Право на тишину

Олеся шла по пустому ночному городу. Она вышла из подъезда их квартиры — его квартиры? их квартиры? — и просто пошла. Без цели. Без направления. Просто вперёд. Ноги несли сами, а в голове была пустота. Холодный ветер бросал в лицо колючие капли начинающегося дождя. Она не чувствовала ничего. Ни холода. Ни усталости. Ничего. Только пульсирующая боль в груди, которая не отпускала ни на секунду. «Шлюха, — звучало в голове, — Ты шлюха, Олеся». Он сказал это. Он, которого она любила больше жизни. Он, с кем она делила постель, душ, утро, кофе из зелёной кружки, запах его шампуня на подушке. Он назвал её шлюхой. Слёзы текли сами. Она не вытирала их. Зачем? Всё равно никто не видит. Она шла по тротуару, обхватив себя руками за плечи. Куртку накинула на ходу, но не застегнула — не было сил. Туфли — те самые, чёрные, на низком каблуке — стучали по асфальту. Где-то вдалеке шумели машины, но здесь, в этом тёмном районе, было тихо. Пусто. Безлюдно. Она не заметила, как свернула в промзону. Не заметила, как прошла мимо закрытых складов, мимо гаражей, мимо пустырей. Ноги несли её куда-то, а она не сопротивлялась. Ей было всё равно. Пусть хоть на край света. Хоть в никуда. Внезапно сзади послышался шум мотора. Фары осветили мокрый асфальт, и машина — чёрная, с тонированными стёклами — притормозила рядом с ней. Олеся не обернулась. Ей было всё равно. Пусть смотрят. Пусть пялятся. Кто-то вышел из машины. — Олеся? Она замерла. Узнала этот голос. Кравцов. А в это время в голове Кравцова, когда он увидел её — мокрую, дрожащую, одну — мелькнуло воспоминание. Всего несколько часов назад.

***

Он сидел в своём временном кабинете на базе и просматривал документы. Уже за полночь, но он не спешил домой. Телефон завибрировал. — Товарищ полковник, — голос Шахова звучал напряжённо, но в нём чувствовалось возбуждение. — У меня для вас есть интересная информация. — Докладывай, — Кравцов откинулся на спинку стула. — Я провёл дополнительный анализ данных. Сравнил графики перемещений группы «Нерпа» за последние три месяца. Вне службы, в нерабочее время. — И? — И выяснил любопытную закономерность, товарищ полковник. Капитан второго ранга Тарасов и старший лейтенант Уманова… их машины регулярно оказываются в одном районе. В одно и то же время. Вечером. Ночью. В выходные. Маячки фиксируют их в одном квадрате. А иногда — вообще рядом. Буквально в одном доме. Кравцов медленно выпрямился. — В одном доме? — В спальном районе. Многоквартирный дом. Я проверил адрес. Квартиру снимают больше 2 - х лет одна пара. Его машина стоит у этого дома почти каждую ночь. И в разное время утром они уезжают из одного двора. С интервалом. Как будто… скрывают. И еще после вашей встречи она приехала сюда и тут уже стояла машина Тарасова. Я вычислил в какой квартире они живут и слышал крики. Через несколько минут она выбежала из подъезда в слезах, уже в другой куртке, а Тарасов в окно наблюдал. — У тебя есть доказательства? — Ночная парковка перед домом. Камеры возле подъезда, я проверял и видел как они входят и выходят с разницей в минуты . Это недостаточно для официальных выводов, но для понимания картины, что живут они не в тех районах в которых прописаны… более чем, товарищ полковник. Кравцов молчал. Обдумывал. «Они живут вместе, — понял он, — Или, по крайней мере, он ночует у неё. Спят вместе. Значит… чёрт возьми. Моё предложение переспать с ним — она не поэтому в шоке. Она в шоке, потому что она и так с ним. Потому что он её мужчина. И я предложил ей предать его. Не просто группу. А его». — Хорошая работа, капитан, — сказал он вслух. — Это очень полезная информация. — Что будем делать, товарищ полковник? — Пока — камера с собой, — Кравцов встал, прошёлся по кабинету. — Скинь мне где она сейчас. Следуешь за нами и делаешь лучшие фото в своей жизни, понял? Это наше преимущество. Они не знают, что мы знаем. Это даёт нам козыри. Он тогда вышел с базы. И вот — нашёл её.

***

— Олеся, — повторил Кравцов, возвращаясь в настоящее. Он подошёл ближе, заглядывая ей в лицо. — Господи, что случилось? Почему ты плачешь? Почему ты дрожишь? Ты вся мокрая. Ты замёрзла. Она не ответила. Стояла, глядя куда-то сквозь него. Слёзы текли по щекам, губы дрожали. Кравцов не стал ждать. Он снял с себя куртку — тёплую, на подкладке — и накинул ей на плечи. — Сядь в машину. Пожалуйста. Он обнял её за плечи — осторожно, почти по-отечески — и повёл к машине. Открыл дверь, помог сесть. Она не сопротивлялась. У неё не было сил сопротивляться. Он сел за руль, не заводил машину. Просто повернулся к ней. — Что случилось? — спросил он тихо. — Ты можешь сказать? — Ничего, — ответила она. Голос был чужим — безжизненным, пустым. — Всё нормально. Я просто устала. Очень устала. Она не смотрела на него. Смотрела в тёмное стекло, где отражалась её собственная — чужая, незнакомая — испачканная слезами физиономия. Кравцов смотрел на неё. На её дрожащие плечи. На сжатые в замок побелевшие пальцы. На мокрые дорожки от слёз на щеках. «Она разбита, — подумал он. — Тарасов её сломал. Чем? Ревностью? Обвинениями? Скорее всего. Я видел, как он на неё смотрит. Собственник. Она для него — вещь. А она — человек. Она не выдержала». — Хорошо, — сказал он наконец. — Не хочешь говорить — не говори. Я подвезу тебя домой. Только скажи адрес. — Не надо, — ответила она. — Не хочу домой. Он помолчал. — Куда тогда? — Просто покатай, — сказала она. — Пожалуйста. Просто покатай. Мне не хочется быть одной. Кравцов смотрел на неё. Потом кивнул и завёл машину. — Держись, — сказал он. — Поехали. Машина тронулась, вливаясь в ночной поток. Олеся откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Внутри было пусто. Она думала о Бизоне. О том, как он сжимал её плечи. Как кричал. Как назвал шлюхой. Как смотрел — с ненавистью и болью. Его слова врезались в память, горели под кожей. «Ты шлюха. Спишь с ним. Какая же ты ещё, блядь?» Она зажмурилась, пытаясь вытолкнуть эти слова из головы. Не получалось. А Кравцов тем временем думал о своём. «Они живут вместе. Спят вместе. Любят друг друга, чёрт возьми. А она сейчас здесь. Со мной. Потому что он её выгнал. Или она сама ушла — неважно. Важно, что она сломана. И я могу это использовать». Он покосился на неё. Она сидела с закрытыми глазами, сжимая в кулаке край его куртки на своих плечах. Бледная. Уставшая. Красивая. И такая потерянная. «Не сейчас, — сказал он себе. — Не дави. Просто будь рядом. Она сама придёт. Когда будет готова». — Куда едем? — спросил он вслух. — Не знаю, — ответила она, не открывая глаз. — Просто езжай. Он кивнул и нажал на газ. Машина ехала по пустынным ночным улицам. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие фонари, силуэты спящих домов. В салоне было тепло, тихо, только работал двигатель. Кравцов молчал, показывая пример. Олеся молчала — потому что не могла говорить. Она думала о нём. О том, как он смотрел на неё в тот момент, когда она брала ключи. Как не сказал ни слова. Как не попытался остановить. Просто стоял и смотрел. «Ты мог меня остановить, — мысленно говорила она ему. — Ты мог сказать: «Не уходи». И я бы осталась. Но ты не сказал. Ты не сказал ничего». Слёзы снова навернулись на глаза. Она сжала челюсть, заставляя себя не плакать. — Всё будет хорошо, — сказал Кравцов, будто прочитал её мысли. — Ты увидишь. Всё наладится. Она не ответила. Машина ехала в ночь. И Олеся не знала, куда она едет. И зачем. И что будет завтра. Она знала только одно: она не одна. Рядом кто-то есть. Кто-то, кто не называет её шлюхой. Пока. Кравцов вел машину и молчал. Он знал, что сейчас самое главное — не давить. Не задавать лишних вопросов. Просто быть рядом. «Куколка, — думал он. — Ты даже не представляешь, какую роль тебе предстоит сыграть. И как удачно сложилось, что Тарасов сам оттолкнул тебя. Это облегчает мою задачу». Он улыбнулся краем губ — так, чтобы она не заметила. — Хочешь, заедем куда-нибудь? — спросил он. — Кофе? Чай? — Не хочу, — ответила она. — Тогда просто едем. Они ехали дальше. В темноте. В ночи. Навстречу неизвестности.

***

Бизон приехал на базу затемно. Он не спал всю ночь. Сидел на кухне в пустой квартире, смотрел на зелёную кружку на крючке и слушал тишину. В голове — пустота. В груди — дыра. Под утро он не выдержал, наскоро побрился, натянул форму и выехал. На базе было тихо. Раннее утро, небо серое, вот-вот готовое разразиться дождём. Бизон прошёл в расположение группы — пусто. Никого. Только дежурный сержант дремлет у входа. Он зашёл в свой кабинет. Сесть не смог — ходил из угла в угол. Ждал. «Придёт? — думал он. — Или не придёт? Что она сказала Кравцову? Где она ночевала? У него?» Мысль обожгла, как кислота. Он сжал кулаки, заставил себя не думать. Не получалось. Время шло. Половина седьмого. Семь. Бойцы начали подтягиваться. Группа постепенно заполняла раздевалку — слышались разговоры, хлопанье шкафчиков, звон пряжек. Бизон вышел из кабинета, прошёл по коридору. Вышел на крыльцо, достал сигарету. Закурил. Думал о ней. «Где ты, Олеся? Если на базе тебя нет… значит, ты не ночевала дома. Значит, ты где-то ещё. С кем? С ним?» Он затянулся, выпустил дым в серое небо. Сигарета горькая, но горечь во рту — не та. Та горечь была внутри. Ревность жгла изнутри так, что хотелось выть. Он уже хотел идти в аналитический отдел — проверить маячок, понять, где она — как въехала на территорию знакомая чёрная машина. Кравцова. Бизон замер. Сигарета застыла в пальцах. Машина остановилась у входа. Из неё вышла Олеся. В той же одежде, что и вчера. В куртке Кравцова — он узнал её, тёмную, дорогую, с запахом чужого одеколона. Волосы растрёпанные, лицо бледное, под глазами круги — не спала ночь. Она обернулась к открытому окну, Кравцов что-то говорил — тихо, вполголоса, наклонившись к ней. Она кивнула. Один раз. Второй. Потом подняла голову. И встретилась с ним взглядом. Бизон стоял на крыльце, сжимая в пальцах недокуренную сигарету. Смотрел на неё. Она смотрела на него. Несколько секунд — вечность. В её глазах он увидел усталость. Боль. И что-то ещё — что-то, чего он не мог разобрать. Он резким движением бросил сигарету в мокрый асфальт — та зашипела, выбросив последний клуб дыма, — развернулся и зашёл в здание, с силой хлопнув дверью. Олеся вздрогнула. Передёрнула плечами, будто от холода. Кравцов заметил. — У тебя какие-то проблемы с ним? — спросил он тихо, вкрадчиво. Она обернулась. Посмотрела на него. — Вы же знаете, — сказала она глухо. — Они мне не доверяют. Кравцов кивнул. — Иди, — сказал он. — Работай. Она кивнула и пошла к входу.

***

В раздевалке было шумно. — Ты видел командира? — спросил Сармат у Кота, натягивая китель. — Он с утра злой как танк. — Видел, — отозвался Кот, проверяя пряжки. — Я ему «здравия желаю», а он буркнул «пошёл на хуй» и дальше пошёл. — Да ладно? — удивилась Дана. — Ну, почти, — усмехнулся Кот. — Сказал «иди работай», но тоном таким, что лучше бы послал. — А где Ума? — спросила Агата. — Её ещё нет? — Нет, — ответила Дана. — Не видела. В этот момент дверь открылась. Вошёл Бизон. Лицо каменное, глаза горят, скулы сжаты. — Через пять минут построение в малом зале! — рявкнул он. — Опоздавших — лишу премии и заставлю окопы рыть вручную! И вышел, хлопнув дверью. — Ну, — сказал Сармат. — Кто сегодня под горячую руку попадётся — тот труп. В дверь влетела Олеся. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с каплями дождя на лице. Куртка чужая — Кот заметил, но не подал виду. — Быстрее! — сказала Дана. — Он там всех перестреляет, если опоздаем.

***

Через три минуты группа построилась в малом зале. Бизон стоял перед строем. Лицо каменное, глаза горят. Группа замерла. — Вольно, — сказал он глухо. — Приказом полковника Кравцова мы должны показать показательное выступление для вышестоящего командования. Через две недели. Он произнёс фамилию «Кравцов» так, будто выплюнул её. Все переглянулись, но промолчали. — Поэтому сейчас мы будем писать список того, чего нам не хватает. Всё, что нужно. Без чего наше выступление будет неполноценным. Опер, за клавиши. Остальные — работаем. Но думаем и предлагаем. Группа зашевелилась. Сармат и Дана направились к оружейному стенду, где лежал арбалет. Агата начала разминаться на ковре. Кот сел на скамейку рядом с Опером. Ума села за дальний стол, положила перед собой пустой лист бумаги и уставилась в него невидящими глазами. Она не смотрела на Бизона. Бизон не смотрел на неё.

***

Парк был пуст в это время суток. Серое утро, мокрые скамейки, лужи на асфальте. Деревья стояли голые, чёрные ветви тянулись к низкому небу. Кравцов сидел на скамейке у самого входа, курил. Ждал. Шахов появился через несколько минут. Быстрым шагом, оглядываясь по сторонам — привычка, выработанная годами. В руке — жёлтый конверт. Ничего не сказал, просто сел рядом и протянул. Кравцов взял конверт, вскрыл. Достал фотографии. Первая: ночная улица. Олеся одна идёт по тротуару, мокрая, растерянная. Позади неё — чёрная машина, которая только что остановилась. Вторая: Кравцов выходит из машины, снимает с себя куртку, накидывает ей на плечи. Кадр сделан сбоку, ракурс такой, что он будто обнимает её. Третья: они стоят у раскрытой двери автомобиля. Он держит её за плечи, она смотрит на него снизу вверх. Если не знать правды — можно подумать что угодно. Четвёртая: Олеся садится в машину. Она в его куртке. Лицо у неё заплаканное, но счастливым оно точно не выглядит. Хотя — кто разберёт? Пятая: Кравцов и Олеся у входа в его служебную квартиру. Он что-то говорит, она кивает. Их головы близко — очень близко. Шестая: утро. Олеся выходит из того же здания. Всё ещё в его куртке. Волосы растрёпанные, вид уставший. Следом — Кравцов, поправляет воротник рубашки. Седьмая: Кравцов провожает Олесю до чёрной машины. Открывает дверь. Она садится. Он наклоняется к ней — что-то сказать. На фотографии кажется, что он её целует. Кравцов перебирал снимки, раскладывая их веером на коленях. — Они живут вместе, — сказал он задумчиво. — Два года. А у нас есть фотографии, на которых она выходит из моей квартиры в моей куртке. — Вы не целовались, — заметил Шахов. — А на фотографии похоже, — усмехнулся Кравцов. — А это главное. Он убрал снимки в конверт, закурил новую сигарету. Шахов ждал. — Что будем делать? — спросил помощник. Кравцов молчал долго. Выпустил дым в серое небо, проследил, как он тает. — Мы хотели, чтобы Ума переспала с Бизоном, — сказал он наконец. — Чтобы он нарушил устав. Чтобы мы его застукали. А они, оказывается, уже спят вместе. Устав нарушили давно. И ничего. Не нашли, не застукали, не наказали. — Значит, план не сработает? — спросил Шахов. — Не сработает, — согласился Кравцов. — Потому что мы не учли одного. — Чего? — Что это — любовь, капитан, — Кравцов повернулся к нему. — Не интрижка. Не служебный роман. Они любят друг друга. По-настоящему. Такую связь просто так не разрушить. Ревностью — не разрушить. Скандалом — не разрушить. — Что тогда? — спросил Шахов. — Мы меняем тактику, — сказал Кравцов. — Мы не будем их разрушать извне. Мы их разъединим изнутри. Он встал, прошёлся по мокрому асфальту. — Бизон должен увидеть эти фотографии, — сказал он, кивнув на конверт. — Он должен подумать, что между мной и Умой что-то было. Что она изменила. Что она ночевала у меня. — А если не поверит? — Поверит, — уверенно сказал Кравцов. — Он уже на грани. Он её ревнует. Он подозревает. Эти снимки — последняя капля. — И мы просто… подбросим ему конверт? — уточнил Шахов. — Именно, — кивнул Кравцов. — Сегодня вечером. Когда их не будет дома. Подсунешь под дверь. Или в щель почтового ящика. Чтобы он нашёл. Чтобы увидел. Чтобы взбесился. — А что с Умой? — спросил Шахов. — Уму я беру на себя, — спокойно сказал Кравцов. — Сегодня же. Я приглашу её на ужин. Не по делу. Не про отца. Просто… как мужчина приглашает женщину. Она сейчас разбита, обижена. Она ищет утешения. И я буду рядом. — А если откажет? — Не откажет, — уверенно сказал Кравцов. — А если откажет — я скажу, что у меня есть новые фотографии отца. Она придёт. И тогда… тогда я начну её обрабатывать. Он затушил сигарету, сунул конверт во внутренний карман. — Ты вечером, — сказал он Шахову. — Проследишь, чтобы конверт оказался в их квартире. Чтобы Тарасов его нашёл. Чтобы он увидел каждую фотографию. — Кравцов усмехнулся холодно, расчётливо. — А после этого… пусть попробует не взбеситься. — Сделаю, товарищ полковник, — кивнул Шахов. Кравцов посмотрел на небо. Серое, низкое, готовое разразиться дождём. — А с Умой… с Умой я разберусь сам, — сказал он. — Она будет моей. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. У меня есть время. И у меня есть козыри. Он развернулся и пошёл к выходу из парка. Шахов остался стоять, глядя ему вслед. — Жестоко, — тихо сказал он. — Очень жестоко. Но спорить не стал. Он знал своего полковника.

***

Бизон ходил из стороны в сторону. — Опер на какой цифре остановились? — 57 - сказал Опер. Несколько секунд тишины. Потом Бизон повернулся к Сармату: — Пятьдесят семь, пятьдесят семь, пятьдесят семь. Сармат. — Да, — отозвался тот, отрываясь от арбалета. — Как твой арбалет называется? — Блесна, — усмехнулся Сармат, поглаживая приклад. — С набором наконечников из десяти штук. Опер поднял голову от ноутбука: — Зачем так много? Сармат подошёл к нему, вытащил из чехла один наконечник — узкий, хищный, с острыми гранями. — Каждый используется в отдельных случаях, — сказал он, вертя его в пальцах. — Это — бронебойный. А это, — он достал другой, с разрезом, — для перерезания тросов. А это — зажигательный. Понял? Опер хотел что-то ответить, но не успел. Бизон возник за его спиной, нависнув как скала. — Так иди стреляй, а ты пиши давай, — сказал он жёстко. — И матчасть изучай. Не только по клашам бей. — Есть, — буркнул Опер и застучал по клавишам: «Арбалет Блесна с набором боевых наконечников — 10 шт.» — Что-то ещё, — сказал Бизон, потирая подбородок. — Портативные штурмовые лестницы. Он прошёлся по залу, закладывая руки за спину. — Штурм. Два. Четыре. Опер поднял голову: — Так два или четыре? — Штурм — два, — терпеливо, сквозь зубы, объяснил Бизон. — Четыре штуки. Штурмовые тросы с кошками — четыре штуки. Альпинистские блоки — восемь штук. Опер замер, шевеля губами. — Так, так, подожди, — сказал он, пытаясь напечатать и запомнить одновременно. — Что? — рявкнул Бизон. — Я ж не печатная машинка! — взорвался Опер, откидываясь на спинку стула. — Плохо! — рявкнул Бизон. — Что, где остановился? Опер снова склонился над ноутбуком, зашевелил пальцами. — Четыре! — затараторил он, печатая. — Тросы! Четыре штуки! Альпинистские! Блоки! Восемь штук! — Эльбрус! — сказал Кот с усмешкой. — Ты блоки с горой не перепутай — Заткнись, — буркнул Опер, не поднимая головы. — У меня каша в голове от ваших цифр. Дана, разминавшая кисти у стенда, повернулась к группе: — А помните, нам на учениях такие перчатки-липучки показывали? Для подъёма по стеклянной и очень гладкой поверхности. Бизон щёлкнул пальцами: — Точно! И липучки тоже включай. Заодно и протестируем. Ума подняла голову со своей скамейки. Голос её прозвучал ровно, без тени эмоций: — Но их нет на складе. Бизон медленно повернулся к ней. Их взгляды встретились — её усталый, его колючий, готовый взорваться. — А это уже не наша проблема, старший лейтенант, — сказал он, чеканя каждое слово. — Достанет. Эта проблема Кравцова. А не достанет — то мы на него рапорт накатаем. Потому что он не обеспечил нашу группу всем необходимым для выполнения задания вышестоящего командования. Нам так приказали выступить? — Эффективно! — ответил Кот. Бизон кивнул. — Вот мы эффектно и выступим. Он прошёлся по залу, остановился у скалодрома, задрал голову вверх. — Мобильный комплекс освещения промышленных объектов, — сказал он, не оборачиваясь. Сармат, качавший пресс на ковре, приподнялся на локтях: — Зачем? Мы же днём работаем. — Ничего, — отрезал Бизон, не поворачиваясь. — Пригодится. Вдруг в подвале придётся работать. Или в помещении без окон. Или, — он сделал паузу, — Кравцов еще что нибудь придумает. Пиши пиши давай. Он выделил фамилию так, что все поняли — лучше не спорить. Опер, печатая, усмехнулся: — Да я думаю, Кравцов, не глядя, всё подпишет. Если список Ума отнесёт. Тишина рухнула, как бетонная плита. Все оглянулись на Опера. Кот замер с открытым ртом. Агата перестала тянуться. Дана перевела взгляд с Опера на Уму. Сармат так и застыл с приподнятым корпусом. Бизон медленно, очень медленно повернулся к Оперу. Лицо его стало маской — каменной, белой, с горящими глазами. Скулы заиграли желваками. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. Этого было достаточно. Ума, сидевшая на скамейке, вдруг встала. Лицо её было бледным, на скулах забелели пятна — то ли от стыда, то ли от гнева. Она подошла к столу, нависла над Опером. — А доски для серфинга тебе не включить? — сказала она тихо, но так, что услышали все. Опер поднял на неё глаза, открыл рот, чтобы что-то сказать — и не сказал. Ума смотрела на него в упор, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что он съёжился. Ума смотрела на него. В её глазах стояли слёзы — не слёзы обиды, а слёзы усталости, слёзы боли, слёзы отчаяния. Она сжала губы, чтобы не расплакаться. И подняла глаза. Встретилась взглядом с Бизоном. Он стоял у стены, сжимая кулаки. Смотрел на неё. И в этом взгляде было всё: и злость, и ревность, и боль, и вина. Огромная, тяжёлая вина, которая навалилась на него сейчас всей тяжестью. Он вспомнил, как вчера назвал её шлюхой. Как она смотрела на него — с таким же выражением. Как уходила. Как хлопнула дверь. Он чувствовал, что виноват. Знал, что виноват. Но не мог ничего с собой поделать. Слова застревали в горле. Гордость душила. — Опер, — сказал он глухо, не отрывая взгляда от Умы. — Иди постреляй. Пишешь ты медленно. И думаешь ты... так себе. Опер вскочил, чуть не опрокинув стул. Попятился. — Есть, — сказал он и быстрым шагом направился к оружейному стенду. — Кот, — сказал Бизон, всё ещё глядя на Уму. — За станок. Кот посмотрел на Опера, потом на командира, потом на Уму. Молча пересел за ноутбук. Ума развернулась и пошла к выходу. Не быстро, не медленно. Спокойно. Но Бизон видел, как дрожат её плечи. Видел, как она сжала кулаки. Видел, как ей тяжело. Он смотрел ей вслед. Злость распирала его изнутри, смешиваясь с чувством вины, ревностью, отчаянием. Он хотел окликнуть её. Остановить. Сказать что-то. Но не мог. Не знал, что сказать. «Прости»? Он не был готов просить прощения. «Останься»? Она всё равно уйдёт. Он просто стоял и смотрел, как она выходит из зала. Дверь за ней закрылась. В зале повисла неловкая тишина. — Кот, — сказал Бизон, не оборачиваясь. — Доски для серфинга включай в список.Ты пока распечатай, а я подумаю, что-то я ещё забыл. Бизон смотрел ей вслед. «Она уходит, — подумал он. — Она уходит, и это я во всём виноват. Я. Я назвал её шлюхой. Я не поверил ей. Я не сказал ни слова, когда Опер ляпнул про неё. Я ничего не сделал, чтобы её защитить. А должен был. Потому что она моя. Потому что она… была моей» Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть эти мысли. И шагнул к выходу — туда, где только что скрылась Ума. Сделал несколько шагов, потом остановился. Агата в это время подошла к Оперу, тронула его за плечо. — Ты думай, что говоришь, — сказала она тихо, но сердито. — Совсем уже? — А что такого? — недоумённо спросил Опер, глядя на дверь, за которой исчезла Ума. — Я просто… — Ничего ты просто, — отрезала Дана, подходя к ним. — Ты человеку больно сделал. И не подумал даже. — Ей сейчас и так тяжело, — добавил Кот. — Сама не своя ходит. А ты со своими шутками. — Какие шутки? — Опер развёл руками. — Я сказал как есть. — А ты вообще не говори, — посоветовал Сармат, поднимаясь с ковра. — Особенно когда командир рядом. Видишь, как он среагировал? Он тебя чуть не прибил взглядом. Опер обернулся на дверь, за которой скрылся Бизон. — Я ж не со зла, — сказал он. — Я просто подумал… — Не подумал ты, — вздохнул Кот. — Вот и всё. Группа замолчала. Каждый думал о своём. Сармат вернулся на ковёр, но пресс уже не качал — лежал, смотрел в потолок. Дана села на скамейку, обхватила колени. Агата стояла у стены, скрестив руки на груди. Опер уставился в экран ноутбука, но не печатал. Кот подошёл к столу, сел на место Опера. — Давай, — сказал он. — Я пока распечатаю, что есть. А командир вернётся — добавим. Опер молча отодвинулся, уступая место. В зале было тихо. Только скрипели половицы да гудел вентилятор на стене. Бизон стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он чувствовал вину. Тяжёлую, липкую, невыносимую. Он назвал её шлюхой. Он не верил ей. И теперь Опер ляпнул эту глупость про Кравцова и список — и она снова пострадала. Из-за него. Всё из-за него. Он ударил кулаком по стене. Боль отозвалась в костяшках, но не принесла облегчения. — Блядь, — прошептал он. Он хотел пойти за ней. Сказать что-то. Извиниться. Объяснить, что он не хотел. Что он любит её. Что он с ума сходит от ревности. Что он не умеет по-другому. День только начинался.

***

После построения группа разошлась готовиться к выезду в лес. Бизон отпустил всех на пятнадцать минут — переодеться, проверить снаряжение, собрать аптечки. Сам он не двинулся с места. Стоял у окна в малом зале, смотрел на серое небо и пытался унять дрожь внутри. «Надо поговорить с ней, — сказал он себе. — Надо. Нельзя так дальше. Она ушла. Она ночевала неизвестно где. Она приехала в его машине. В его куртке. Что мне делать? Что мне думать?» Он не знал. Он знал только одно: если он сейчас не подойдёт к ней, не скажет хоть что-то — он сойдёт с ума. Он вышел из зала и направился в женскую раздевалку. Дверь была закрыта. Он постучал. — Да? — голос Даны. — Уманова здесь? — спросил Бизон. — Здесь, сейчас выйдет. — Скажи ей, чтобы зашла ко мне в кабинет. Через пять минут. Дверь открылась. На пороге стояла Дана, с любопытством глядя на командира. — Хорошо, товарищ командир, — сказала она. — Передам. Бизон кивнул и ушёл. Ума зашла ровно через пять минут. Постучала, вошла, закрыла за собой дверь. Остановилась у порога, не приближаясь. Бледная, уставшая, но держится ровно. — Вызывали, товарищ командир? — спросила она. Голос сухой, официальный. Бизон сидел за столом, сжимая в пальцах ручку. Посмотрел на неё. В груди всё сжалось. — Закрой дверь плотнее, — сказал он тихо. — Закрыла, — ответила она, не двигаясь. — И подойди ближе. — Зачем? — Потому что я не хочу кричать на всю базу, — он повысил голос. — Подойди, Олеся. Она сделала шаг. Ещё один. Остановилась у стула напротив его стола, но не села. — Садись, — сказал он. — Я постою. — Я сказал — садись. Она села. Посмотрела на него. В её глазах — усталость, боль, и какая-то странная решимость. Будто она ждала этого разговора и готовилась к самому худшему. — Где ты была ночью? — спросил Бизон. — Это не служебный вопрос, — ответила она. — Я тебя спрашиваю, где ты была? — Я не обязана отчитываться перед тобой. — Обязана, если ты появляешься на базе в чужой куртке, — он повысил голос. — С чужой машины. В шесть утра. И твой маячок вчера пропадал на несколько часов. — Ты следил за мной? — она прищурилась. — Я командир группы, — сказал он. — Я отвечаю за вас всех. — За всех? — она усмехнулась — горько, зло. — Или только за меня? Бизон сжал челюсть. Встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной. Не мог смотреть на неё. Боялся, что скажет что-то, о чём пожалеет. — Я не следил, — сказал он тихо. — Я волновался. — Волновался? — переспросила она. — Или ревновал? — И то, и другое. Она молчала. — Олеся, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты можешь мне сказать? Просто сказать. Где ты была? Что ты делала? Почему ты приехала в его машине? В его куртке? — Ты не поверишь, — ответила она. — А ты попробуй. Она молчала долго. Бизон ждал. Слышал её дыхание — тяжёлое, прерывистое. — Я шла по городу, — сказала она наконец. — Шла, куда глаза глядят. Я не знала, куда идти. Домой я не могла. К подруге — поздно. Я просто шла. Промокла. Замёрзла. Он меня нашёл. Посадил в машину. Отвёз к себе. Я спала на диване. В его куртке. Потому что было холодно. Всё. Бизон медленно повернулся. Посмотрел на неё. — Ты спала у него? — переспросил он. — На диване, — повторила она. — Одна. — И ты хочешь, чтобы я в это поверил? — Я хочу, чтобы ты поверил мне один раз, — сказала она, и голос её дрогнул. — Один раз, Борь. Я никогда тебя не обманывала. Никогда. Даже когда скрывала правду — я не врала тебе. Я просто… не могла сказать всего. Но я никогда не спала с ним. Не целовалась с ним. Ничего не было. А ты… ты назвал меня шлюхой. Она отвернулась, чтобы он не видел её слёз. Но он видел. Рукавом по щеке — быстро, зло. Будто стыдилась. — Я… — начал Бизон и замолчал. — Что? — она повернулась к нему. — Что ты хочешь сказать? Что ты извиняешься? Или что я всё равно вру? — Я не знаю, — честно сказал он. — Я не знаю, что думать. Я не знаю, кому верить. Тебе или своим глазам. — Своим глазам? — переспросила она. — А что ты видел? Что, Борь? Что ты такого видел, что назвал меня шлюхой? — Я видел, как ты садишься в его машину, — сказал он. — Как ты ему улыбаешься. Как вы вместе пропадаете с радаров. — А после этого я прихожу домой, — сказала она. — К тебе. Потому что ты — мой дом. Был. Пока ты не вышвырнул меня. — Я не вышвыривал тебя, — тихо сказал он. — Ты не остановил меня, — ответила она. — Это одно и то же. Он подошёл к ней. Остановился в шаге. Протянул руку, хотел коснуться её плеча — она отшатнулась. — Не надо, — сказала она. — Ты не имеешь права ко мне прикасаться. Не после того, что ты сказал. — Олеся… — Мне пора, — она встала. — Через десять минут выезд. Я должна проверить аптечки. Она направилась к двери. — Олеся, — окликнул он. Она остановилась, не оборачиваясь. — Я… прости меня, — сказал он глухо. — За то слово. Я не должен был. Я был… я был не в себе. — Я знаю, — ответила она. — Ты всегда не в себе, когда речь заходит о Кравцове. Но это не оправдание. Она открыла дверь. — Леся! — он шагнул к ней. — Что? — она обернулась. В глазах — слёзы, злость, боль. — Ты… ты вернёшься сегодня домой? Она смотрела на него. Долго. Молча. — Не знаю, — сказала она наконец. Вышла, закрыла дверь. Бизон остался один. Он стоял посреди кабинета, сжимая кулаки, и смотрел на закрытую дверь. В голове — пустота. В груди — дыра. Она сказала, что не спала с ним. Что ничего не было. Что она просто шла по городу и замёрзла. «Верю ли я ей? — спросил он себя. — Не знаю. Я ничего не знаю». Он сел за стол, уронил голову на руки. Через десять минут выезд. А он не знал, как смотреть ей в глаза. И как делать вид, что ничего не случилось.

***

Кабинет Бати был большим, светлым, с высокими потолками и тяжелой дубовой мебелью. Здесь пахло кожей, старыми бумагами и табаком — Булатов курил, несмотря на запреты, и никто не смел ему слова сказать. Сейчас Батя сидел за своим столом, сложив руки на груди, и смотрел на Кравцова. Рядом, на стуле у стены, замерла Багира. Лицо у неё было каменное — она уже знала, чем пахнет этот разговор. Кравцов стоял у окна, повернувшись к ним спиной, и рассматривал двор. Бойцы грузили снаряжение в машины, готовились к выезду в лес. Среди них мелькнула Ума — быстрая, собранная. И Бизон — мрачный, хмурый. Кравцов усмехнулся собственным мыслям и повернулся к Булатову. — Я думаю, вы понимаете, зачем я вас пригласил, — сказал он, прохаживаясь по кабинету. Бесшумно, как хищник. — Догадываюсь, — сухо ответил Булатов. — Ситуация с жучком, — Кравцов развёл руками. — Расследование в самом разгаре. Мои специалисты работают, но вынужден констатировать — доверия к руководству группы «Нерпа» у меня пока нет. Багира открыла было рот, но Кравцов поднял руку. — Я не закончил, капитан первого ранга. Она закрыла рот. Сжала челюсть. — Пока идёт расследование, я отстраняю вас обоих от принятия оперативных решений, — спокойно сказал Кравцов. — Все вопросы, связанные с деятельностью группы, с этого момента решаются через меня. Лично. Батя медленно поднялся. Его голос был тихим — тихим и опасным. — Как вы сказали, полковник? — Вы всё слышали, контр-адмирал, — Кравцов не отвёл взгляда. — Пока я командую этой группой, — сказал Булатов. — И никто, даже вы, не имеет права отстранять меня без приказа вышестоящего командования. — Приказ будет, — улыбнулся Кравцов. — Думаете, я не позаботился об этом? У меня есть полномочия, Булатов. На время расследования я имею право отстранить любого, кто может быть причастен к утечке информации. И я отстраняю вас. Временно. До выяснения всех обстоятельств. — Какого хрена? — Багира вскочила. — Вы не можете! Мы здесь ни при чём! — А я и не говорю, что вы при чём, — терпеливо сказал Кравцов. — Я говорю о том, что пока расследование не закончено, я не могу рисковать. Вы — подозреваемые. Как и все в этой группе. И я обязан контролировать каждый ваш шаг. Каждый шаг группы. Булатов сел обратно. Смотрел на Кравцова тяжело, исподлобья. — И что вы прикажете? — спросил он. — Я приказываю, — Кравцов сделал ударение на этом слове, — вам сидеть в своих кабинетах и не вмешиваться. Выезд на сегодня я согласовал. Дальше — буду решать по ситуации. Группа будет работать, я буду контролировать. — А кто будет командовать? — спросила Багира. — Тарасов? Или вы? — Тарасов будет выполнять мои приказы, — ответил Кравцов. — Как и все остальные. Я беру инициативу в свои руки. До особого распоряжения. Он подошёл к столу Бати, опёрся руками о столешницу, наклонился вперёд. — Вы, Булатов, не забывайте — я здесь не гость. Я выполняю приказ. И приказ этот — найти предателя. Если вы мне не мешаете — вы чисты. Если мешаете — значит, вам есть что скрывать. Батя молчал. Молчал долго. Потом кивнул: — Хорошо. Мы не будем вам мешать. — Умное решение, — Кравцов выпрямился. — Но если вы навредите моим людям, — добавил Булатов тихо, — я вас уничтожу. Не важно, какие у вас полномочия. Кравцов усмехнулся. — Не наврежу, — сказал он. — Я их спасаю. В коридоре он остановился. Поправил китель. Улыбнулся. «Теперь я здесь главный, — подумал он. — Булатов — в клетке. Багира — в клетке. Тарасов — на коротком поводке. А Ума… Ума сама придёт ко мне. Не сегодня, так завтра». Он пошёл по коридору. Навстречу попался Кот, спешивший к выходу. — Товарищ полковник, — козырнул Кот, проходя мимо. — Стоять, — Кравцов остановил его. Кот замер. — Вы собираетесь на выезд? — спросил Кравцов. — Так точно, товарищ полковник. — С этого момента все выезды согласовываете со мной. Лично. Документально. Понятно? — Так точно, — Кот нахмурился, но спорить не стал. — Идите, — Кравцов кивнул. Кот ушёл. Кравцов посмотрел ему вслед. «Дисциплина, — подумал он. — Порядок. И никакой самодеятельности. Покажу этим нерпам, кто здесь главный». Он вышел на крыльцо, закурил. Смотрел, как группа грузится в машины. Бизон стоял у головной, сверялся с какими-то бумагами. Ума закидывала в кузов аптечки. Кравцов выпустил дым, глядя на неё. — Иди ко мне, куколка, — прошептал он. — Иди сама. Я подожду.