Право на тишину

Комната для переговоров находилась в конце того же коридора — небольшое помещение без окон, с длинным столом, несколькими стульями и тусклой лампой под потолком. Здесь пахло пылью и старыми бумагами. Место, где никто не сидел подолгу. Место, где можно было поговорить без лишних ушей. Багира вошла первой. Ума — за ней. Багира закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной на секунду, закрыла глаза. Выдохнула. Потом открыла глаза и повернулась к Уме. Ума стояла у стены, прижимая к груди пустую папку. Бледная. Бледная до прозрачности, будто кровь отлила от лица и не вернулась. Под глазами — тёмные, почти фиолетовые круги. Она не спала. Наверное, не одну ночь. Глаза красные, но сухие. Волосы убраны строго по уставу — ни одной выбившейся пряди. Форма выглажена до скрипа. Безупречная. Мёртвая. Багира смотрела на неё. На эту девушку, которую помнила ещё сержантом — зелёной, горящей, с искрами в глазах. Которая стала лучшим бойцом группы. Которая сейчас стояла перед ней и дрожала — не телом, нет. Внутри. Багира видела это. Видела, как Ума сжимает пальцы на папке так, что костяшки побелели. Как дышит — ровно, но слишком ровно, будто боится выдохнуть лишнее. — Садись, — сказала Багира. Не командирским тоном. Просто. Ума села. На самый край стула, выпрямив спину. Положила папку на стол, убрала руки на колени. Сжала их в замок. Разжала. Сжала снова.Багира села напротив. Не за стол — близко, почти вплотную. Положила локти на колени, сцепила пальцы. Наклонилась вперёд. — Рассказывай, — сказала она. — Всё. С самого начала. Ума подняла голову. Встретилась с ней взглядом. В её глазах — боль. Не злость. Не обида. Боль. Такая глубокая, что Багире стало не по себе. — Я знаю Кравцова давно, — сказала Ума. Голос был ровным, чужим. — Ещё с училища. Багира не удивилась. Не показала виду. Только чуть нахмурилась. — С училища? — Да. Он тогда был другом моего отца. Приходил к нам домой. Приносил мне шоколадки. Рассказывал истории про папину службу. Я была девчонкой. Мне нравилось. Ума замолчала на секунду. Сжала губы. — Он подкатывал ко мне, — сказала она. — Не приставал, нет. Просто… смотрел по-особенному. Говорил комплименты. Я была молодой, глупой. Думала — ну, взрослый дядя, друг отца, просто заботится. — А потом? — спросила Багира. — А потом он кого-то подставил, — ответила Ума. — Я не знаю деталей. Мы больше не общались. Кравцов уехал. Я его не видела много лет. Она перевела дыхание. Дрожащие пальцы сжались в кулак. — И вот он появился снова. В группе. С проверкой. Я сразу узнала его. А потом сам назначил встречу. Сказал: «Олеся, у меня есть информация о твоём отце». — И ты повелась, — сказала Багира. — А что мне оставалось? — Ума подняла на неё глаза. В них мелькнуло что-то — не вызов, нет. Отчаяние. — Он знал отца. Знал меня. Знал детали, которые никто не мог знать. Я думала — наконец-то узнаю правду. Багира смотрела на неё. Видела, как дрожит её подбородок. Как она сжимает губы, чтобы не разреветься. — И что он хотел? — спросила Багира. — Сначала — просто поговорить, — сказала Ума. — Встретиться в кафе, показать фотографии отца. Я согласилась. Потом он сказал, что у него есть доступ к архивам. Что он может найти документы. Тайну гибели отца. Она сглотнула. — А потом он начал говорить про Батю. Что ему нужно сместить Булатова. И что Бизон — ключ к группе. Что если Бизон упадёт — Булатов не удержится. И что я должна помочь. — В чём? — спросила Багира, хотя уже знала ответ. — Он сказал, что нужно приблизиться к Бизону, — голос Умы дрогнул, стал тише, почти шёпотом. — Переспать с ним. А потом дать показания. Что он меня принуждал, что были неуставные отношения. Всё, чтобы его убрать. Багира сжала челюсть. Внутри всё закипело, но она сдержалась. — И ты? — спросила она. — Я отказалась, — твёрдо сказала Ума. — Сказала, что не буду этого делать. Что Бизон хороший командир. Что группа — моя семья. Что я не предательница. — И что Кравцов? — Он легко отступил. Сказал: «Ну и ладно, не надо». И перевёл разговор на другое. На отца. На обещания помочь. Багира нахмурилась. — Легко? Слишком легко? — Да, — кивнула Ума. — Я тогда не поняла. А теперь думаю… он что-то задумал. Или уже знал что-то, чего я не знала. Багира промолчала. Она знала. Знала от Светы, из документов, из фотографий. Кравцов тогда уже раскопал про них с Бизоном. У него появился другой план. Более грязный. Более жестокий. Но Уме она этого не сказала. Не сейчас. — Что было потом? — спросила Багира. — Он продолжал приглашать меня на встречи, — сказала Ума. — Говорил, что ищет информацию про отца. Я ходила. Потому что хотела знать правду. А он… он стал вести себя иначе. Более открыто. При людях обнимал меня. Говорил «Олесенька». При Борисе специально. Я не понимала — зачем. Думала, он просто такой. — А Борис? — спросила Багира. — Как он реагировал? Ума опустила голову. Плечи её напряглись. — Он сходил с ума, — тихо сказала она. — Ревновал. Кричал. Не верил мне. Я говорила — это ради отца, ничего нет, а он… он не слушал. Она замолчала. Багира ждала. — А ночёвки? — спросила Багира. — Что там было на самом деле? Ума подняла голову. В глазах — стыд. Не за то, что было. За то, что пришлось объяснять. — Мы поругались— сказала она. — Борис назвал меня шлюхой. Я шла по городу промокла, замёрзла. Кравцов подобрал меня. Я спала на диване. В его куртке. Ничего не было. Она говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. Будто каждое слово давалось с болью. — А второй раз я приехала к ним сама. Хотела узнать правду об отце. Он напоил меня вином. Гладил по голове. Уложил в кровать. Я уснула. А утром он отдал мне цепочку. И сказал: «Ты обронила, когда отдыхала». — И Борис это видел? — спросила Багира. — Видел. Слышал. И всё, — ответила Ума. Голос её сорвался. — После этого он уже ничего не хотел слушать. Багира смотрела на неё. На её бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она сжимала в кулаки, чтобы не тряслись. Она видела, как тяжело Уме говорить. Как каждое слово вырывается из неё с кровью. — А тот день, когда ты пришла к нему утром… — Багира сделала паузу. — Ты хотела помириться? Ума закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Одна. Она не вытерла её. — Я решила — хватит, — прошептала Ума. — Хватит врать, хватит прятаться, хватит ходить к Кравцову. Я взяла его форму. Постирала руками — как он любил. Пришла утром. Открыла дверь своим ключом. Она замолчала. Сжала пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. — И там была она, — выдохнула Ума. — В нашей постели. В его рубашке. На моей подушке. Слёзы хлынули. Она не вытирала их. Смотрела на Багиру, и в её глазах было столько боли, что Багира не выдержала — отвела взгляд. — А он стоял у окна. Курил. Смотрел на меня пустыми глазами, — голос Умы разрывался. — И молчал. Не сказал ни слова. Не попытался остановить. Просто смотрел, как я ухожу. Она закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Она плакала — тихо, беззвучно, как умеют плакать люди, которые привыкли терпеть.Багира сидела неподвижно. Смотрела на неё. На эту молодую, сильную, умную девушку, которую помнила ещё лейтенантом. Которая стала лучшим бойцом. Которая сейчас сидела перед ней разбитая, растоптанная, но не сломленная до конца. Она встала. Подошла к Уме. Села на край стола рядом с ней. Положила руку на её плечо — тяжело, тепло. — Всё, — сказала Багира. — Хватит. Ума подняла на неё заплаканное лицо. Глаза красные, опухшие. Нос распух. Она выглядела маленькой. Такой маленькой и беззащитной, что у Багиры сжалось сердце. — Я хотела помириться, — прошептала Ума. — Я хотела всё вернуть. А он… — Знаю, — перебила Багира. — Знаю. Она взяла Уму за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза. — Слушай меня, — сказала Багира. Голос твёрдый, но не жёсткий. В нём было тепло. То тепло, которое Ума не чувствовала уже. — Я во всём этом разберусь. С Кравцовым. С проверкой. С группой. Это моя забота. Она вытерла большим пальцем слезу с её щеки. — А твоя забота — выжить. Выжить и не сломаться. Ты вернёшься в строй. Ты будешь смотреть ему в глаза так же твёрдо, как раньше. Ты покажешь всем этим стервятникам, что тебя не сломать. — Я не… — начала Ума. — Сможешь, — перебила Багира. — Ты боец спецназа. И ты — моя дочь. Я никому не позволю тебя обидеть. Поняла? Ума сглотнула. Кивнула. — Олеся, — вдруг сказала Багира. — Иди сюда. Багира обняла Уму. Крепко, по-матерински, прижала к себе. Одной рукой обхватила за плечи, другой — за голову, прижала к своему плечу. Ума замерла. Не ожидала. Не знала, что делать. — Дураки вы, — сказала Багира в её волосы. Голос её дрожал, срывался. — Какие же вы дураки, блин. Ума всхлипнула. Уткнулась носом в плечо Багиры. — Зачем вы так? — продолжала Багира, гладя её по голове. — Зачем вы всё скрывали? Зачем врали? Зачем мучились поодиночке? Мы же семья. Мы всё могли решить вместе. Помочь. Прикрыть. Посоветовать. А вы… вы вляпались в это дерьмо по уши и даже не позвали на помощь. — Я боялась, — прошептала Ума. — Чего? — голос Багира стал жёстче, но руки не отпускали, гладили, успокаивали. — Что мы скажем «нет»? Что запретим? Что заставим выбирать? А вы выбрали? Выбрали? И что теперь? Ума молчала. Плакала. — Он манипулировал вами, — сказала Багира. — Кравцов. Играл на вас, как на марионетках. Ревность, обида, страх, надежда — всё использовал. А вы… вы повелись. Оба. Как последние дураки. Она отстранилась, взяла Уму за плечи, заставила посмотреть себе в глаза. — Ты хоть понимаешь, что если бы вы с самого начала нам всё рассказали — ничего бы этого не было? Мы бы знали. Мы бы прикрыли. Мы бы предупредили. Мы бы не дали ему вас развести. — Понимаю, — прошептала Ума. — Понимаю. Но поздно уже. — Не поздно, — твёрдо сказала Багира. — Пока вы живы — не поздно. Запомни это. Она снова прижала её к себе. Обняла. Погладила по спине. — Дураки, — повторила она, уже тише. — Какие же вы дураки. Ума плакала у неё на плече. Тихо, беззвучно. Всё, что копилось дни, недели, месяцы — выходило. Багира гладила её по голове, по волосам, по спине. И молчала. Потому что слова уже не нужны были. — Всё, — сказала она наконец. — Хватит. Вытри лицо. Ума отстранилась. Вытерла щёки рукавом. Всхлипнула. — Иди, — сказала Багира. — Умойся. Приведи себя в порядок. И чтобы завтра была в форме. Боец. — Спасибо, — прошептала Ума. — Не за что, — ответила Багира. — Иди. Ума кивнула и вышла. Дверь закрылась. Багира осталась одна. Стояла посреди комнаты, смотрела на закрытую дверь. Потом на свои руки — на ладонь, которой гладила Уму по голове. Взяла телефон. Набрала номер. — Батя, — сказала она глухо. — Иди ко мне. В переговорную. Есть разговор. Она положила трубку. Откинулась на спинку стула. Закрыла глаза на секунду. — Ну, Кравцов, — сказала она в пустоту. — Теперь ты мой. За окном светлело. Начинался новый день. Серый, холодный, но обещающий хоть какую-то определённость. А в душе у Багиры всё кипело. И она знала — это только начало.

***

В аналитическом отделе стояла тишина. Такая плотная, что слышно было, как гудит старый вентилятор под потолком и как где-то далеко, за бетонными стенами, просыпается город. Но здесь, в этой комнате без окон, время остановилось. Только цифры на экранах мониторов менялись, только красные лампочки на серверах мигали, только клавиши клавиатур стучали — сухо, нервно, без остановки. Багира сидела за своим столом, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Она не спала третьи сутки. Под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые круги, лицо было бледным, но глаза горели — холодным, опасным огнём. Она смотрела на Родионова, который сидел напротив, впившись взглядом в монитор. Родионов выглядел ещё хуже. Он не брился два дня, щетина колючей тенью покрывала подбородок. Пальцы его бегали по клавишам, иногда замирали, потом снова начинали стучать — быстро, лихорадочно, будто он боялся, что если остановится — потеряет нить. На столе перед ним громоздились распечатки, папки, пустые чашки из-под кофе — десятки чашек, выпитых за эти долгие, бесконечные сутки. Батя стоял у стены, прислонившись плечом к холодному бетону. Он не мешал. Не задавал вопросов. Просто смотрел на них и ждал. В кармане его мятой полевой куртки лежала старая зажигалка и пачка сигарет. Он не курил здесь — нельзя. Но пальцы то и дело тянулись к карману, оглаживали пачку через ткань. — Есть что? — спросила Багира. Голос её был хриплым, будто она не говорила несколько дней. — Пока ничего, — ответил Родионов, не отрываясь от экрана. — Жучок заказывали через подставную фирму. Фирма зарегистрирована на подставное лицо. Тупик. — Копай дальше. Родионов кивнул. Снова застучал по клавишам. Прошёл час. Другой. Тишину нарушал только стук клавиш и шелест бумаг, когда Багира перелистывала очередную папку. Батя не двигался. Только следил за Родионовым. За его спиной. За его глазами. За тем, как иногда он откидывался на спинку стула, проводил рукой по лицу и снова нырял в монитор. И вдруг Родионов замер. Стук клавиш прекратился. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Товарищ капитан первого ранга… — голос его дрогнул. Сел. Превратился в хрип. Багира подняла голову. Батя отлепился от стены, сделал шаг вперёд. Сердце заколотилось где-то в горле — не у Родионова, у всех троих. — Что? — спросила Багира. Родионов медленно, будто боялся, что мираж исчезнет, повернул к ней монитор. — Отпечатки, — сказал он. — На жучке. Когда Кравцов принёс его в пакете, наши эксперты сняли отпечатки. Тогда не с чем было сравнить. А сейчас… Он развернул экран, увеличил изображение. На сером фоне чётко виднелись завитки папиллярных линий. Чужие. Не её. Не Багиры. Не Бати. — Я прогнал их через базу, — голос Родионова стал тише, будто он боялся, что кто-то подслушает. — Совпадение с капитаном Шаховым. Помощником Кравцова. Багира встала. Медленно, опираясь руками о стол. Подошла к монитору. Всмотрелась. — Его пальцы? — переспросила она. — Его, — ответил Родионов. — Он ставил жучок. Не Ума. Не кто-то из группы. Шахов. Лично. Его пальцы на пластике. Батя подошёл с другой стороны. Посмотрел на экран. Сжал челюсть. — Это уже не косвенная улика, — сказал он. — Это прямое доказательство. — Не всё, — сказал Родионов. Он снова застучал по клавишам, открыл новую вкладку, показал таблицу с цифрами, датами, суммами. — Я пробил Шахова. Его связи. Финансы. — И? — Багира склонилась над экраном. — Он получил крупную сумму полгода назад. На карту, открытую в другом банке, на другое имя. Не переводил, не тратил. Снимал наличными. — Откуда деньги? Родионов развернул другую таблицу. — Отправитель — фирма, которая специализируется на… — он запнулся, подбирая слово, — на теневых услугах. Заказные проверки, сбор информации, шпионаж. — Кто заказал? — спросил Батя. — Я вышел на Кравцова, — ответил Родионов, и в голосе его прозвучала гордость — усталая, но твёрдая. — Фирма перевела деньги Шахову. А за день до этого Кравцов продал машину. Дорогую. Иномарку. Снял наличные. Внёс их на счёт той самой фирмы. — Круговорот денег, — сказала Багира. — От Кравцова — в фирму. От фирмы — Шахову. От Шахова — на жучок. — И не только, — добавил Родионов. Он открыл ещё одну вкладку. — Я пробил встречи Кравцова с Шаховым за последние три года. Они пересекались в городах, где потом появлялись «случайные» проверки. Включая нашу. — То есть он готовился? — спросил Батя. — Он готовился, — кивнул Родионов. — Задолго до того, как приехал. У него был план. И Шахов был его исполнителем. Жучок, провокации, подстава. Всё по сценарию. Багира прошлась по кабинету. Шаги её гулко отдавались от бетонного пола. Она остановилась у стены, прислонилась спиной. Провела рукой по лицу. — Это цепочка, — сказала она. — Отпечатки Шахова на жучке. Деньги от Кравцова. Встречи. Подготовка. Показания Светы. Показания Умы. Всё сходится. — Не всё, — сказал Родионов. Он повернулся к компьютеру, пальцы его забегали по клавишам с новой силой. — Я нашёл ещё кое-что. — Что? — спросил Батя. Голос его стал тихим, опасным. Родионов развернул монитор. На экране были старые документы — сканы, выцветшие, с нечёткими подписями, но всё ещё читаемые. — Документы, — сказал он. — Старые. Ещё со времен, когда Кравцов служил в другом месте. Он прикрывал Шахова по одному делу. Шахов был должен ему. И отрабатывал. — Какое дело? — спросила Багира. Родионов поднял на неё глаза. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Страх? Нет. Понимание. Тяжёлое, тёмное понимание. — Связанное с отцом Умановой, — сказал он. — Кравцов вывел людей из-под удара. Тех самых, которые потом убили её отца. Он знал. Он прикрывал их. А теперь прикрывал свои следы через Шахова. Тишина рухнула. Тяжёлая, липкая, давящая. Багира стояла, смотрела на монитор. Батя — на неё. Родионов — на них обоих. — Он знал, — сказала Багира. — Он всё знал. Про отца Умы. Про Бизона. Про нас. И он строил эту ловушку годами. — Годами, — повторил Батя. — И теперь, — Багира повернулась к Родионову, — у нас есть всё? Родионов кивнул. — Отпечатки Шахова. Финансовая цепочка от Кравцова. Документы, связывающие его с убийством отца Умановой. Показания Светы. Показания Умы. Всё сходится. Это не просто улики. Это приговор. Багира подошла к столу. Положила руку на серую папку. Пустую пока. Но через минуту она наполнится. — Соединяй всё, — сказала она. — Хронология. Доказательства. Отпечатки. Финансы. Документы. Показания. В одну папку. Через час я иду к командованию. Родионов кивнул. Пальцы его забегали по клавишам — быстро, чётко, без колебаний. Батя подошёл к Багире. Встал рядом. — Ты уверена? — спросил он. — Уверена, — ответила она, не глядя на него. — Мы его взяли. — А за ним? — За ним — следующий, — сказала Багира. — Но это уже не наша забота. Она посмотрела на часы. Стрелки ползли к шести утра. — Через час Кравцов станет историей, — сказала она. — А мы станем теми, кто его сделал. Батя кивнул. Хлопнул её по плечу. — Действуй, — сказал он. — Я прикрою. Он вышел. Дверь закрылась. Багира села за свой компьютер. — Родионов, — сказала она. — Давай. Время пошло. Родионов кивнул. Пальцы его забегали по клавишам. Багира взяла папку, открыла, начала складывать распечатки — одну за другой. Отпечатки. Финансы. Встречи. Документы. Показания. Цепочка замкнулась. А на стене, в тусклом свете мониторов, тикали часы. Секунды уходили. Время Кравцова истекало.

***

Кравцов сидел в кожаном кресле, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. В пальцах — давно потухшая сигарета. Он не замечал этого. Смотрел на Шахова, который стоял у карты, нервно постукивая пальцами по столу. — Товарищ полковник, — голос Шахова звучал тихо, но с той напряжённой ноткой, которая появляется, когда новости плохие. — У нас проблема. Кравцов не шелохнулся. Только чуть сощурился. — Какая? — Батя вывез Свету. Тишина. Кравцов медленно положил сигарету в пепельницу. Взял другую. Прикурил. Только после этого спросил: — Когда? — Сегодня ночью. Промзона. Мои люди успели только въехать во двор — а он уже выезжал. С ней. Света была в сознании. Батя стрелял. Один труп, второй ранен и молчит — на него нашли управу, язык не развяжет. Но факт: Батя знает. И Батя её увёз. Кравцов выпустил дым. Долго смотрел на него, как на ответ. — Куда? — Не вычислили. Машину бросил за три километра, след запутал. Трекер с телефона Светы снят — нашли под бетонной плитой в промзоне. Батя работал чисто. — Батя вообще всегда работает чисто, — Кравцов усмехнулся — без веселья. — Это не новость. Новость в том, что он теперь знает. — Он знает больше, чем нам хотелось бы, — Шахов подошёл ближе, понизил голос. — Света была в подвале почти сутки. Видела всё. Слышала всё. И она заговорит — если уже не заговорила. Кравцов встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на мокрую улицу. — Что ещё? Шахов помедлил. Потом выдохнул: — Багира поднимает архивы. Два дня назад запрашивала данные по вашим перемещениям за последние полгода. Логи доступа к серверам КТЦ. И финансы. Кравцов резко обернулся. — Финансы? — Она вышла на счета, через которые шла оплата за информацию. Не напрямую, конечно. Цепочка длинная. Но она копает. И она умеет копать. Кравцов стоял молча. Сжал челюсть так, что заиграли желваки. — Булатов? — Он прикрывает. Официально — Батя отстранён. Фактически — он даёт Багире карт-бланш. Сегодня утром они час разговаривали у машин. На стоянке. Без свидетелей. А потом Багира зашла в аналитический отдел и работала до вечера. С закрытой дверью. — Ума? — Ума ничего не знает. Пока. Но Багира с ней разговаривала. Долго. Ума выходила из кабинета с красными глазами. Кравцов опустился в кресло. Потер переносицу. — Значит, копают. Втроём. Батя — координация. Багира — информация. Ума — как козырь. — И Бизон, — добавил Шахов. — Он не отстранил её. Рапорт не подписан. Мы проверили. Кравцов молчал. Смотрел на потолок. Думал. — Света — главный свидетель, — сказал он наконец. — Пока она жива и на свободе — мы уязвимы. — Вы хотите... — Шахов не договорил. — Я хочу, чтобы её нашли. Быстро. До того, как она даст показания в официальные структуры. — Батя прячет хорошо. — Все прячут хорошо — до первой ошибки. — Кравцов посмотрел на него. — Отслеживай его передвижения. Не официально. Лично. И без самодеятельности — если поймёшь, где она, докладывай мне. Я решу, как действовать. Шахов кивнул. Но не ушёл. — Есть ещё кое-что, — сказал он. — Говори. — Ума. Сегодня у неё был ключ от родительской квартиры. Мы проверили. Она туда переехала. Живёт одна. Никого. Но вчера вечером к ней подходил Кот. О чём-то говорили. Потом Кот ушёл. Что делать? Кравцов встал. Подошёл к столу, взял папку, раскрыл. Пробежал глазами какие-то бумаги. — У нас есть время, — сказал он. — Неделя. Может, десять дней. Пока они собирают доказательства — мы собираем контрдоказательства. Дискредитировать Свету. Показать, что она — обиженная любовница, которая мстит. Что Бизон её бросил — и она клевещет. Что Ума — её конкурентка. — А если Батя выйдет на прямой контакт с прокуратурой? — Не выйдет, — Кравцов закрыл папку. — Потому что у нас есть люди в прокуратуре. Они задержат процесс. А за это время... — он сделал паузу. — За это время мы решим вопрос со Светой. — Товарищ полковник, — Шахов помолчал, потом спросил прямо. — Мы проигрываем? Кравцов посмотрел на него. Глаза холодные, тяжёлые. — Нет, капитан. Мы меняем тактику. От обороны — к нападению. Они копают под нас? Хорошо. Мы копнём под них. Найдём, за что зацепиться. Старые грехи. Нарушения. Дисциплинарные проступки. Каждый боец группы «Нерпа» — не святой. У каждого есть скелет в шкафу. Мы просто откроем этот шкаф. — А Ума? Кравцов усмехнулся — недобро, с горечью. — Ума... Ума сама себя похоронила, когда выбрала его. А теперь — когда не выбрала никого. Она слабая. Она одна. Мы её дожмём. Не как свидетельницу. Как пешку. Скажем, что она — предательница. Что она продала информацию, а теперь пытается отмазаться. Света подтвердит? Света — никто. Её слова против слова полковника. — А если Батя выведет Свету в прямой эфир? К журналистам? — Не выведет, — жёстко сказал Кравцов. — Булатов — военный. Он знает, что такое субординация. Он будет действовать через инстанции. А инстанции — наши. По крайней мере, некоторые. Он снова подошёл к окну. Дождь усилился. Барабанил по стеклу. — Найди мне всё на Бизона, — сказал он, не оборачиваясь. — Всё, что можно использовать. Старые рапорты. Конфликты. Уставные нарушения. Я хочу, чтобы в случае официального разбирательства у него не было шанса сохранить форму. — А если не найдётся? Мы уже проверяли. — Всегда найдётся, — Кравцов повернулся. — Если не фактическое — то сомнительное. Если не сомнительное — то трактуемое. Мы не судьи, капитан. Мы создаём атмосферу. Атмосферу, в которой он — виноват. А Ума — тем более. Шахов молчал. Смотрел на своего полковника. Внутри него что-то шевелилось — то ли страх, то ли сомнение. Но он не подал виду. — Есть ещё кое-что, — сказал он. — Что? — Багира сегодня заходила к Бизону в кабинет. Поговорили. Бизон после разговора... он другой стал. Не злой. Не пустой. Сосредоточенный. Будто ему дали цель. Кравцов замер. — Цель? — Мне кажется, товарищ полковник... они перестали быть разрозненными. Батя, Багира, Бизон, Ума — они теперь не по отдельности. Они — система. И они копают. Системно. Кравцов опустился в кресло. Взял сигарету. Прикурил. Молчал долго. — Мы переигрываем, — сказал он наконец. — Мы думали, что удар по Бизону и Уме развалит группу. А они... они сплотились. — Что делаем? Кравцов выпустил дым. Смотрел, как он тает под потолком. — Убираем Батю, — сказал он. — Не официально. Через его прошлое. Найди, за что его можно зацепить. Хоть что-то. Пять лет назад. Десять. Двадцать. Ошибка в приказе. Смерть бойца. Нарушение секретности. Я хочу, чтобы у него отобрали доступ. Полностью. Тогда группа останется без прикрытия. — А если не получится? — Получится, — Кравцов потушил сигарету. — Всегда получается, когда достаточно захотеть. Он встал, подошёл к Шахову, положил руку на плечо. — Ты боишься, капитан? Шахов выдержал взгляд. — Нет, товарищ полковник. — Зря, — Кравцов усмехнулся. — Бояться надо. Но не переставать действовать. Мы начали эту игру. Мы её закончим. Он убрал руку. Отошёл к столу. Взял папку, раскрыл, начал перелистывать бумаги. — Иди. Работай. И помни: времени у нас меньше, чем у них. Они ищут правду. Мы ищем слабые места. Кто быстрее — тот и победит. Шахов козырнул. Вышел. Дверь закрылась. Кравцов остался один. Сидел, смотрел на бумаги. Не читал. Думал о том, как всё пошло не по плану. Как Света оказалась в руках Бати. Как Багира копает под него. Как Бизон не сломался до конца. — Ничего, — сказал он в пустоту. — Я ещё повоюю. За окном лил дождь. Было темно. И холодно.