? нормально, ответил я. ладно, написал Мартин. Потом: зайду вечером? Вы: заходи Он пришёл в семь. Снова с едой. У него есть эта привычка — приносить еду когда приходит в сложный момент, как будто еда решает что-то. Не решает, но это приятно. Мы ели. Он молчал — по-мартиновски, то есть с тем особым молчанием, которое не давит. — Я облажался, — сказал я. — Да. — Ты видел всё. — Видел. — И? Мартин поставил контейнер. — Ты злился, — сказал он. — По понятным причинам. Это я понимаю. — Пауза. — Но то, что ты сказал про Юну — это было не от злости. Это было от чего-то другого. И ты сам это знаешь. Я молчал. — Сонхён, — сказал он. — Ты можешь злиться. Ты имеешь право злиться — на него, на ситуацию, на то что он несколько месяцев игнорировал тебя. Это справедливо. — Он посмотрел на меня. — Но то, что ты сказал — это была не злость. Это было потому что больно. А когда больно — мы бьём туда, где тонко. Это человеческое. Это неправильное. Я смотрел на него. — Откуда ты знаешь про Юну? — спросил я. — Джеймс рассказал мне. Давно, — сказал Мартин просто. — Я не стал говорить тебе, потому что это не моё. Но ты сказал то, что сказал — и теперь это стало немного твоим. — Что рассказал Джеймс? Мартин думал секунду. — Не буду пересказывать чужое, — сказал он. — Скажу одно: это не красивая картинка от менеджера. Там сложнее. Не так, как ты думал. Я думал об этом. — Мне надо ему что-то сказать, — сказал я. — Да, — согласился Мартин. — Он примет. — Не знаю, — сказал Мартин честно. — Но это неважно. Надо сказать независимо от того, примет или нет. Я знал, что он прав. Это было очевидно — я знал это с утра, просто хотел, чтобы кто-то сказал вслух и это стало более официальным. — Хорошо, — сказал я. — Хорошо, — повторил Мартин. Взял свой контейнер обратно. — Ешь. Ты опять ел мало. — Я ел нормально. — Ом Сонхён. Ты съел треть. — Это был насыщенный день. — Ешь. Я ел. Мартин смотрел в окно. Мы сидели тихо, и это было хорошо — то спокойное хорошо, которое бывает рядом с человеком, которому не надо ничего объяснять.***
Написать Конхо оказалось сложнее, чем принять решение написать. Я несколько дней откладывал. Не специально — просто каждый раз, когда открывал переписку, что-то останавливало. Не трусость — я говорю это себе честно. Просто не было слов, которые были бы одновременно точными и достаточными. Извини — слишком маленькое для того, что я сказал. Я был не прав — правда, но неполная. То, что я сказал про Юну, было несправедливо — ближе, но тоже не то. На четвёртый день написал Джеймсу. Не Конхо — Джеймсу. Вы:Ты можешь передать ему, что я хочу поговорить? Ответ пришёл быстро: Могу. Но лучше ты сам Вы: Я пытаюсь Джеймс: Я знаю. Но лучше ты сам Я убрал телефон. Взял обратно. Открыл переписку с Конхо. Последнее сообщение там было моим — несколько месяцев назад, что-то нейтральное про расписание турнира, которое я переслал в общем контексте. До этого — его что-то короткое. Мы никогда особо не переписывались. Я написал: Мне надо было не говорить то, что я сказал про Юну. Это было несправедливо — я не знал, и бросил это без основания. Это неправильно. Отправил. Смотрел на экран. Никакого ответа. Не сразу — это нормально. Не в тот день — тоже. На второй день тоже. На третий день Джухун написал: он видел Вы: молчит Джухун: молчит Я убрал телефон. Это тоже был ответ — молчание как ответ. Не принял, не отверг. Просто взял и ничего не сделал с этим. Это было — честно, наверное. Если больно, не обязан сразу прощать. Это его право. Но злость во мне от этого никуда не делась — только изменила форму. Стала менее горячей и более тупой, что является худшим видом злости, потому что с горячей хотя бы что-то делаешь. Тупая просто сидит и занимает место.***
Август начался с того, что злость стала делать то, что делает злость без выхода — просачиваться в вещи, которые к ней отношения не имеют. На тренировках я работал интенсивнее, чем надо для межсезонья. Пак Чхоль сказал «хорошо» и «не перегрузись». Это от него было предупреждение, просто очень сжатое. Я сказал «хорошо» и работал дальше. На встрече с Ли Джоном я перебил его пять раз. Он посмотрел на меня в конце и сказал: «всё в порядке?». Я сказал «да». Он сказал «хорошо» тем голосом, который означал «нет, не хорошо, но я не буду давить». С Соён мы встречались — два раза в августе, оба раза хорошо. Она не спрашивала про Конхо. Это было правильно с её стороны. Я не говорил. Мы разговаривали о других вещах, смеялись, ели, это было настоящим — именно в том смысле, который имел в виду Мартин. Внутри настоящее. Просто внутри была ещё одна вещь, которая тоже настоящая, но другого рода. Джухун написал в середине августа: Мартин спросил меня снова Вы: что ответил? Джухун: ничего конкретного. но сонхён — он уже понял. он умный, он давно понял. он просто ждёт Вы: чего ждёт Джухун:пока я сам скажу, наверное Я думал об этом. Вы: ты скажешь? Долгая пауза. не знаю, написал он. ты скажешь? Я смотрел на этот вопрос долго. не знаю, написал я честно. Джухун: тогда мы оба идиоты Вы: ты уже это говорил Джухун: повторяю. для закрепления***
Последнее пересечение в августе случилось за неделю до начала сезона — предсезонная жеребьёвка, стандартная процедура. Оба зала, несколько весовых, официальная часть. Мы оказались в одном коридоре. Я шёл из одного конца, он — из другого. Это был тот вид случайности, который в нашей среде случается всегда — слишком маленькое пространство, слишком много общих точек. Мы шли навстречу. Он меня увидел. Я его увидел. Ни один не остановился. Ни один не отвернулся. Просто шли навстречу и прошли мимо — в метре, может меньше. Он не сказал ничего. Я не сказал ничего. Но он не посмотрел сквозь меня. Он посмотрел — коротко, прямо, с тем взглядом — и прошёл мимо. Это было не то, что раньше. Не острое и не пустое. Что-то среднее, которое я не умел назвать, — и которое занимало меня весь остаток дня с той настойчивостью, которую я уже давно перестал притворяться, что не замечаю. Я сел в машину после жеребьёвки. Закрыл дверь. Сидел минуту просто так. Потом написал Джухуну: видел его сегодня и? Вы: не проигнорировал. посмотрел и прошёл Долгая пауза. это что-то, написал Джухун. или ничего, написал я. или что-то, повторил он. смотря как смотреть Я убрал телефон. Завёл машину. Смотря как смотреть. За окном — конец августа. Последние тёплые дни перед тем, как всё снова начнётся — сезон, турниры, расписание, два зала и один город, и все точки пересечения, которые никуда не деваются. Скоро сентябрь. Скоро — снова всё. Я ехал домой и думал о том, что злость, которая сидела во мне всё лето — тупая, тёплая, без выхода — немного изменилась после этого коридора. Не ушла. Просто стала чуть менее тупой и чуть более — чем-то другим. Тем, что я всё ещё не называл по имени, но контуры которого уже были достаточно чёткими, чтобы не притворяться, что их нет. Восемнадцать лет, думал я. Скоро девятнадцать. Жизнь у меня насыщенная. Это называется мягко.***
продолжение следует..
