«1000 дней до пепла»

975 дней. Почти тысяча.       Больше двух лет вместе — под одной крышей, в одной постели, в одной жизни, которая когда-то казалась Чонгуку настоящей мечтой, а теперь всё чаще напоминала клетку. Сначала всё было иначе.       После той первой разлуки Тэхён изменился — резко, заметно. Он стал внимательнее, чаще говорил, больше касался, дольше оставался рядом. Тогда Чонгук думал: вот оно, наконец-то. Вот то, чего он ждал все эти месяцы. Но вместе с этим пришло и другое. Ревность. Сначала — почти незаметная. Лёгкая. Почти смешная. — Кто тебе звонил? — Почему ты так долго отвечал? — Кто это был рядом с тобой на фото?       Чонгук сначала улыбался, отмахивался, даже иногда дразнил его в ответ. Ему казалось — это мило. Это значит, что Тэхёну не всё равно.       Но потом вопросов стало больше. И тон изменился: стал жёстче, требовательнее. Тэхён начал звонить чаще — просто так, без причины. Спрашивал, где он, с кем, сколько ещё продлится тренировка. Иногда приезжал сам — без предупреждения; стоял у трассы, смотрел молча, не вмешиваясь, но его взгляд Чонгук чувствовал даже спиной. Слишком внимательный. Слишком цепкий. Слишком чужой. — Почему ты с ним разговаривал? — однажды спросил Тэхён вечером, когда Чонгук вернулся домой позже обычного. — С кем? — устало переспросил Чонгук, снимая куртку. — С тем парнем. Высокий. В чёрной форме. Чонгук тогда только выдохнул, тяжело провёл рукой по волосам. — Это мой ученик, Тэхён. — Он слишком много на тебя смотрит.       Вот тогда Чонгук впервые почувствовал раздражение. Настоящее. Не мимолётное, а тяжёлое. Но он сгладил. Как всегда.       Он говорил спокойно, объяснял, терпел, шутил, переводил всё в шутку, потому что не хотел снова терять его. Не хотел снова той тишины, которая когда-то разорвала его изнутри.       Он привык. Привык к звонкам, к сообщениям, к вопросам. Привык к тому, что Тэхён иногда проверял его телефон — якобы случайно, будто просто хотел посмотреть время. Привык к тому, что тот не любил, когда он задерживается. Привык к тому, что Тэхён всё чаще повторял: «Ты мой». Сначала это звучало как признание. Потом — как предупреждение. А в последнее время — как приказ.       Чонгук всё ещё тренировался. Ездил на соревнования. Побеждал. Его имя звучало всё чаще: его узнавали, приглашали, предлагали новые контракты. Он жил своей жизнью — активной, шумной, наполненной скоростью и адреналином.       А Тэхён всё так же ездил по командировкам. Летал из страны в страну. Работал. Возвращался. И каждый раз, когда он приезжал, становился будто чуть жёстче. Чуть холоднее. Чуть требовательнее. В последнее время это стало невыносимо. Чонгук начал ловить себя на мысли, что устал. Не от отношений, не от любви — от постоянного давления. От ощущения, что за каждым его шагом следят. Что каждое слово нужно объяснять. Что каждый взгляд могут понять неправильно. Он устал быть осторожным. Устал подбирать слова. Устал быть удобным.       В один из вечеров он стоял на кухне, опираясь ладонями о столешницу, и смотрел в окно, даже не замечая, как темнеет за стеклом. В квартире было тихо. Тэхён должен был вернуться сегодня из командировки — поздним вечером. Чонгук знал это и почему-то заранее чувствовал напряжение, будто тело помнило: разговор будет тяжёлым. Он медленно выдохнул и на секунду закрыл глаза. Когда всё стало таким сложным?..       Раньше он ждал его возвращений, радовался. Сейчас — напрягался, словно перед гонкой. Словно перед столкновением. Чонгук устал. По-настоящему. Устал быть рядом с человеком, который любил его… но любил так, что это начинало душить.       Устал быть рабом. Рабом чужих эмоций, чужого настроения, чужой ревности. И самое страшное — он вдруг поймал себя на мысли, что больше не хочет сглаживать. Не хочет объяснять. Не хочет терпеть. Потому что внутри что-то начало меняться. Тихо. Медленно. Но необратимо. И именно в этот вечер всё должно было сорваться. Впервые по-настоящему.       Тэхён вернулся глубокой ночью, когда город уже давно стих, а окна соседних квартир погасли одно за другим. Он тихо закрыл за собой дверь, поставил сумку у стены и на мгновение замер в прихожей, прислушиваясь к знакомой тишине. Дом пах привычно — кофе, древесиной и чем-то тёплым, своим.       Он медленно прошёл в спальню, на ходу снимая рубашку, переоделся в домашнее и осторожно лёг рядом. Чонгук спал на боку, ровно дышал, и в мягком полумраке его лицо казалось спокойным, беззащитным. Тэхён придвинулся ближе, обнял его крепко, почти жадно, уткнулся носом в затылок, зарылся в волосы и глубоко вдохнул знакомый запах — родной, тёплый, болезненно любимый. — Привет, малыш… — прошептал он едва слышно.       Чонгук шевельнулся во сне, повернулся к нему и почти машинально прижался ближе, будто тело само узнало его тепло. Тэхён лишь крепче сжал руки, позволяя себе наконец расслабиться. Ни слов, ни вопросов — только тишина и ровное дыхание рядом.       Утро началось спокойно, как будто ничего тревожного между ними никогда не существовало. Кофеварка тихо заурчала, наполняя кухню густым ароматом, на сковороде зашипели яйца. Они двигались рядом привычно и почти синхронно, изредка сталкиваясь плечами. — Сегодня вечеринка будет, — сказал Чонгук, ставя перед собой кружку. Тэхён поднял взгляд. — Какая? — В честь открытия новых соревнований. Несколько этапов, потом подготовка… Через двадцать пять дней финал.       Он говорил спокойно, чуть оживляясь — как всегда, когда речь заходила о гонках. Тэхён слушал молча, не перебивая. — Сегодня вечером собираются все участники, — добавил Чонгук и сделал глоток кофе. Тэхён поставил кружку на стол. — Пойдём вместе. Чонгук покачал головой. — Нет. Я пойду один. — Почему один? — Потому что приглашают только участников. Там нельзя с кем-то ещё. Кухня будто стала теснее. Воздух потяжелел. — Ты не пойдёшь один, — произнёс Тэхён ровно. Чонгук медленно повернулся к нему. — В каком смысле? — В прямом. Чонгук коротко усмехнулся. — Хватит меня контролировать, Тэхён. Это уже ненормально. Тэхён нахмурился. — Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю, — продолжил Чонгук, сдерживая раздражение. — Мне никто не нужен. Тогда зачем всё это? — Он посмотрел прямо в глаза. — Сначала ты был холодным, будто тебе всё равно. Потом резко изменился и стал… слишком. Слишком требовательным, слишком жёстким. Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями. — И самое странное — ты ни разу не сказал мне, что любишь. Ни разу. Тогда зачем я тебе, Тэхён? Тишина затянулась. Слышно было только тихое потрескивание масла на сковороде. Тэхён долго молчал, потом произнёс: — Если ты пойдёшь на эту вечеринку… между нами всё закончится.       Чонгук замер, будто не сразу понял смысл сказанного. Потом резко встал, отодвинул стул и молча ушёл в спальню. Через несколько секунд в комнате раздался глухой звук — это сумка упала на кровать. Он собирал вещи быстро, без раздумий; складывал одежду одну за другой, не обращая внимания на то, как она ложится внутрь. Оделся, застегнул куртку, взял чемодан и вышел в коридор. У двери он остановился. Тэхён стоял в гостиной и смотрел на него неподвижно. — Долго ещё будешь устраивать истерики? — спросил он холодно. — Уже один раз уходил. Чонгук поднял на него взгляд. Долго смотрел, будто пытался запомнить его лицо. — Поверь, — сказал он тихо, — в этот раз я уйду навсегда. Он сжал ручку чемодана сильнее. — Почти три года мы вместе, Тэхён. Почти три года. А ты ведёшь себя так, будто сам не понимаешь, чего хочешь. То отталкиваешь, то цепляешься. — Он тяжело выдохнул. — Я устал. Устал от этого давления. Чонгук на секунду прикрыл глаза, затем снова посмотрел на него. — Да, я тебя люблю. Мне будет тяжело без тебя. Но я справлюсь.       Он открыл дверь. На этот раз не обернулся — просто вышел. Дверь за его спиной закрылась глухо, оставив в квартире непривычную пустоту, от которой вдруг стало слишком тихо.       Выйдя на улицу, Чонгук сел в машину и с силой захлопнул дверь, будто хотел этим звуком отрезать всё, что осталось за спиной. Руки дрожали — не от страха, а от злости и того напряжения, которое копилось месяцами и наконец прорвалось наружу. Он уткнулся лбом в руль и прикрыл глаза. Как же его всё это достало.       Последние месяцы превратились в сплошную череду ссор — бесконечных, одинаковых, выматывающих. Одни и те же разговоры, одни и те же претензии, одни и те же взгляды, полные подозрения. Эта ревность — тяжёлая, липкая, больная — душила его, не давала свободно дышать, не давала жить спокойно. Он устал. По-настоящему устал.       Почти два года всё это тянулось — медленно, незаметно превращая их жизнь в поле боя. Сначала редкие вспышки, потом чаще, потом — почти каждый день. И сколько можно было это терпеть? Сколько можно оправдываться за каждый шаг, за каждый взгляд, за каждую задержку? Он не понимал, что произошло с Тэхёном.       Когда-то тот был холодным и отстранённым, будто между ними стояла стена, а потом вдруг стал другим — требовательным, болезненно ревнивым. И в этой перемене Чонгук всё чаще чувствовал не любовь, а давление, которое сжимало его всё сильнее. Он тяжело выдохнул, сжал пальцы на руле. Лучше одному… чем так. Мысль прозвучала внутри неожиданно спокойно — без прежней боли, без колебаний.       Лучше без него, чем рядом с таким — раздражённым, подозрительным, чужим в собственной любви. Потому что жить в постоянном напряжении, ждать очередного упрёка или подозрения стало уже невыносимо.       Чонгук завёл двигатель. Машина мягко завибрировала, и знакомый звук немного успокоил нервы. Он выехал со двора, не оглядываясь назад, хотя где-то внутри всё равно тянуло посмотреть — вдруг Тэхён выйдет, остановит, скажет что-то другое. Но никто не вышел.       За последнее время он и правда всё чаще уезжал к себе. После очередных ссор собирал пару вещей, садился за руль и ехал в свою старую квартиру, где было тихо и спокойно, где никто не задавал лишних вопросов и не смотрел на него так, будто он виноват во всём. Там он иногда ночевал. Иногда оставался на день-два. Потом возвращался — потому что всё равно тянуло назад.       Но сегодня всё было иначе. Сегодня он ушёл не с парой вещей. Сегодня он ушёл с чемоданом. С настоящим, тяжёлым чемоданом, в котором лежала не только одежда, но и решение, к которому он шёл слишком долго.       Машина выехала на дорогу, огни города потянулись в длинные размазанные линии за окном. Чонгук вёл ровно, не спеша, стараясь сосредоточиться на движении, но мысли всё равно возвращались назад — в кухню, к этим словам, к взгляду Тэхёна, холодному и чужому. Он стиснул зубы. — Хватит… — тихо сказал он сам себе. — Хватит терпеть. Хватит возвращаться. Хватит делать вид, что всё можно исправить, если каждый раз становится только хуже.       Впереди загорелся зелёный сигнал светофора, и он нажал на газ чуть сильнее, позволяя машине набрать скорость. В груди всё ещё было тяжело, но вместе с этим появилось странное чувство — болезненное, тревожное, но в то же время освобождающее. На этот раз он уехал не на ночь. Не на пару дней. Он уехал по-настоящему. Навсегда.       Чонгук ехал почти на автомате, крепко сжимая руль. Он смотрел на дорогу, хотя перед глазами всё равно всплывали не огни улиц, а их ссоры: каждый резкий разговор, каждый тяжёлый взгляд, каждое слово, брошенное на эмоциях. И почти всегда всё заканчивалось одинаково — сначала крики, обвинения, ранящие фразы, от которых внутри всё рвалось, а потом тишина, короткая, напряжённая… и за ней следовало примирение — слишком бурное, слишком отчаянное, будто они оба пытались доказать друг другу что-то через прикосновения, близость и желание.       Раньше чаще всего первым тянулся он сам. Он сглаживал, уступал, подходил ближе, ломая собственную гордость, лишь бы не чувствовать эту холодную дистанцию. А потом всё изменилось. Инициатором стал Тэхён.       Резкий, жёсткий, словно после каждой ссоры в нём что-то срывалось, он тянул Чонгука к себе так, будто только этим мог заглушить свою злость и страх. Они будто сходили с ума — ругались до хрипоты, до сорванных голосов, до боли в груди, а потом хватались друг за друга так отчаянно, словно от этого зависела их жизнь. Их секс был на грани безумия.       И после этого всё на какое-то время затихало. Становилось спокойно. Будто ничего и не было. Но потом всё повторялось. Снова и снова. По кругу. По одному и тому же замкнутому кругу, из которого невозможно выбраться.       Чонгук резко выдохнул и качнул головой, словно пытался стряхнуть эти мысли. Нет. Так больше нельзя. Никакая страсть, никакая близость не могут заменить нормальные отношения — те, в которых есть спокойствие, доверие и уважение. Те, в которых не нужно каждую минуту оправдываться и бояться сказать лишнее слово. Он стиснул зубы.       Да, он любил Тэхёна. Любил его руки, его прикосновения, его тепло; то, как тот смотрел на него в редкие спокойные мгновения. Любил чувствовать его рядом, любил их близость — ту особенную связь, которая была только между ними. Но одновременно он всё чаще ловил себя на том, что ненавидит то, во что превратились их отношения. Ненавидит постоянное давление. Это чувство, будто он не человек, а вещь, принадлежащая Тэхёну. Будто его можно контролировать, проверять, ограничивать — просто потому, что Тэхён боится его потерять.       И самое обидное, самое горькое — Тэхён никогда не говорил прямо о своих чувствах. Никогда не называл их вслух. Всегда обходил стороной самое главное, будто боялся этих слов больше всего на свете.       Чонгук тяжело вздохнул и немного сбавил скорость. Он устал ждать. Устал надеяться, что однажды услышит то, что должен был услышать давно.       Машина медленно свернула в знакомый двор. Здесь всё было привычным: высокие фонари, аккуратные деревья вдоль дороги, окна его квартиры. Он припарковался у подъезда и выключил двигатель. В салоне сразу стало тихо — непривычно после шума трассы. Несколько секунд Чонгук просто сидел, глядя вперёд и не двигаясь. Потом открыл дверь, вышел, обошёл машину и достал чемодан с заднего сиденья. Ручка холодила ладонь, вес тянул руку вниз, будто напоминая: на этот раз он действительно ушёл. Без возврата. Без обещаний вернуться завтра.       Он направился к подъезду, поднялся по ступеням и вошёл внутрь. Здесь пахло знакомо — пылью, чужими ужинами, обычной жизнью, в которой не было криков и тяжёлых разговоров. Поднявшись на свой этаж, он остановился у двери, на секунду замер, словно собираясь с силами. Повернул ключ в замке. Дверь тихо открылась. Он шагнул внутрь — в пространство, где всё было по-старому, но теперь казалось неожиданно чужим и пустым.       Чонгук решил хотя бы на один вечер отложить мысли о Тэхёне. Слишком много их накопилось, слишком настойчиво они возвращались, не давая покоя. Сегодня ему хотелось просто выдохнуть, переключиться, позволить себе несколько часов без бесконечного внутреннего диалога.       Он привёл себя в порядок без спешки: принял душ, переоделся, задержался у зеркала, пытаясь собрать мысли и вернуть себе ощущение контроля. Когда всё было готово, вызвал такси. Дорога до клуба прошла в огнях вечернего города, в мелькающих за окном витринах и отражениях. Чонгук смотрел на улицы, позволив себе ни о чём не думать, просто наблюдая, как ночь медленно вступает в свои права. Сегодня Чонгук решил оторваться. По-настоящему. Без оглядки.              Зал был огромным: высокие потолки, неоновые панели, переливающиеся всеми цветами, и музыка, грохочущая так, что вибрация чувствовалась в груди. Вечеринка в честь открытия сезона — профессионального чемпионата по автогонкам, где собрались лучшие пилоты, спонсоры, менеджеры команд и вся светская публика, влюблённая в скорость и громкие имена.       Народу было много. Слишком много. Гонщики в дорогих костюмах, спонсоры в строгих пиджаках, модели, блогеры, селебрити — все смешались в один шумный поток, наполненный смехом, вспышками камер и звоном бокалов. И среди этой толпы Чонгук выделялся. Всегда выделялся.       На нём были узкие чёрные брюки, идеально сидящие по фигуре, и рубашка из тонкой ткани с металлическим отливом — не прозрачная, но настолько лёгкая, что под софитами она едва заметно мерцала, подчёркивая линию плеч и груди. Рукава были небрежно закатаны до локтей. На шее — тонкая серебряная цепочка, на запястье — ещё одна, массивнее. В ушах — кольца. Пирсинг мягко поблёскивал в свете прожекторов.       Он выглядел безупречно. Опасно красивым. Тот самый чемпион, победитель последних этапов, чьё имя уже давно знали не только фанаты гонок. На него смотрели. Всегда. Женщины — откровенно, мужчины — с интересом. Кто-то с завистью, кто-то с желанием.       Слишком многие хотели оказаться рядом. Слишком многие мечтали хотя бы на одну ночь попасть в постель чемпиона, прикоснуться к этой харизме, к этому огню, который чувствовался в нём даже сейчас.       Но внутри у него последние месяцы всё было иначе. Тяжело и подавленно. И именно поэтому сегодня он решил забыться.       Музыка гремела, свет на секунду погас и вспыхнул снова. Толпа хлынула к танцполу, и Чонгук позволил себе раствориться в этом хаосе. Он танцевал. Свободно. Слишком живо для человека, который ещё утром захлопнул за собой дверь и ушёл с чемоданом.       Вокруг него собирались люди: девушки в коротких платьях, парни в дорогих рубашках; кто-то смеялся, кто-то вскидывал руки под ритм бита. Чонгук двигался в центре круга — уверенно, красиво, легко. В каждом его жесте читалась сила, будто даже здесь, среди неонового света, он чувствовал себя как на трассе — полностью контролировал своё тело. Кто-то коснулся его плеча. Он обернулся. Девушка — высокая, яркая, с длинными волосами — улыбнулась ему и придвинулась ближе, чтобы перекричать музыку: — Чемпион, ты сегодня в ударе! Чонгук усмехнулся краем губ, но глаза остались холодными. — Сегодня можно, — ответил он. Он взял бокал с подноса проходящего официанта и сделал большой глоток. Алкоголь приятно обжёг горло, разливаясь внутри горячей волной.       Музыка снова изменилась — ритм стал быстрее, резче. Толпа задвигалась активнее. Чонгук вскинул руки, позволяя себе полностью раствориться в этом шуме, свете и иллюзии свободы. Сегодня он не хотел думать. Не хотел вспоминать. Не хотел чувствовать пустоту, оставшуюся после его ухода.       Он хотел только одного: забыться. Хотя где-то глубоко, под пластами басов и чужого смеха, всё равно сидело чувство, которое ни музыка, ни алкоголь не могли заглушить. Тяжёлое. Тянущее. Будто даже здесь, среди сотен людей, он оставался один.       Всё смешалось в один плотный гул: музыка грохотала в висках, свет бил в глаза, алкоголь разливался по телу тёплой волной, а вокруг мелькали лица, руки, чужие плечи. Кто-то смеялся рядом, кто-то кричал что-то прямо в ухо, но слова тонули в ритме басов.       Чонгук уже плохо различал, кто находится рядом, кто касается его, кто тянет за руку в новый круг танцующих. Он двигался почти автоматически, позволяя телу подчиняться ритму, позволяя себе на время забыть обо всём — о ссорах, о пустой квартире, о словах, которые ещё утром звучали слишком громко.       В какой-то момент его обняли сзади. Чужие руки легли на талию, крепко прижимая к себе, и Чонгука резко развернули лицом к тому, кто стоял за спиной.       Он моргнул, пытаясь сфокусироваться. Перед ним стоял один из спонсоров — мужчина постарше, уже подвыпивший, с самодовольной улыбкой. Вокруг всё так же ревела музыка, толпа двигалась, кричала, толкалась, и в этом хаосе их движения казались почти незаметными. Рука мужчины скользнула по его спине. Ниже. Слишком уверенно. Пальцы сжались на ягодице, будто он имел на это полное право.       Чонгук на секунду растерялся — от неожиданности, от шума и от того, насколько нагло это выглядело. Он резко вдохнул и попытался отстраниться. — Не стоит, — отрезал он, толкнув мужчину ладонью в грудь.       Но тот лишь усмехнулся и наклонился ближе, будто собираясь что-то сказать. В этот момент всё произошло слишком быстро: чужая рука резко перехватила запястье Чонгука. Сильно. Жёстко. Так, что пальцы впились в кожу.       Его буквально дёрнули в сторону, вырывая из кольца танцующих. Чонгук не сразу понял, что происходит, — он лишь чувствовал, как его тащат сквозь толпу, сквозь разгорячённые тела и оглушающий шум.       Он резко повернул голову и опешил. Перед ним был Тэхён. Лицо жёсткое, напряжённое, глаза — тёмные, почти чёрные от ярости. Тэхён не проронил ни слова: он просто вёл его за собой, не отпуская и буквально пробивая дорогу сквозь людей. Кто-то возмущённо оборачивался, но он даже не смотрел по сторонам. Его движения были резкими, почти грубыми. Чонгук пытался вырваться. — Ты что творишь?.. — крикнул он, но его голос утонул в музыке.       Тэхён даже не ответил. Он протащил его через весь зал — туда, где музыка звучала тише, где свет был тусклее. Узкий коридор встретил их гулкой тишиной, резко контрастировавшей с рёвом танцпола. Но Тэхён не остановился. Толкнул дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо — они оказались на улице. И только тогда он наконец отпустил руку младшего. Чонгук резко выдохнул, всё ещё не понимая, что происходит. Он сделал шаг назад, глядя на Тэхёна с раздражением и растерянностью. — Ты совсем с ума сошёл? — выдохнул он. — Что ты здесь вообще делаешь?..       Они оказались на заднем дворе клуба. Музыка осталась где-то за стенами. Здесь было пусто: только холодный воздух и тусклый свет фонаря, который разрезал тенями асфальт.       Тэхён сделал шаг навстречу. Близко. Слишком близко. Его лицо было напряжено, глаза потемнели — злость в них буквально кипела. Он наклонился почти вплотную и заговорил прямо в лицо — тихо, но с таким холодом, что по коже пошёл мороз. — Это значит, так ты меня любишь, малыш?.. — прошептал он жёстко. — Так ты меня любишь, позволяя другим тебя лапать? Ты видел себя сейчас со стороны? Ты вёл себя как шлюха. Чонгук замер на секунду, а затем усмехнулся — коротко и криво. — А тебе какое дело, Тэхён? — бросил он спокойно, но в голосе уже закипала злость. — Мы с тобой расстались. Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Тэхён резко схватил его за рубашку, сминая ткань в кулаке, и рванул к себе так, что Чонгук врезался в него грудью. — Что ты сказал?.. — прошипел он почти в самые губы. — Я с тобой не расставался. Ты вечно ведёшь себя как истеричка. Чонгук с силой оттолкнул его. — Успокойся, Тэхён. Мне кажется, истеричка здесь только ты. Он сделал шаг назад, пытаясь восстановить дыхание, и посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Мы почти три года вместе. Три года, слышишь? — голос стал громче, напряжённее. — И за это время ты столько раз менялся, что я уже не понимаю, кто ты вообще такой. Он нервно провёл рукой по волосам. — То ты холодный, будто тебе на меня плевать. То нежный, ласковый, будто я для тебя весь мир. Потом снова чужой. Ревнивый до безумия. Жёсткий, злой… Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. — Какой ты настоящий, Тэхён? Я не знаю тебя. Понимаешь? Я, наверное, сам тебя себе придумал. Он замолчал на мгновение, тяжело дыша. — И не смей больше называть меня шлюхой. Никогда. Я не позволял лишнего. Слышишь? Ни-ког-да. Тэхён вдруг рассмеялся. Громко. Нервно. — Что ты несёшь, Чонгук?.. Какие ещё маски? Ты себя видел вообще? Чонгук посмотрел на него устало. — Знаешь что… — сказал он тихо. — Уходи отсюда, Тэ. В этот момент Тэхён словно сорвался окончательно. — Конечно, — зло бросил он. — Уже решил лечь под этого спонсора? Кошелёк нужен, да? Чонгук резко развернулся к нему. — Ты спятил? — голос стал по-настоящему злым. — Ты прекрасно знаешь, что мне не нужны спонсоры. У меня есть деньги. Зачем ты так говоришь... Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. — И если я даже захочу с кем-то переспать — я тебя спрашивать не буду.       И в следующую секунду всё произошло слишком быстро. Резкий звук. Удар. Щёку обожгло болью.       Чонгук замер. Он даже не сразу осознал случившееся. Просто стоял, медленно поднимая взгляд на Тэхёна, который сам будто окаменел, глядя на свою руку. Тэхён не понял, как это вышло. Как он мог ударил Чонгука.       На мгновение между ними повисла мёртвая тишина. Чонгук смотрел на него. Молча. Без крика. Без слов. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри у Тэхёна всё похолодело. Затем Чонгук медленно отвернулся и пошёл к двери. Только тогда до Тэхёна начало доходить, что именно он совершил. — Подожди… — выдохнул он, делая шаг следом. — Чонгук, подожди… Я не хотел. Я… я не знаю, как это… Чонгук остановился у самой двери. Медленно повернул голову через плечо. — Всё ты хотел, Тэхён, — сказал он тихо. Голос звучал пугающе спокойно. — Ты сейчас поставил самую большую и жирную точку во всём. Он посмотрел на него ещё секунду, прежде чем добавить: — Прощай.       Чонгук открыл дверь и, больше не оглядываясь, вошёл обратно в клуб, оставив Тэхёна одного в холодной ночной тишине.