Право на тишину

Он сидел на кухне в темноте. Синяя кружка на столе. Пустая. Луна за окном — холодная, белая, равнодушная. Он смотрел в одну точку и не видел стены. Видел другое. Давнее. Гараж. Вечер. Пахло бензином, железом, оружейной смазкой. Вокруг смеялись, перешучивались, хлопали по плечам — свои, свои, после задания можно. А он стоял у капота «Нивы», усталый, счастливый, что все живы, и вдруг… Тишина. Не сразу, но наступила. Чёрная машина въехала в гараж. Он не придал значения — мало ли. Потом открылась дверь. И он забыл, как дышать. Сначала ноги. Длинные, стройные, в чёрных узких джинсах. Потом каблуки — высокие, тонкие, чёрные. Он подумал: «Каблуки? На базе? В гараже?» И поднял взгляд выше.Чёрная кожаная куртка, расстёгнутая. Под ней — тонкая темная футболка или майка. Вся в чёрном. Она вышла из машины. Не спеша. Спокойно. Будто не в гараже, где пахло потом и оружейной смазкой, а на подиуме. Волосы — чёрные, густые, собраны в высокий хвост, падающий на плечо. Глаза — карие, тёмные, глубокие. И под правым глазом — маленькая родинка. Он заметил её сразу. И понял — запомнит навсегда. Внутри него что-то щёлкнуло. Как затвор, который дослал патрон в патронник. Как предохранитель, который сняли без спроса. Он почувствовал это всем телом — холод в животе, жар в груди, странную слабость в коленях, которой у него никогда не было. Даже под пулями не было. А тут — просто женщина. Которая вышла из машины. В джинсах. На каблуках.Она окинула взглядом гараж — автоматы, броню, усталые лица. Задержалась на нём на секунду? Или ему показалось? И сказала: — Здрасьте. Одно слово. Не ему конкретно. Всем сразу. Но ему показалось — ему.Он смотрел ей вслед. Каблуки стучали по бетонному полу. Хвост покачивался. Чёрная куртка чуть распахивалась на ходу.Он не мог отвести взгляд. Не хотел. Пригов сказал: «Пополнение у нас, Сержант Уманова. Любить и жаловать». «Сержант Уманова», — повторил он про себя. — «Сержант. Чёрные волосы. Карие глаза. Родинка под глазом. На каблуках. В гараже». Он вдруг понял, что хочет увидеть её в форме. С автоматом. В броне. В грязи. Хочет узнать, как она стреляет, как ходит в разведку, как спит в окопе. Хочет знать о ней всё. И только что встретил. И уже пропал.Он испугался этого желания. Потому что таких желаний у него никогда не было. Потому что он всегда был железным. А сейчас почувствовал, что железо плавится. «Какая красотка», — прошептал он в пустоту. Луна за окном. Синяя кружка на столе. Тишина. Он сидел на кухне в темноте и вспоминал ту секунду, когда его жизнь разделилась на «до» и «после».Он сидел на кухне в темноте. Зеленая кружка на столе. Пустая. Луна за окном — холодная, белая, равнодушная. Закрыл глаза. И увидел. Зима. Снег. Заброшенное здание на окраине города. Он и Физик на крыше, в белых маскхалатах, сливаются с сугробами. В бинокль — разбитые окна, грязный свет керосиновых ламп. Она там. Внизу. Под прикрытием. В форме врача. Белый халат поверх тёплой кофты, на плечах — старая шубашонка, явно не её, велика, болтается. Волосы не в гордом хвосте, как тогда, в гараже, а растрёпанные, выбиваются из-под шапки. Она сидит на ящике, прижимая к груди медицинскую сумку. Сжалась вся, маленькая, чужая в этой грязи, в этом холоде, среди этих людей с автоматами. Бандит — здоровый, бородатый, с ножом на поясе — подошёл к ней. Что-то сказал. Она не ответила. Он схватил её за подбородок, задрал голову вверх. Она не крикнула. Не дёрнулась. Только глаза… Он видел в бинокль — глаза. Широкие, тёмные, полные страха. И родинка под правым глазом. Та самая.Его сердце пропустило удар. Сжал бинокль так, что пальцы побелели.Он вспомнил ту, которая вышла из чёрной машины в гараже. Дерзкая. На каблуках. В чёрной кожанке. Хвост качается, глаза сверкают, вся — вызов. Он подумал тогда: «Эта кого хочешь за пояс заткнёт». А сейчас видел другую. Маленькую. Испуганную. Которая боится, но не показывает. Которая сжалась, но не сломалась. Которая играет роль, надеясь, что он её вытащит. А он сидит на крыше и ничего не может сделать. Только смотреть. Только ждать. Только молиться — он, который никогда не молился. Физик рядом шевельнулся, спросил что-то. Он не расслышал. Потом, сквозь шум в ушах, сквозь собственное дыхание, сказал: — Знаешь, она мне нравится всё больше и больше. Физик усмехнулся, буркнул что-то про очередь. Он не слушал. Смотрел на неё. Как она сидит, съёжившись, как бандит ходит вокруг, как она не поднимает глаз. Ему хотелось спрыгнуть с крыши, ворваться туда, разорвать всех. Но он ждал. Потому что приказ. Потому что операция. Потому что иначе она погибнет. Он тогда понял, что пропал окончательно. Не тогда, когда увидел её в гараже на каблуках. А сейчас. В этот момент. Когда увидел её маленькой, испуганной, беззащитной — и такой сильной. И захотел её защищать. Всегда. Ото всех. Даже от него самого. Он открыл глаза. Луна за окном. Зеленая кружка. Тишина. — Я уже тогда тебя любил, — прошептал он в пустоту. — Не знал ещё. А теперь знаю. Он опустил голову. Плечи дрожали. — И поздно. Он сидел на кухне в темноте. Зеленая кружка на столе. Пустая. Луна за окном. Закрыл глаза. И увидел. Полигон. Лето. Жара. Она в бронежилете, с автоматом, мокрая от пота. Он стоит рядом, руки в боки, лицо каменное. — Уманова, ты чего ползёшь как черепаха? Быстрее! Она подрывается, бежит, падает, встаёт. Он орёт: «Ногами работать! Ты не на подиуме, тут каблуки не помогут!» Она злится, сжимает зубы, лезет снова. А он смотрит и внутри замирает. Как она упрямая. Как она не сдаётся. Как её чёрные волосы прилипают к потной шее. Как родинка под правым глазом — тусклая, в пыли. Он хочет сказать: «Хватит, отдохни». Вместо этого орёт: «Ещё раз!» Она лезет под пули — учебные, но всё равно страшно. Он кричит на неё, матерится, трясёт автоматом. А внутри — трепет. Как она там, внизу, одна против всех. Как не боится — или боится, но не показывает. Как он за неё боится. Как хочет подбежать, закрыть собой, увести в сторону, в безопасность.Не может. Командир. Устав. Дисциплина. Только орёт. Только гоняет. Только смотрит. Она делает упражнение. Падает, встаёт, стреляет. Он засекает время, хмурится, потом не выдерживает — улыбается. Краешком губ. Так, чтобы никто не увидел. Но она видит. Поднимает голову, усталая, злая, смотрит на него. И улыбается в ответ. Только краешком губ. Сердце пропускает удар. Он снова орёт: «Уманова, что встала? Бегом!» Она бежит. Он смотрит ей вслед. И думает: «Какая же ты… Какая же…» Слов не находит. Только чувствует. Вечером, он сидит с планшетом, смотрит её результаты. Хорошие. Очень хорошие. Он гордится. И злится на себя за то, что гордится. Не должен командир так выделять подчинённую. Не имеет права. Но имеет. Потому что она — не просто подчинённая. Уже тогда. Просто он ещё не знал. Он открыл глаза. Луна за окном. Зеленая кружка. Тишина. — Я уже тогда тебя любил, — прошептал он в пустоту. — Когда орал на тебя. Когда гонял. Когда смотрел, как ты лезешь под пули. Я уже тогда. Он провёл рукой по лицу. По щеке. Мокрая. — И ты знала. Ты всегда знала. Он закрыл глаза снова. И снова увидел её. Уставшую, злую, в потной форме. Которая улыбалась ему краешком губ. И бежала дальше. Ради него. Для него. Промзона. Ночь. Ржавые трубы, бетонные стены, запах мазута и сырости. Они работали в паре — вдвоём против всех. Она пошла в обход. Сказала: «Я обойду их с тыла, командир. Жди сигнала». Он кивнул. Доверился. И больше не видел её. Минуты тянулись как часы. Он ждал в укрытии, сжимая автомат, вслушиваясь в тишину. Потом — выстрелы. Не её. Потом — чужие голоса. Потом — звук машины. Он выглянул из-за угла, поднял прицел. И увидел.Она лежала на земле возле чёрной машины. Не двигалась. Бандиты подхватили её, потащили к багажнику. Он видел её лицо — бледное, с закрытыми глазами. Видел, как безвольно болтается голова.Внутри всё оборвалось. Замерло. А потом взорвалось. — Батя, я её достану, — зашептал он в рацию. Голос дрожал, срывался. — Я её сейчас достану. Я могу. — Тарасов, нет, — голос Бати — ровный, холодный, далёкий. — Приказ — стой. Она может пострадать. — Она уже пострадала! — почти крикнул он. — Они её увозят! — Тарасов, я сказал. Стоять. Она исчезла в багажнике. Крышка хлопнула. Машина выехала за ворота. Он смотрел в прицел на удаляющиеся красные огни. Сжимал автомат так, что пальцы онемели. Не мог стрелять. Не мог бежать. Не мог ничего. В ту ночь он не спал. Потом — вторую. Третью. Ребята подходили, хлопали по плечу. «Всё будет, командир. Вернём. Ты главное верь. Надо верить». Он кивал, сжимал зубы. «Верю, — говорил он. — Верю, верю, верю». И ничего не менялось. Она не возвращалась. Тишина в эфире. Пустота в груди. Он сидел перед картой, перед экранами, перед телефоном, который молчал. Не ел. Не пил. Только ждал. И ненавидел себя за то, что доверился. За то, что не уберёг. За то, что она там, одна, а он здесь — целый, живой, беспомощный.Потом — сообщение. Нашли. Жива. Он выдохнул. Он открыл глаза. Луна за окном. Зеленая кружка. Тишина. Она жива. Она здесь. Но они — не вместе. И он не знал, что хуже: потерять её тогда или потерять сейчас. По своей вине. Он сидел на кухне. Свет не включал. Зеленая кружка на столе — пустая. Луна за окном — холодная, белая. Он закрыл глаза. И увидел её. Она стояла у выхода из подвала. Грязная, бледная, в разорванной одежде. Висок в крови. Но живая. Он подошёл. Остановился. Внутри всё кричало, рвалось наружу, требовало обнять, прижать, не отпускать. Он не позволил. Стиснул зубы. Сжал кулаки. — Жива, — сказал он. Ровно. Без эмоций. — Жива, — ответила она. Пауза. Он смотрел на неё. Она — на него. В её глазах — усталость, боль, и что-то ещё. Вина? Стыд? — Прости, командир, — сказала она. — Я подвела тебя. Он хотел сказать: «Ты не подвела. Ты жива — это главное. Я так боялся тебя потерять». Он не сказал. Вместо этого хлопнул её по плечу. По-дружески. Легко. Как хлопают бойцы после удачного задания. — Ничего, — сказал он. — Бывает. Она кивнула. Улыбнулась — слабо, уголками губ. Он заметил родинку под правым глазом. Такую же, как тогда, в гараже. Когда она вышла из чёрной машины на каблуках. Гордая. Неприступная. Живая. Внутри него всё ликовало. Кричало от радости. Она жива. Она здесь. Рядом. Он мог до неё дотронуться. Он чувствовал тепло её плеча под своей ладонью. И хотел, чтобы эта секунда длилась вечно. Он убрал руку. Отвернулся. Сделал шаг назад. — Пошли, — сказал он. — Там медики ждут. Она пошла за ним. Он не оборачивался. Не видел, как она смотрит ему в спину. Как дрожат её губы. Как она сжимает кулаки, чтобы не заплакать. Но он чувствовал. Всё чувствовал. И радость, и боль, и страх, что если обернётся — не сдержит себя. Сделает то, чего нельзя. Обнимет. Поцелует. Скажет то, что давно уже должен был сказать. Не сказал. Не сделал. Просто шёл вперёд. А она — за ним. Он открыл глаза. Луна за окном. Зеленая кружка. Тишина. «Ты жива, — подумал он. — Это главное. А всё остальное — потом». Но «потом» не наступило. Ни тогда. Ни сейчас. Он сидел в темноте. Один. И вспоминал, как хлопнул её по плечу. Как не обнял. Как не сказал: «Я люблю тебя. Я так боялся тебя потерять». «Дурак, — подумал он. — Какой же я дурак». Он уронил голову на руки. И не знал, что делать с этой мыслью. С этой болью. С этой любовью, которая никуда не делась. Даже спустя годы. Даже после всего.

***

Она сидела на диване, поджав под себя ноги. На коленях — старая книга. Между страниц — фотография. Единственная. Он обнимает её, они смеются. Сделали на телефон, когда ездили за город. Распечатали тайком, в киоске на заправке. Она достала фотографию. Смотрела. Провела пальцем по его лицу — скулы, губы, глаза. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак. Закрыла глаза. И провалилась. Болота. Осень. Сырость пробирала до костей, даже сквозь форму. Они шли вдвоём — в паре, на задание. Он впереди, она за ним, ступает след в след, чтобы не провалиться в трясину. Тишина. Только хлюпанье под ногами и редкие крики птиц.Она споткнулась. Корень, скрытый под водой, вылез неожиданно. Нога ушла в сторону, она полетела вниз. Он обернулся, успел подхватить за локоть, не дал упасть лицом в грязь. — Ты как? — спросил он. Голос низкий, хриплый. — Да нормально, — ответила она, вытирая щёку о плечо. — Что со мной будет. Он не отпускал её локоть. Стоял близко. Слишком близко. Она подняла голову — и уткнулась в его глаза. Светлые, глубокие, в которых что-то мелькнуло. Что-то такое, от чего сердце пропустило удар. — А ты че переживаешь? — спросила она, сама не зная зачем. — Переживаю, — сказал он. — За даму. Она усмехнулась, дёрнула плечом. — Какая же я дама в берцах? — А ты и в берцах ниче, — сказал он. Она замерла. Смотрела на него, не веря своим ушам. Он — командир. Он — который всегда держит дистанцию. Он — который не делает комплиментов подчинённым. Он сказал это. Ей. — Ты издеваешься? — спросила она. — Нет, — ответил он. И поцеловал. Не спросил. Не предупредил. Просто припал к её губам — прямо там, в болоте, под серым небом, среди грязи и тишины. Губы его были холодными, но внутри всё горело. Она не отстранилась. Не оттолкнула. Замерла на секунду, а потом ответила. Сама не поняла, как. Пальцы сами вцепились в его куртку, притянули ближе. Он отстранился первым. Посмотрел на неё. В глазах — растерянность. Словно сам не ожидал, что сделает это. — Это был… — Порыв, — перебила она. — Просто порыв. Он кивнул. Отпустил её локоть. Сделал шаг назад. — Пошли, — сказал он. — Работаем. Она пошла за ним. Молча. Не касаясь. Но внутри всё дрожало.Они шли дальше молча. Не касаясь. Не глядя друг на друга. Она повторяла про себя: «Порыв. Просто порыв. Он мужчина, я женщина, мы на задании, адреналин, опасность. Вот и сорвался». Она убедила себя. Почти.А потом началось другое. Он стал гонять её так, как никогда раньше. Кричал на неё на полигоне, заставлял переделывать упражнения по десять раз, не давал спуску. Она злилась, огрызалась, но слушалась. И думала: «Вот он какой. Командир. Ничего личного. Просто работа».Она не знала, что он просто боялся. Боялся быть рядом. Боялся, что снова сорвётся. Боялся, что не сможет остановиться. А она… она убедила себя, что для него это ничего не значило. Что она — просто женщина, которая оказалась рядом. Что он — баловень судьбы, любимец женщин, которому ничего не стоит поцеловать подчинённую и забыть. У неё внутри всё кипело. Но она молчала. Потому что что она могла сказать? «Ты меня поцеловал, а теперь игнорируешь?» Он бы посмотрел на неё своими холодными глазами и ответил: «Это было на задании. Забудь». Она и забыла. Почти. Но по ночам, в своей комнате, она вспоминала. Его губы. Его руки. Его голос: «Да ты и в берцах ниче». И ненавидела себя за то, что помнит. За то, что ждёт. За то, что надеется. Прошёл год. Два. Они работали вместе, ходили на задания, спасали друг другу жизни. Но между ними — стена. Которую он построил. Которую она приняла. «Ничего не будет», — сказала она себе. — «Забудь. Он не твой. Он никогда не будет твоим». Она почти поверила. Почти смирилась. А потом случилось то, что случилось. И стена рухнула. Но это уже другая история. — Ты сказал «да ты и в берцах ничего», — прошептала она. — А потом делал вид, что ничего не было. Она убрала фотографию в книгу. Закрыла. Положила на стол. — А теперь поздно. Всё поздно. Слеза скатилась по щеке. Она вытерла её. За окном светлело. — Но я всё равно тебя люблю. И ничего не могу с этим сделать. Она легла на диван, свернулась клубком, прижала книгу к груди. И закрыла глаза. Воспоминания не отпускали. Но она больше не боролась. Она устала. «Да ты и в берцах ниче». Она запомнила эти слова на всю жизнь.

***

Он сидел на кухне в темноте. Зеленая кружка на столе — пустая, как всё внутри. Луна за окном — холодная, белая, чужая. Он закрыл глаза. И увидел её. Он смотрел на неё, когда она не видела. Всегда. С первого дня, как она вышла из чёрной машины в гараже. Смотрел, как она смеётся с кем-то из группы — светло, открыто, не зная, что он видит. Смотрел, как она хмурится над картой, когда что-то идёт не по плану. Как закусывает губу, когда злится. Как поправляет выбившуюся прядь чёрных волос, заправляя её за ухо. Он видел её уставшую после заданий — осунувшуюся, бледную, но с горящими глазами. Видел её злую на полигоне, когда она срывала злость на мишенях. Видел её тихую, вечером, когда она сидела в столовой одна, пила чай и смотрела в окно. Он думал: «О чём она думает? О чём мечтает?».Он не знал ответа. Но хотел узнать. Хотел подойти, сесть рядом, спросить. Не мог. Стоял в дверях, смотрел, сжимал кулаки и ненавидел себя за то, что боится.Он видел, как она улыбается другим — светло, тепло, с лёгкой иронией. Внутри всё переворачивалось. Не от ревности — от желания, чтобы она так улыбнулась ему. Только ему.Он видел, как она поправляет форму — одёргивает китель, поправляет воротник. Движения быстрые, привычные. Она не знала, что он запоминает каждое. Каждый жест. Каждый вздох.Он видел, как она бежит по плацу на утренней пробежке. Как тяжело дышит. Как сбивается шаг. Как потом, отдышавшись, запрокидывает голову, закрывает глаза, и солнце падает на её лицо. Он стоял в тени штаба и смотрел. Не мог отвести взгляд. Он видел её испуганной — когда она не знала, что за дверью, когда готовилась к штурму, когда сжимала автомат так, что костяшки белели. Она не показывала страх другим. Но он видел. Потому что всматривался. Всегда. В любую мелочь.Она не знала. Никогда не знала. Что он просыпается и думает о ней. Что засыпает с её именем на губах. Что считает минуты до утра, когда увидит её снова.Он смотрел на неё и чувствовал. Тепло в груди. Жар в крови. Холод в животе. Страх. Беспомощность. Желание. Ненависть к себе. И любовь. Которую не мог назвать, не мог признать, не мог отпустить. «Да ты и в берцах ниче», — сказал он тогда, в болоте, глядя в её удивлённые глаза. И испугался. Слово сказано. Путь назад отрезан. Он попытался забыть. Не получилось. И тогда он начал бороться. С собой. С чувствами. С каждым днём, когда видел её. С каждой ночью, когда видел во сне. Он кричал на неё на полигоне — чтобы не подойти. Гонял её до изнеможения — чтобы не обнять. Он был жестоким. И ненавидел себя за эту жестокость.Но она не сдавалась. Только злилась. Только становилась лучше. И он гордился ею. Тихо, про себя. И ненавидел себя за гордость.Он боялся подойти. Боялся, что она оттолкнёт. Боялся, что не сможет ответить. Боялся, что ответит — и тогда рухнут все барьеры, которые он строил годами.Он смотрел на неё из-за угла, из-за двери, из-за прицела. Всегда. Где бы она ни была. И запоминал. Каждый взгляд. Каждый жест. Каждое слово, сказанное не ему. И каждое слово, которое она не сказала. Он открыл глаза. Луна за окном. Зеленая кружка. Тишина. — Я смотрел на тебя, — прошептал он в пустоту. — Всегда. С первого дня. Ты не знала. Ты никогда не знала. Он улыбнулся. Грустно, по-дурацки. — Да ты и в берцах ниче, — повторил он. — А я дурак. Что боялся. Что боролся. Что потерял столько времени. Он провёл рукой по лицу. Щёки были мокрыми. Он не заметил, когда это случилось. — Но я всё равно смотрю. Даже сейчас. Даже когда ты не знаешь. Он взял синюю кружку поставил рядом с ее — зеленой. И остался сидеть в темноте. Вспоминать. Смотреть на неё — той, которая была в его памяти. Живую. Рядом. Настоящую. Наверное, он боялся всю жизнь. Просто не знал этого, пока не встретил её.

***

Она сидела на диване, поджав под себя ноги. Фотография лежала на коленях. Он обнимает её, они смеются. Она смотрела на его лицо, на его руки — сильные, надёжные. Те самые руки, которые однажды дрожали, когда он дарил ей цепочку. Она закрыла глаза. И провалилась. Квартира. Их первая общая квартира. Маленькая, тесная, на окраине. Мебель старая, обои в цветочек, которые она ненавидела, а он говорил: «ничего, потом сменим». Вечер. Она сидела на диване, перебирала какие-то бумаги. Он подошёл сзади, обнял за плечи, уткнулся носом в макушку. — Закрой глаза, — сказал он. — Зачем? — спросила она. — Закрой. Она закрыла. Услышала шорох, щелчок — открылась коробочка. Почувствовала холод металла на шее. Открыла глаза, опустила взгляд. Маленький золотой кулон в виде волны. Тонкая цепочка. Она провела пальцами, не веря. — Что это? — спросила она. — Подарок, — сказал он. — На первый месяц. Она повернулась, посмотрела на него. Он стоял, засунув руки в карманы, смущённый, почти растерянный. Не командир. Не железный. Просто мужчина, который боялся, что его подарок не понравится. — Ты думал, что я скажу «нет»? — спросила она. — Не знаю, — честно ответил он. — Думал, может, не примешь. Слишком… открыто. — Слишком открыто? — она усмехнулась. — Мы с тобой квартиру сняли. Вместе живём. А цепочка — это слишком открыто? Он пожал плечами. Она встала, подошла к нему, обняла. Прижалась щекой к его груди, слушала, как бьётся сердце. Успокаивающе. Надёжно. Так, как умел только он. — Волна, — сказала она. — Почему волна? — Потому что ты — как волна, — ответил он. — Накатываешь внезапно. Сбиваешь с ног. И не отпускаешь. Она подняла голову. Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки. И она поняла — он говорит правду. Всю правду. Как умел. — Я её никогда не сниму, — сказала она. Он поцеловал её в лоб. — Я знаю. Она открыла глаза. Провела рукой по шее. Пусто. Цепочки не было. Она так её и не надела, после того утра. После Светы в их постели. После того, как он не остановил её. После того, как она ушла. Не надела больше. Боялась. — Я сказала, что никогда не сниму, — прошептала она. — А сняла. Потому что ты заставил. Своим молчанием. Своей слабостью. Своим предательством. Она взяла фотографию, поднесла к губам, поцеловала его лицо. — Но я храню её. На память. О том, что было. О том, чего уже нет. Она убрала фотографию в книгу. Закрыла. Положила на стол. И долго сидела в тишине, глядя в окно на светлеющее небо. Цепочка лежала в шкатулке. На дне. Где-то глубоко. Как и всё, что было между ними. Не забытое. Не прощённое. Но живое. До сих пор. Она думала о нём. Всю ночь. О том, как он смотрел на неё в гараже, когда она вышла из чёрной машины. О том, как сказал «да ты и в берцах ничего» в болоте. О том, как держал за руку в госпитале, когда она очнулась после ранения. О том, как они сидели на подоконнике, пили кофе и строили планы. Всё это было. И прошло. Она сама не заметила, как прошло. — Дура, — прошептала она в пустоту. — Какая же я дура. Она закрыла глаза. И вдруг — тихая, едва заметная волна тошноты поднялась откуда-то изнутри. Она сглотнула. Прислушалась к себе. Тошнота прошла так же внезапно, как и началась. Она открыла глаза. Положила ладонь на живот. Замерла. Ничего не почувствовала. Только тепло собственной кожи. — Что это? — прошептала она. — Нервы? Она убрала руку. Выдохнула. Снова закрыла глаза. И заснула. Прямо на диване, не раздеваясь, не укрываясь. Он сидел на полу, прислонившись к кухонному гарнитуру. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. В голове — каша. Мысли путались, бились, сталкивались, разбегались. Он думал о ней. О том, как впервые увидел её в гараже — чёрная машина, каблуки, хвост, родинка под левым глазом. О том, как сказал Физику: «Она мне нравится всё больше и больше». О том, как она спасла ему жизнь на стрельбище — дёрнула за бронежилет, пуля прошла в сантиметре. О том, как они сидели на подоконнике, пили кофе и строили планы. Всё это было. И прошло. Он сам разрушил. Своим неверием. Своей ревностью. Своим молчанием. — Дебил, — сказал он в пустоту. — Какой же я дебил. Он вспомнил, как держал её на этой кухне. Как обнимал сзади, когда она готовила завтрак. Как целовал в шею, а она смеялась и говорила: «Отстань, командир, я яичницу сожгу». Как они собирались на службу вместе — она поправляла ему воротник, он застёгивал ей куртку. Как она улыбалась ему в дверях, уже готовая, с сумкой через плечо, и говорила: «Погнали, командир». Всё это было. В этой квартире. На этой кухне. На этом полу, где он сейчас сидел, раздавленный, пустой, мёртвый внутри. Он закрыл глаза. И увидел её. Живую. Стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле, напевает под нос. Он подходит сзади, обнимает, утыкается носом в макушку. Она пахнет ванилью и его шампунем. — Отстань, — говорит она. — Я занята. — А мне всё равно, — отвечает он. Она поворачивается, смотрит на него. Улыбается. В её глазах — весь мир. Вся жизнь. Всё будущее.Он открыл глаза. Кухня пуста. Холодна. Темна. Никто не стоит у плиты. Никто не напевает. Никто не улыбается. — Дебил, — повторил он. — Какой же я дебил. Он уронил голову на колени. Плечи его затряслись. Он не плакал — не умел. Но тело дрожало, будто в лихорадке. Он сидел на полу и смотрел на пустой крючок, где несколько минут назад висела ее кружка. Он ее убрал, что бы не вспоминать. Но он вспоминал. Страдал. Ненавидел себя. И ничего не мог изменить. Ничего. А за окном светало. Начинался новый день. Белый. Холодный. Беспощадный. Как и его жизнь без неё.