Le sang de mon père

      Нормандия, сельская местность. Мягкий влажный климат, туманы, старые деревья. Поместье стоит в стороне от дороги, среди полей и редкого леса. До ближайшей деревни — несколько километров. Иногда по утрам слышен колокол приходской церкви, но сам городок почти не видно.       Жан спускался по лестнице на первый этаж, одетый уже более-менее прилично. Черные штаны, белая просторная рубашка, туфли на небольшом каблуке. Шейный платок слегка давил на глотку, перевязанный старой экономкой по ее же любезному настоянию. Славная, заботливая женщина, хоть и тугоуха.       Дом — большой, старый, каменный особняк, перестроенный несколько раз. Крутая шиферная крыша с мансардами, светлый фасад, когда-то кремовый, теперь потемневший от времени. Жан проходил мимо, заглядывая в высокие окна, узкие балконы с коваными решётками. Выглядит благородно, но слегка запущенно. Будто хозяева богаты, но живут здесь редко. Что, почти, так и есть.       Рядом с домом — сад, который когда-то был аккуратным, но сейчас он постепенно дичает. Гравийная дорожка ведёт от ворот к крыльцу. По сторонам растут старые липы и каштаны. Их ветви смыкаются так, что даже днём там прохладная тень. В глубине сада — розы, глубокого, кроваво-красного цвета. Сирень, тёмные кипарисы и несколько очень старых яблонь. Где то стоит небольшая, поросшая мхом и плющом статуя Амура с натянутым луком, стрелой указывая куда то в даль, в пустоту.       Юноша бродил один. Ему нравилось проводить время с самим собой. По крайней мере, одиночество тяготило его меньше, чем общество какого-нибудь гувернера. Уж лучше тишина, чем внимание очередного ученого мужа, возомнившего, что он вправе его воспитывать.       Вчерашние занятия оставили горький осадок. Пальцы на клавишах пианино ощущались свинцовыми и чужими. Все вокруг было тяжелым и пресным. Казалось, он медленно гниет на дне глубокой ямы. Как долго он уже в ней? Пол года? Год? Пару лет?       Жан прошел дальше в сад, там, где по бокам тропы росли постриженные кусты роз. Под ногами хрустели камешки, ветер с полей приносил запах озона. А рядом, нос тихо улавливал сладкий аромат из цветков.       Он остановился, осматривая ближайший бутон. Их кроваво красный цвет напоминал ему о матери. О ее улыбке, с помадой такого же насыщенного цвета. Их лепестки — почти бархатные на ощупь, о ее любимом платье, за которое он любил хвататься маленькими ладошками в детстве. Это было так давно. Воспоминания все размытее. Отторжение нарастает, но оно не касается её, нет. Позади приближались чьи то шаги. — Хорошая погода, не так ли? - дворецкий снова появился на орбите. Его улыбка всегда выглядела хитроватой, как у лисы, но Жан знал, что за ней злых умыслов нет. — Джулиан. — Напугал? — ...Нет. Просто задумался. — Вам это свойственно. - усмехнулся он. - Все о том же? Жан тихо вернул взгляд на розы, не отвечая. Слуга мягко положил руку ему на плечо, выражая сочувствие и пытаясь приземлить господина, что бы тот не увяз в меланхолии полностью. — Врач вам говорил, не стоит зацикливаться на прошлом — это портит ваши нервы...       Джулиан окинул взглядом внешний вид парня, вздыхая. - Еще хорошо бы расчесаться и выгладить рубаху. У вас занятие по французской литературе через час, а вы так!... — И ты все еще удивлен? — Нисколько. Но я не хочу, что бы о вас думали плохо.       Жан закатил глаза. Какая разница, кто о чем подумает? Но он не находил сил спорить. — Соберитесь, Господин. К тому же — вы же помните, что завтра вам на вечер к соседям?       Юноша замер, опустив голову. Он уже и забыл. Напоминание радости не вызывало, лишь фразу из письма отца : « Семья Бошан оказывает нам важные услуги. Ты окажешь любезность, и появишься у них хотя бы на один вечер. » Кровопийца.       Даже если он никогда не бывает дома, он всегда находит способы испортить ему жизнь. Всегда! Во всем.       Нет, Жан доволен тем, что ему не приходится каждый день сидеть с ним за трапезами и болтать о всяком в свободное время, как обычно происходит в остальных семьях. Но тот никогда не упускает возможности испортить ему жизнь всякими изощренными пытками.       ...Под которыми подразумеваются добровольно-принудительные "социальные и оздоровительные активности".       Разум Жана начал блуждать. Он мог бы... Притвориться, что он плохо себя чувствует? Выпить еще больше препаратов, чем обычно, и вызвать у себя жар...       Дворецкий окинул его сомневающимся взглядом, будто уже подозревая, что происходит в голове юноши. — Забыли все-таки. Я надеюсь, что вы окажетесь там. Вам правда стоит развеяться, вы долго просидели дома.       И Жан вновь помедлил, не стал спорить. Возможно, он и прав. Может ему действительно стоит отвлечься, и тогда дела снова обретут смысл. Мир снова станет плотнее. Перо будет танцевать по бумаге, пальцы по клавишам, руки парить, раскачивая смычок. К тому же, велик шанс, что если он действительно решит воплотить свои навязчивые мысли — это окончательно расстроит отца, и тот решит навестить его раньше... положенного. — Да буду я там, буду, все хорошо... Главное, что бы кони не подвели. Джулиан кивнул. — К завтрашнему дню все будет готово. Жан потупил взгляд, уже смиряясь с судьбой.       Остальной день прошел в том же настроении. Преподаватель был несогласен с мнением Жана о работе какого то нового гения — Тот не стал препираться. Это было проще, чем потом выслушивать нравоучения и критику его манер.       Еда ощущалась пресной. Струны расстроенными. И самое противное — в зеркале отражался не он.       Жан не очень любил приводить волосы в порядок. Не то, что бы ему нравилось ходить как грозовая туча — просто разравнивая и разглаживая его секущуюся копну черных волн и завитков, он становился... Слишком похожим на отца. Он преследует его. Даже когда он не рядом. От этого тошно. От этого хочется драть на себе локоны и рушить то, что было приведено в порядок. Наверное поэтому его волосы и такие...дикие. Но это не всегда помогает. Никогда. В любом отражении, в любом маленьком движении, одежде, в форме пальцев и ногтей, глаз и губ — он везде. Как я ненавижу тебя.       И даже несмотря на все это, при тусклом свете свечи в своей комнате он сидел, рассматривая свое лицо в ручном зеркале, будто выжидая, когда отражение помедлит за его движениями. Бледное лицо, черные ресницы, серые усталые глаза, мешки под ними и родинка под губой. Это он.       Матушка, как он помнит ее, была совсем другой. Гладкие пышные волосы цвета каштановых орехов, длинные ресницы и губы в помаде — Ах, этот кроваво красный цвет. Прекрасный цвет. От нее у него, кажется, только та самая родинка под губой. И, вероятно, глаза...?       Жан уткнулся в зеркало, оттягивая пальцем веко, рассматривая радужку и вены на белках. Это мамины глаза. Такие мертвые и поникшие. Какая глупость. Он опустил зеркало, потирая лицо в разочаровании. Тишина. Огоньки на фитилях как ровные полосы. Штиль. Потом — затрепетали.       Он как то рылся в вещах матери, думая, что может найдет ее старые письма, спрятанные послания или завещания, или маленький портрет. Среди всего остального в ее шкатулке он нашел ее помаду. Он забрал ее с собой. И теперь она лежит, пылится в уже его тумбе. Жан оглянулся. Все та же тишина. Он достал помаду и открутил колпачок, поднося к носу. Пахнет чем то сладким. Он вновь поднял зеркало и коснулся средством губ, вырисовывая очертания. Это было... Красиво, ему казалось. Лицо стало контрастнее, перестав быть плоским. Будто он был здоровее, живее. Элегантнее. Как она. Он улыбнулся. Это я.