Ядерная война

Океан шумел за окнами. Тяжелые серые волны накатывали на берег, разбивались о скалы, отступали, чтобы через мгновение повторить все сначала. Бесконечный цикл. Вечное движение. Мир, которому не было дела до людей и их проблем. Дом стоял на утесе. Маленький, белый, с красной черепичной крышей. Два этажа, веранда, сад, который никто не хотел возделывать. Идеальное место для тех, кто хочет спрятаться от всего мира. Внутри пахло деревом и морем. Камин горел, хотя вечер был теплым. Просто потому, что Дазай любил огонь. Он сидел в кресле, поджав ноги, и смотрел на пламя. В одной руке — бокал с красным вином. В другой — старая фотография, которую он пересматривал уже сотый раз. Чуя вошел с кухни. В руках — тарелка с сыром и виноградом. Простая еда. Без церемоний. Без сервировки. Так, как они любили. — Опять пялишься на это? — спросил Чуя, кивая на фото. — Ностальгия, — улыбнулся Дазай. — Ты там молодой. Злой. Красивый. — Я и сейчас злой. — Сейчас ты добрый. Испортился. Чуя фыркнул. Поставил тарелку на низкий столик. Сел в соседнее кресло. Налил себе вина. За окном садилось солнце. Огромный оранжевый шар медленно погружался в океан. Небо горело алым и золотым. — Красиво, — сказал Чуя. — Ага, — кивнул Дазай. — Каждый день одно и то же. И каждый раз по-новому. — Философ. — Реалист. Они помолчали. Хорошее молчание. Уютное. Такое, когда не нужно придумывать темы для разговора. Пять лет прошло. Пять лет с тех пор, как они ушли из большой политики. Пять лет в этом доме. Пять лет вдвоем. Чуя постарел. Волосы тронула седина на висках, морщины стали глубже. Но глаза... глаза стали спокойными. Раньше в них горел вечный огонь — злость, напряжение, готовность к бою. Теперь огонь превратился в тепло. Дазай изменился сильнее. Он всегда выглядел старше своих лет. Теперь — наоборот. В нем появилась жизнь, которой раньше не было. Глаза перестали быть пустыми. Улыбка перестала быть только кривой — иногда она становилась настоящей. Теплой. Почти детской. — О чем думаешь? — спросил Чуя. — О нас, — ответил Дазай. — О том, как странно все вышло. — Странно — мягко сказано. — А ты бы что-то менял? Чуя задумался. Отпил вино. Посмотрел на огонь. — Нет, — сказал он наконец. — Наверное, нет. — Я тоже. Дазай потянулся, встал с кресла, подошел к окну. Смотрел на океан. Солнце почти село. На небе зажигались первые звезды. — Знаешь, чего я боялся больше всего? — спросил он, не оборачиваясь. — Чего? — Что ты пожалеешь. Что однажды утром проснешься и поймешь: зря. Зря бросил власть. Зря уехал. Зря связался со мной. Чуя встал. Подошел сзади. Обнял за талию. Прижался щекой к спине. — Глупый, — сказал он тихо. — Ни разу не пожалел. — Правда? — Правда. Даже когда ты бесишь меня своими дурацкими шутками. Даже когда оставляешь носки по всему дому. Даже когда смотришь на меня этим своим взглядом. — Каким взглядом? — Которым смотрел тогда, в бункере. Будто я — единственное, что у тебя есть. Дазай развернулся. Посмотрел в глаза. — Ты и есть единственное, что у меня есть. — И у меня ты. Они стояли у окна. Океан шумел внизу. Звезды зажигались на небе. Двое мужчин обнимали друг друга в маленьком доме на краю земли. Телевизор в углу комнаты работал фоном. Обычно они его не включали. Но сегодня Чуя случайно нажал на пульт, когда искал книгу. — ...напряженность на границе Азурии и Краснограда продолжает расти, — говорил диктор. — Новый президент Азурии выступил с резким заявлением, обвинив Красноград в нарушении старых соглашений. Красноград в ответ стягивает войска к границе. Эксперты опасаются повторения кризиса пятилетней давности... Чуя замер. Дазай обернулся к экрану. На голубоватом свете мелькали кадры — танки, солдаты, колючая проволока. Те же лица. Те же лозунги. Те же угрозы. — Опять, — сказал Чуя тихо. — Ага, — кивнул Дазай. — Ничему не научились. — Никто никогда не учится. Это свойство людей. Чуя смотрел на экран. На знакомые пейзажи. На людей в форме, которые через пять минут могли стать врагами. — Там люди, — сказал он. — Наши. Твои. Мои. — Уже не наши, — мягко поправил Дазай. — Мы ушли. — Я помню. Но все равно... Дазай подошел к телевизору. Нажал кнопку. Экран погас. В комнате стало темнее. Только камин. Только звезды за окном. — Зачем ты выключил? — спросил Чуя. — Затем, что это больше не наша война. Чуя молчал. Смотрел на темный экран. Потом перевел взгляд на Дазая. — А чья? — Их. Новых. Тех, кто пришел после нас. Пусть сами разбираются. — А если они не справятся? Если начнется? — Начнется — значит, начнется. Мы не боги. Мы не можем спасать мир каждые пять минут. Чуя усмехнулся. Горько. — Раньше ты был другим. Раньше тебе было плевать на всех. А теперь? — А теперь мне не плевать на тебя. А на остальных — по-прежнему. — Эгоист. — Я никогда не скрывал. Чуя покачал головой. Подошел к окну. Смотрел на океан, на звезды, на бесконечную темноту. — Знаешь, иногда мне кажется, что мы сбежали, — сказал он тихо. — Что должны были остаться. Добить эту систему до конца. Сделать так, чтобы война стала невозможной. — А иногда? — А иногда мне кажется, что мы сделали единственно правильный выбор. Дазай подошел. Встал рядом. Взял за руку. — Мы сделали то, что могли. Остановили войну тогда. Дали миру пять лет мира. Это много. Это больше, чем кто-то другой. — Мало. — Всегда мало. Но мы не обязаны жертвовать собой до конца. Чуя повернулся к нему. — Ты правда так думаешь? Или просто утешаешь меня? — Я правда так думаю. Потому что если бы мы остались — нас бы убили. Или сломали. И тогда не было бы ни нас, ни этого дома, ни этого вечера. А так — мы есть. Мы живы. Мы вместе. Это чего-то стоит. Чуя смотрел на него долго. В глаза. В эти темные глаза, которые когда-то были пустыми, а теперь светились жизнью. — Стоит, — сказал он. — Очень дорогого стоит. Они стояли у окна. Океан шумел внизу. Звезды мерцали в вышине. Двое мужчин держались за руки. — Ну что, — спросил Чуя. — Мир снова катится в пропасть? Дазай пожал плечами. Улыбнулся той самой своей улыбкой. Кривой. Опасной. Но теперь в ней было что-то еще. — Это больше не наша война, — сказал он. — Наша война — вот она. Он кивнул на пространство между ними. На их сцепленные руки. На тишину, в которой они стояли. — И сегодня, кажется, ничья. Чуя фыркнул. — Ничья? Это мы-то ничья? Мы, которые пять лет друг друга терпят? — Терпим? Я бы сказал — наслаждаемся. — Самовлюбленный псих. — Твой псих. Чуя не выдержал — улыбнулся. Тоже. По-настоящему. Редко, но метко. — Мой, — согласился он. — К сожалению. — К счастью. — К сожалению. — Спорим? — На что? Дазай задумался. Потом хитро прищурился. — На то, кто первый поцелует другого сегодня ночью. — Ты серьезно? — Вполне. — Это детский сад. — Это игра. А я люблю игры. Чуя закатил глаза. Потом шагнул ближе. Поцеловал сам. Коротко. Крепко. Со всей нежностью, на которую был способен. — Выиграл, — сказал он, отстраняясь. — Я? — удивился Дазай. — Ты. Потому что я первый. А ты хотел, чтобы я. — Хитрец. — Учился у лучшего. Дазай рассмеялся. Настоящим смехом. Громким. Счастливым. Чуя смотрел на него и думал: ради этого стоило. Ради этого смеха. Ради этого человека. Ради этой жизни. Пять лет назад они выбрали друг друга. И ни разу не пожалели. Пусть мир катится в пропасть. Пусть новые лидеры раздувают старые конфликты. Пусть где-то там, за океаном, снова пахнет порохом. Здесь, в маленьком доме на утесе, пахло только морем и вином. Здесь была их война. И сегодня — ничья. — Пойдем спать, — сказал Чуя. — Рано еще, — возразил Дазай. — А мы не спать. Мы... поговорим. — О чем? — О нас. О будущем. О том, что завтра будем делать. — Завтра? — Ну да. Завтра тоже есть. Дазай посмотрел на него. На этого маленького, упрямого, любимого человека. — Завтра есть, — повторил он. — И послезавтра. И еще много дней. — Много, — кивнул Чуя. — Хватит? — Нам — хватит. Они погасили свет. Оставили только камин. Океан шумел за окнами. Звезды мерцали в вышине. Где-то далеко, за горизонтом, готовилась новая война. Новые лидеры играли в старые игры. Новые люди боялись нового апокалипсиса. Здесь, в маленьком доме, было тихо. Двое мужчин лежали в темноте. Дышали в унисон. Держались за руки. Им было хорошо. Им было достаточно. Им было все равно на остальное. Потому что они выбрали себя. И это был единственный правильный выбор.