«1000 дней до пепла»

      Двадцать пять дней тишины растянулись для Тэхёна в одну сплошную вязкую полосу, где стерлись границы между днём и ночью, работой и домом, попытками держаться и полным внутренним крахом. Он перестал отмечать даты в календаре, но цифра всё равно жила внутри — тяжёлая, острая, будто заноза под кожей. Двадцать пять дней он пытался дозвониться, писал сообщения, караулил у дома Чонгука, часами просиживая в машине и всматриваясь в окна в надежде увидеть хотя бы случайный силуэт. Но в ответ была только тишина — холодная, глухая, беспощадная.       Он приезжал на трек снова и снова, будто одержимый. Словно если достаточно настойчиво мелькать там, судьба сжалится и даст ему шанс. Но каждый раз его останавливали на входе. Охрана была вежлива и сдержанна, но непреклонна. Одинаковые слова звучали уже как издёвка: «Распоряжение посторонних не пускать». И Тэхён прекрасно понимал, чьё это распоряжение. Понимал — и злился. Так, что иногда самому становилось страшно от этой ярости, поднимавшейся изнутри горячей волной и заставлявшей до боли сжимать кулаки и скрипеть зубами.       Он злился на Чонгука за эту глухую стену молчания, за отсутствие малейшего шанса объясниться, за нежелание дать ему хотя бы один взгляд. Но ещё сильнее он злился на себя. Потому что в глубине души знал — заслужил. Сам довёл. Собственными руками разрушил всё, что было между ними: своей больной ревностью, неспособностью вовремя остановиться и проклятым характером, который всегда считал силой, а теперь видел в нём только слабость.       Он метался по квартире из комнаты в комнату, не находя себе места. Стены будто сужались, а воздух с каждым шагом становился тяжелее. Когда-то эта квартира казалась ему уютной и правильной — местом, куда хотелось возвращаться. Теперь она выглядела пустой, чужой, лишённой смысла. В ней не хватало звуков: шагов Чонгука, его голоса, смеха и даже раздражённого бурчания по утрам, когда тот не мог найти ключи или телефон.       Тэхён остановился у окна и тяжело опёрся ладонями о подоконник, глядя на город, который жил своей жизнью — равнодушной, шумной, далёкой от его внутреннего хаоса. Машины ехали по дорогам, люди спешили по делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Всё выглядело таким простым, будто мир вокруг вообще не заметил, что у Тэхёна внутри всё рухнуло. Он медленно опустил взгляд на свою ладонь. Сжал пальцы в кулак.       И снова это ощущение — будто кожа до сих пор горит. Будто тот звук — резкий, сухой, отвратительный — всё ещё висит в воздухе. Тэхён помнил тот момент слишком ясно, до мельчайших деталей. Как Чонгук смотрел на него. Не кричал. Не ругался. Просто смотрел — растерянно, оглушённо, с какой-то тихой болью, от которой внутри до сих пор всё сжималось. «Я не имел права…» — мысль звучала внутри снова и снова, будто заевшая пластинка.       Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул и закрыл глаза, чувствуя, как внутри поднимается глухое, вязкое чувство вины, от которого не спрятаться и не убежать. Он никогда раньше не поднимал руку на того, кого любил. Никогда. Это было для него чем-то невозможным, недопустимым, ниже собственного достоинства. А теперь он сделал это сам — бездумно, резко, как последний идиот. Как человек, который в один момент потерял контроль над собой и разрушил всё. «Как ты мог… — думал он, обращаясь к самому себе. — Как ты вообще мог дойти до такого? Что с тобой стало?»       Тэхён всё ещё злился на Чонгука за тот вечер, за его слова, за упрямство, за то, что тот не остановился и не дал ему времени остыть. Но стоило этим мыслям появиться, как тут же приходило другое — более честное, более жёсткое. «Нет. Не перекладывай. Это ты виноват».       Он сам довёл себя до этой точки. Сам позволил ревности разрастись внутри до болезненных размеров. Сам контролировал, требовал, запрещал; душил своими страхами, подозрениями, бесконечным желанием удержать рядом. Он хотел владеть — и в итоге потерял.       Тэхён резко оттолкнулся от подоконника и снова начал мерить комнату быстрыми, нервными шагами, будто от движения могло стать легче. Мысли путались, накладывались одна на другую, превращаясь в тяжёлый клубок, который невозможно было распутать. «Как мне до него добраться?.. — снова и снова возвращалась одна и та же мысль. — Как поговорить с ним? Как заставить его хотя бы выслушать?»       Он понимал: словами по телефону это уже не исправить. Сообщениями — тем более. Нужен был взгляд. Живой разговор. Возможность сказать всё прямо, без пауз, без экранов, без этой проклятой тишины между ними.       Тэхён остановился посреди комнаты и резко ударил кулаком по столу. Стеклянный стакан дрогнул, покатился и с тихим звоном упал на бок. Этот звук будто отрезвил его на секунду. Он тяжело опустился на диван и провёл ладонями по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом. В голове снова всплыли слова Чонгука: «Ты поставил самую большую и жирную точку во всём». Он поморщился, будто от физической боли. Точка.       Нет. Он не мог принять это. Не после почти трёх лет вместе. Не после ночей, когда они засыпали в обнимку. Не после ссор, после которых всегда находили дорогу друг к друга. Не после всего того времени, когда Чонгук был его миром. «Это не точка… — упрямо думал он. — Я не позволю, чтобы это было точкой».       Но чем больше он думал, тем яснее становилось: сидеть здесь и ждать, пока Чонгук сам появится, бесполезно. Он уже прождал двадцать пять дней. И за это время ничего не изменилось, кроме одного — внутри становилось всё хуже, тяжелее и болезненнее. Он снова посмотрел на свою ладонь и медленно сжал её в кулак. «Я всё разрушил… — признал он наконец честно. — Я сам разрушил то, что было самым дорогим в моей жизни».       От этого признания стало ещё больнее, но одновременно — яснее. Если он хочет вернуть Чонгука, придётся бороться. Не злиться. Не требовать. Не давить. А просить. Впервые в жизни — по-настоящему просить прощения.       Тэхён сидел, уставившись в одну точку, и вдруг выпрямился, резко вдохнув, словно поймал ускользающую мысль за самый край. Завтра. Завтра у Чонгука соревнования.       Не обычная тренировка, не показательный заезд — финальный этап чемпионата. Решающий день, ради которого тот готовился последние месяцы, ради которого жил этим треком, машинами и бешеным рёвом моторов. Тэхён знал это слишком хорошо: когда-то он слушал его рассказы, кивал и делал вид, что не особенно вникает, а сам запоминал каждую деталь, каждую дату. Он резко поднялся с дивана, будто его подбросило. — Точно… — прошептал он себе под нос.       Внутри что-то дрогнуло. Впервые за эти двадцать пять дней появилось не отчаяние и не злость, а чёткое, почти холодное понимание: вот он, шанс. Не звонки. Не сообщения. Не пустое ожидание под дверями.       Трек.       Завтра.       Финальный заезд профессионального чемпионата. Он коротко усмехнулся, нервно провёл рукой по волосам, и в голове вдруг сложилась цепочка — простая и очевидная. «Ну конечно…»       Он ведь не случайный человек. Его знают. Его имя известно в нужных кругах. Он работал с делегациями, с крупными компаниями, сопровождал международные проекты. Среди этих людей были те, кто мог открыть любую дверь — в том числе и на автодром.       Тэхён быстро подошёл к столику, схватил телефон и начал искать нужный контакт. Нашёл. Нажал на вызов. Гудки тянулись мучительно долго, хотя прошло всего несколько секунд. — Бонгю, привет, — сказал он, как только услышал знакомый голос. — Это Ким Тэхён. Он старался говорить ровно и спокойно, но внутри всё дрожало от напряжения. — Мне нужен пропуск на завтра. На финальный этап чемпионата по автогонкам… на основной заезд. Тэхён сделал короткую паузу и стиснул зубы, боясь услышать отказ. На том конце ответили почти сразу — живо, уверенно, без лишних вопросов. — Да, конечно. Сделаем. Без проблем. Тэхён медленно выдохнул, даже не заметив, что всё это время задерживал дыхание. — Завтра в десять утра начинается основной заезд, — продолжал голос в трубке. — Тебе нужно подойти к девяти. Я оставлю пропуск на твоё имя. Тебя проведут прямо на гостевую трибуну. Тэхён на секунду закрыл глаза. Девять утра. Значит, он его увидит. Впервые за двадцать пять дней. — Спасибо, — тихо сказал он. — Очень выручил.       Он отключил вызов и ещё несколько секунд стоял неподвижно, сжимая телефон в руке, будто боялся, что всё это окажется иллюзией. А потом медленно улыбнулся. — Вот и всё… — прошептал он в пустоту квартиры. — Завтра я всё исправлю.       Он подошёл к окну, снова посмотрел на ночной город, и впервые за последние недели внутри забрезжило что-то похожее на надежду. Завтра. Завтра будет его шанс встретиться с Чонгуком. — Ну что ж, Чонгук… — прошептал он почти беззвучно. — Завтра тебе всё-таки придётся меня выслушать.       Пять утра.       Будильник не успел прозвенеть и двух раз — Чонгук уже открыл глаза. Сон был поверхностным, больше похожим на короткие провалы в темноту, чем на настоящий отдых. Он несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к собственному дыханию и странной тишине внутри себя.       Сегодня решающий день. Мысль об этом не вызывала паники — наоборот, внутри царила холодная, собранная ясность. Именно такая, какая всегда приходила перед важными заездами. Без лишних эмоций. Без суеты. Только цель.       Он медленно сел на кровати, провёл ладонями по лицу и встал. В квартире было тихо и прохладно. Мысль о Тэхёне всплыла сама собой, без приглашения — как старая привычка, от которой невозможно избавиться за двадцать пять дней.       Чонгук отмахнулся от этих раздумий и пошёл в ванную. Включил ледяную воду, уставился в зеркало. Под глазами — лёгкие тени, взгляд жёсткий, сосредоточенный. За последнее время лицо изменилось: стало более отстранённым и закрытым. — Сегодня без ошибок, — тихо сказал он своему отражению.       Он знал, что на кону. Контракт. Многомиллионный контракт в Америке. Один из крупнейших автоспортивных проектов давно присматривался к нему. Им нужна была победа: чистая, уверенная, безупречная. И если он выиграет — он уедет. В другую страну. В другую жизнь. Подальше отсюда. Подальше от людей, от воспоминаний, от боли.       Чонгук хотел уехать. Настолько сильно, что эта мысль стала почти навязчивой. Исчезнуть из города, из страны, из мест, где каждый поворот дороги и каждый перекрёсток напоминали о Тэхёне. Где в тишине всё ещё слышался его голос, а в случайных запахах всплывали обрывки прошлого. Он не хотел больше чувствовать. Не хотел думать. Не хотел страдать. Сегодня у него была одна цель — победить. И после — улететь. Навсегда.       Он вышел из ванной, прошёл в спальню и на секунду замер у шкафа. Рядом с дверью уже стояли чемоданы. Пока пустые, но готовые. Он был уверен в себе. В своей машине. В подготовке. В своей злости, которая за последние недели стала топливом мощнее любого бензина. Чонгук провёл ладонью по ручке чемодана и усмехнулся. — Я выиграю, — тихо сказал он.       Он одевался не торопясь. Чёрные спортивные брюки, лёгкая куртка, кроссовки — всё привычно. Он взял ключи, бросил короткий взгляд на квартиру и вышел, не оборачиваясь.       Дорога до трека заняла меньше времени, чем обычно. В семь утра он уже был на месте.       Трасса встретила его привычными запахами: жжёной резины, бензина и металла. Этот коктейль всегда действовал на него лучше любого успокоительного. Здесь он чувствовал себя настоящим. Здесь всё было понятно: скорость, повороты, риск. Никаких сложных разговоров. Никаких чувств, которые ломают изнутри.       Чонгук медленно прошёл вдоль боксов. Руки в карманах, взгляд сосредоточен. Его машина уже стояла на месте. Механики крутились вокруг неё: проверяли детали, что-то обсуждали, записывали. Он подошёл ближе и, остановившись, провёл ладонью по гладкому корпусу. — Всё нормально? — спросил он у одного из техников. — Как часы, — уверенно ответил тот. — Мы всё перепроверили. Подвеска, тормоза, двигатель — всё идеально.       Чонгук кивнул. Он обошёл машину кругом, внимательно осматривая каждую деталь. Это был его ритуал: увидеть её, почувствовать, настроиться. Он всегда так делал перед важными заездами. Затем направился к стойке с экипировкой. Шлем лежал на столе, перчатки — рядом, костюм был аккуратно развешан. Чонгук провёл пальцами по ткани, проверил застёжки шлема — всё до мелочей. К нему подошёл старший механик. — Как ты? Готов? — спросил тот, внимательно глядя на него. — Готов, — коротко ответил Чонгук.       Они обменялись ещё парой фраз о трассе, погоде и стратегии на поворотах. Всё звучало чётко, профессионально, без лишних эмоций. Чонгук кивал, задавал вопросы, слушал техников. Он говорил, двигался, действовал — как и всегда. Но внутри иногда всплывало другое. Короткими, болезненными вспышками.       Он вдруг снова увидел тот вечер: узкий коридор, холодный воздух, злое лицо Тэхёна и его голос, сочащийся ядом. И пощёчина — хлёсткая, резкая. Щёка будто снова вспыхнула болью. Он помнил всё до секунды: как стоял, не веря в случившееся, как смотрел на него, пытаясь понять, как человек, которого он любил почти три года, смог поднять руку. От этой мысли внутри поднималась глухая ярость. Тогда он просто развернулся и ушёл. И больше не оглядывался.       Чонгук глубоко вдохнул, возвращаясь в реальность. Вокруг снова звучали голоса механиков, лязг инструментов и короткие команды тренеров. Он сжал кулаки и медленно разжал их. «Хватит, — приказал он себе. — Сегодня только трасса».       Сегодня не было места прошлому. Не было места Тэхёну. Не было места боли. Только скорость. Только победа. Он снова посмотрел на свою машину, провёл ладонью по крыше и почти беззвучно прошептал: — Сегодня мы уедем отсюда в новую жизнь.       Тэхён приехал на трек чуть раньше девяти, хотя всю ночь почти не спал. Он ворочался, вставал, снова ложился и только под утро осознал: если сегодня не увидит Чонгука, то просто сойдёт с ума от бесконечного ожидания и вины. За последние двадцать пять дней она буквально въелась ему под кожу, не давая дышать.       Машину он припарковал почти не глядя. Движения были резкими, нервными, ладони — влажными, будто он приехал не на встречу, а на оглашение приговора самому себе. В голове крутилась одна и та же мысль: он должен его увидеть. Должен хотя бы попытаться поговорить, даже если Чонгук не захочет слушать, если просто отвернётся и уйдёт. У входа его остановили почти сразу. — Извините, сюда нельзя, — сказал охранник, преграждая дорогу. — Только участники и персонал.       Тэхён даже не замедлился. Он лишь мельком показал пропуск, который ему достали накануне, и прошёл дальше, почти не слушая, что бросают ему вслед. Его направляли к трибунам, объясняли, где гостевая зона, но он не слышал ни слова. Взгляд лихорадочно метался по площадке: по машинам, людям в форме, механикам и гонщикам, проходящим мимо. Он искал только одного человека.       Сердце билось слишком быстро — так, что становилось тяжело дышать. Тэхён ловил себя на том, что до боли сжимает кулаки. Всё вокруг гудело: лязг инструментов, голоса, едкий запах бензина и жжёной резины. Но в голове пульсировала лишь одна глухая мысль: «Найти его… Просто увидеть…»       Тэхён начал лавировать между машинами, игнорируя недовольные взгляды персонала. Ему делали замечания, пытались остановить, но он лишь коротко бросал извинения и шёл дальше, ведомый внутренним чутьём.       И вдруг он увидел знакомую спину. Высокая фигура, тёмный комбинезон, напряжённые плечи — Тэхён узнал его мгновенно, ещё до того, как разум подтвердил очевидное. Чонгук стоял у болида и разговаривал с механиком: внимательно слушал, кивал, что-то уточнял, полностью сосредоточенный на предстоящем заезде.       На мгновение Тэхён замер. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается: от облегчения, страха и невыносимой вины. Он всё-таки его нашёл.       Механик вдруг посмотрел поверх плеча Чонгука — прямо на Тэхёна. Чонгук, уловив этот жест, медленно обернулся. Их глаза встретились.       Мир вокруг словно исчез: ни шума, ни людей, ни движения. Только этот взгляд, в котором было всё: усталость, холод, боль и что-то ещё — глубоко спрятанное, почти неуловимое. Чонгук смотрел на него несколько секунд молча, без удивления, будто заранее знал, что этот момент рано или поздно наступит.       Затем он просто отвернулся. Спокойно бросил механику пару фраз — голос был ровным, рабочим, словно ничего не произошло, — и, не оглядываясь, направился в сторону раздевалок. Это безразличие ранило хуже любых слов: казалось, Чонгук уже всё решил и не видел смысла даже на секунду замедлить шаг. Тэхён на мгновение замер, а потом бросился следом.       Он шёл быстро, почти не чувствуя ног, боясь, что если потеряет его из виду хоть на миг — всё закончится, так и не начавшись. Они вошли в здание один за другим. Дверь закрылась, отрезая внешний шум. Чонгук остановился у шкафчиков, открыл дверцу, будто собирался заняться делами, но тут же резко захлопнул её и обернулся. — Зачем ты пришёл? — спросил он тихо. Голос звучал напряжённо — так, словно внутри всё кипело, но он сдерживался из последних сил. — Зачем ты здесь, Тэхён?..       Тэхён замер в нескольких шагах от него. В этот момент он почувствовал, как пересохло во рту, а слова, которые он столько дней прокручивал в голове, внезапно рассыпались в пустоту. — Чонгук… — выдохнул он глухо. — Пожалуйста, давай поговорим… Чонгук коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Между нами всё кончено, — сказал он спокойно. — Ты ведь сам поставил точку.       От этих слов внутри Тэхёна что-то болезненно дёрнулось, будто старую рану снова вскрыли. Он стоял напротив, чуть ссутулившись под тяжестью собственных мыслей, и мотал головой, словно пытался стряхнуть чужие слова, не дать им укорениться. — Нет… нет, подожди… — голос сорвался, стал надломленным. — Чонгук, не всё кончено… Прости меня. Я был зол, я не контролировал себя… Я не хотел этого. Правда не хотел.       Он говорил быстро, сбивчиво; слова цеплялись друг за друга, будто он боялся, что если замолчит хоть на секунду — всё рухнет окончательно. Чонгук смотрел на него и молчал. — Всё ты хотел, Тэхён, — тихо сказал он. — Не обманывай ни себя, ни меня… Ты прекрасно знаешь, что совершил.       Чонгук провёл ладонью по лицу и устало выдохнул, опершись спиной о шкафчик — будто ноги на секунду перестали его держать. — Я для тебя всегда был удобным, понимаешь? — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Когда тебе было плохо — ты тянул меня к себе… Когда становилось спокойно — отталкивал… Когда хотелось — брал… А когда нет — делал вид, что меня не существует…       Каждое слово Чонгука попадало точно в цель и било так, что всё горело от боли внутри. Он был прав. Тэхён сделал шаг ближе — осторожный, будто приближался к раненому зверю, который может в любую секунду сорваться. — Что ты говоришь… Нет, всё не так… — голос его дрогнул. — Всё было иначе…       Он замолчал, и в этой паузе перед ним будто пронеслась вся жизнь: те ночи, взгляды и слова, которые он так и не решился сказать вовремя. Горло перехватило, в груди болезненно потянуло, словно внутри что-то окончательно треснуло. И вдруг он выдохнул — резко, почти отчаянно. — Я люблю тебя, Чонгук.       Тишина после этих слов стала почти оглушающей. Тэхён сам будто испугался своего признания, но назад пути уже не было. Он смотрел на Чонгука — впервые так открыто, без защиты, без привычной холодной маски. — Я боялся произнести это… — продолжил он тише, но уже ровнее. — Боялся этих слов… Боялся, что если скажу — всё станет настоящим. Что больше не смогу спрятаться… что ты станешь слишком важным, слишком нужным… А я не умею так… Никогда не умел. Он подошёл ещё ближе, почти вплотную. Руки дрожали, но он всё равно потянулся вперёд. — Я всё испортил, да… я знаю… — голос становился всё ниже и тяжелее. — Я причинял боль, отталкивал тебя, возвращал и снова отталкивал… Сам не понимал, что творю. Но без тебя… Без тебя я просто разваливаюсь на части, понимаешь?..       Чонгук смотрел на него молча. Долго. Слишком долго. В его взгляде уже не было прежней ярости, но и тепло там не появилось — только усталость и глубокая, выжженная боль. — Поздно, Тэхён… — наконец тихо произнёс он. Он ударил себя кулаком в грудь — один раз, глухо, почти без силы, но с такой горечью, что звук, казалось, отозвался в стенах. — Мне было больно здесь, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Не по лицу… не по коже… Мне вот здесь было больно, понимаешь?.. Он снова ударил себя в грудь, сильнее. — Ты ударил меня не рукой… Ты разорвал меня вот здесь… Растоптал всё, что я к тебе чувствовал: все эти годы, все дни… всё, что я строил между нами… Тэхён резко схватил его за руки, будто боялся, что тот исчезнет прямо сейчас. — Нет… нет, Чонгук… Ты не так всё понимаешь… — голос дрожал, ломался, почти срывался. — Я просто… я не умею любить правильно… Я учусь… Только с тобой учусь, понимаешь?.. Меня сорвало в тот момент... Чонгук смотрел на его руки, сжатые на своих запястьях, а затем медленно поднял взгляд. — Как «не так»?.. — тихо спросил он. В этом вопросе было столько усталости, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Ты меня отталкивал, потом тянул обратно… — продолжил Чонгук глухо. — Я уходил — ты догонял… Ты уходил — я догонял… Мы бегали по кругу, Тэхён. Месяцами… Одни и те же ошибки, одни и те же слова… одни и те же раны… Он тяжело выдохнул, будто из груди вырывали воздух. — Это ненормально, слышишь?.. — сказал он уже почти шёпотом. — Это не отношения. Это не любовь. Это издевательство друг над другом… Он осторожно высвободил руки из хватки Тэхёна — медленно, без резких движений, но так, что сразу стало ясно: решение принято окончательно. — Нам нельзя быть вместе, — тихо добавил он. — Мы уничтожаем друг друга…       За дверью в этот момент снова заревели моторы — громко, яростно. Этот звук напоминал: впереди гонка, решающий заезд… и, возможно, последний шанс, который у них оставался.       Чонгук стоял напротив, напряжённый до предела, будто внутри всё держалось на последней нитке. Взгляд — жёсткий и холодный, но слишком живой, слишком больной, чтобы быть равнодушным. Он смотрел Тэхёну прямо в глаза, не отводя взгляда, словно специально лишая его шанса спрятаться. — Уходи, Тэхён, — сказал он тихо, но в этой тишине слышалось больше ярости, чем в крике. — Я же сказал — всё. Не будет никакого продолжения. Нас больше нет… Слышишь?.. Всё. Мы закончились. Он выдохнул резко, будто слова приходилось буквально выталкивать из груди. — Наших отношений нет… И, может, их вообще никогда не было. Эти слова прозвучали как признание: тяжёлое, выстраданное, окончательное.       Тэхён шагнул ближе. Медленно. Осторожно. Как будто боялся спугнуть его окончательно. Он смотрел на Чонгука — и впервые за долгое время не пытался спорить, не пытался защищаться, не прятался за привычной холодной уверенностью. Просто смотрел… и видел. Уставшие глаза. Напряжённую челюсть. И эту влажную пелену в уголках глаз, которую Чонгук изо всех сил пытался скрыть.       Тэхён поднял руки и осторожно коснулся его лица. Тёплая кожа. Родная до боли. Такая знакомая, что внутри всё болезненно сжалось. Чонгук замер, не отталкивая сразу, но и не позволяя сократить дистанцию.       Тэхён смотрел ему в глаза — и увидел слёзы. Они стояли в них, тяжёлые, горячие, но не падали. Чонгук держался. Из последних сил. И от этого внутри у Тэхёна всё оборвалось. Он наклонился ближе и коротко коснулся его губ — осторожно, будто боялся причинить боль даже этим мимолётным жестом. Но Чонгук резко дёрнулся назад и с силой оттолкнул его. — Уйди от меня! — голос сорвался, стал громким, почти истеричным. — Уйди! Я не хочу этого! Он отступил на шаг, потом ещё на один, будто пытался создать между ними хоть какую-то дистанцию. — У нас каждая ссора заканчивалась сексом! — выкрикнул он, уже не контролируя себя. — Каждая, Тэхён! Каждая чёртова ссора — постель, страсть, и всё! И ни одного нормального разговора… ни одного! Я устал от этого. Он резко провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него всё: злость, боль, воспоминания. — Мы никогда не говорили… слышишь?.. Никогда! Мы просто трахались как одержимые и делали вид, что всё нормально! — его голос его дрожал, дыхание окончательно сбилось. — Я не хочу больше этого… Не хочу так жить… Он зажмурился на секунду, а когда открыл глаза — сорвался окончательно. — Уходи! — закричал он, больше не сдерживаясь. — Уходи, Тэхён! Я ненавижу тебя… Слышишь?.. Ненавижу тот день, когда тебя встретил! Ненавижу себя за то, что вообще полюбил тебя!       Слова били резко, больно — но в них было слишком много отчаяния, чтобы это звучало как настоящая ненависть. Тэхён стоял перед ним будто оглушённый. Ни шагу назад. Ни слова оправдания. Только тяжёлый взгляд и дрожащие пальцы. Он шагнул ещё ближе, почти вплотную, не обращая внимания на крик и злость. — Пожалуйста… — его голос прозвучал глухо, сорванно, будто он впервые в жизни позволил себе слабость. — Дай мне шанс… Хоть один. Я тебя прошу… Чонгук, пожалуйста… В этот момент дверь резко распахнулась. — Что у вас здесь происходит? Голос главного механика прозвучал резко и неожиданно громко. Оба вздрогнули.       Чонгук первым пришёл в себя. Он резко отвернулся от Тэхёна, пряча лицо, глубоко вдохнул и лишь через несколько секунд посмотрел на вошедшего. — Всё нормально, — сказал он сухо. — Он уже уходит.       Тэхён простоял ещё секунду. Он хотел что-то добавить, но вовремя понял: сейчас это бесполезно. Здесь, при посторонних, Чонгук не скажет ни слова. Тэхён посмотрел на него так, словно пытался запомнить каждую черту лица. — Я дождусь тебя… — тихо произнёс он. — Мы не договорили. Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась, вновь отрезая их друг от друга. Механик всё ещё стоял на пороге, внимательно наблюдая за Чонгуком. — Ты уверен, что всё в порядке? — спросил он уже мягче. — Ты на пределе… Может, снимем тебя с заезда?.. Не поедешь?.. Чонгук стоял спиной к нему, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Несколько секунд он молчал, тяжело дыша, а затем резко обернулся. — Я же сказал: всё нормально! — отрезал он со злостью. — Идите. Мне нужно переодеться. Тот ещё мгновение смотрел на него, затем молча кивнул и вышел.       Когда дверь закрылась, Чонгук медленно опустил голову. Выдохнул так тяжело, будто внутри что-то окончательно надломилось. Ладони дрожали. Он сжал их в кулаки, упёрся в холодный металл шкафчика и на мгновение закрыл глаза. Сегодня был решающий день. И он не имел права развалиться. Ни здесь. Ни перед ним. Ни перед самим собой.

***

      Стартовая линия тонула в шуме. Ревели моторы, пахло жжёной резиной и раскалённым металлом; трибуны орали, флаги мелькали перед глазами. Чонгук сидел в болиде, вцепившись в руль так, что пальцы ныли от напряжения. Он пытался дышать ровно. Как учили. Как делал сотни раз. Но в голове не было трассы. Не было скорости. Не было ничего, кроме голоса: «Я люблю тебя…» «Я не умею любить правильно…» «Я учусь только с тобой…» Он зажмурился, стиснул зубы до хруста и резко, почти судорожно мотнул головой. Словно можно было вытряхнуть эти слова, как ненужный мусор. — Соберись, — прошептал он. Губы почти не слушались. — Сейчас не время. Не сейчас.       Перед глазами — трасса. Жизнь, которую он обещал себе начать заново. Он вдохнул. Выдохнул. Горло царапнула сухость.       Светофор над трассой вспыхнул красным. Мотор под ним рычал и дрожал, вибрация уходила в грудную клетку, в пальцы, в зубы. Красный. Желтый.       И на краю зрения — фигура. Тэхён. Он стоял за ограждением, чужой среди этого металла, и смотрел так, будто касался его души через стекло шлема и десятки метров. Чонгук повернул голову на долю секунды. Их взгляды встретились — и внутри всё рухнуло. Зелёный.       Рёв моторов ударил по ушам, и машины сорвались с места. Чонгук вжал газ в пол, тело вдавило в сиденье, а мир сжался до узкой полосы асфальта, виражей и воя покрышек. Первый поворот — чисто. Второй — на грани. Он шёл идеально, но мысли лезли обратно. «Дай мне шанс... Хоть один...» — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.       Слева кто-то полез в обгон. Чонгук дёрнул руль, удерживая траекторию; сердце колотилось где-то в горле. Впереди — самый сложный участок. Он знал его наизусть, до миллиметра. И именно в этот момент фраза вспыхнула снова. «Я люблю тебя...»       На секунду. На одну крошечную, предательскую секунду он отвлёкся. Руль дрогнул в руках. Заднюю часть болида повело. Чонгук почувствовал этот момент, когда машина перестаёт слушаться, когда физика становится сильнее тебя. Он попытался выровнять траекторию: резко выкрутил руль, нажал на тормоз.       Но скорость была уже смертельной.       Машину бросило боком в ограждение. Первый удар — глухой, короткий, почти невесомый. А потом всё разорвало.       Второй удар пришёлся жестче: металл завыл, как живой, и машину перевернуло. Чонгука швырнуло внутри кабины; ремни впились в плечи и грудь так, что хрустнули рёбра. Первый оборот. Второй. Третий. Он потерял счёт.       Небо, асфальт, ограждения — всё смешалось в кровавую карусель. Рама хрустела, стёкла сыпались градом, и где-то в этом аду Чонгук слышал собственный крик — или это визжал металл? Он перестал понимать, где верх, а где низ. Только боль — тупая, размазанная по всему телу. Только треск и скрежет. И где-то глубоко внутри — тоскливое: «Только не так. Только не сейчас».       Машина перевернулась в четвёртый раз... В пятый.. Она рухнула на крышу, проехалась юзом, снова встала на колёса и с диким грохотом влетела в барьер. Внутри всё затихло.       А потом — огонь.       Он вырвался из-под капота мгновенно, как живой, лизнул лобовое стекло, и Чонгук свкозь кровавую пелену увидел, как плавится пластик перед лицом. Запахло горелым, сладковатым. Дым заливал кабину, ел глаза, раздирал горло. Он попытался пошевелиться — и едва не закричал. Ногу зажало. Всё болело так, что тошнота подкатила к горлу. «Выбраться. Надо выбраться», — пронеслось в голове. Но тело не слушалось. А потом — темнота.       Тэхён сначала не понял, что произошло. Просто одна из машин вдруг исчезла из потока: её резко повело, и она ударилась. На секунду мозг отказался принимать очевидное. Нет. Не его. Только не его! Но потом он увидел на экране номер той машины, что сошла с трека. — ЧОНГУК! — заорал он.       Машина перевернулась. Один раз. Второй. Третий. Она крушилась, разваливалась на куски, и Тэхён смотрел на это, и внутри умирало всё, что только могло умереть. А потом вспыхнул огонь. Ярко. Слишком ярко.       Тэхён сорвался с места. Он не думал — он просто побежал туда, где в пламени исчезал тот, ради кого он дышал. Он перемахнул через ограждение, не заметив, как распорол руку. Он бежал по асфальту, и жар ударил в лицо уже через десять метров. — ЧОНГУК! Чьи-то руки схватили его сзади, сдавили, оторвали от земли. — Пусти! — он бился как бешеный. — ТАМ ЧЕЛОВЕК! ОТПУСТИ, СУКА!       Его тащили назад, а он вырывался, царапал асфальт ногами, пытался отодрать чужие руки. Он не чувствовал, как кричит. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этого огня. — Нельзя! Машина сейчас рванёт! Назад! — А Я НЕ МОГУ БЕЗ НЕГО! — заорал он в лицо тому, кто его держал. — ОТПУСТИТЕ, МАТЬ ВАШУ!       Но его держали крепко. Он смотрел, как горит машина. Как корёжится металл. Как чёрный дым застилает небо. И в голове билась одна мысль: «Он там. Он там, а я здесь».       Где-то за спиной завыли сирены. Сначала одна, потом ещё. Они пробивались сквозь поток машин, но Тэхён их не слышал. Он слышал только, как трещит огонь. И как молчит Чонгук.       Тэхён стоял, обессиленный, в чужих руках и не мог дышать. В горле стоял ком, в глазах плыл красный свет, а губы шевелились сами собой: — Пожалуйста... пожалуйста...       Он не знал, к кому обращался. Может, к огню. Может, просто в пустоту. Красный свет бил по лицу, сирены выли, чёрный дым поднимался в небо, а Тэхён стоял, и всё, что у него осталось внутри, сжималось в одну маленькую, страшную фразу: «Только не забирай. Прошу. Только не сегодня. Только не его». ПЕПЕЛ