День защиты

Глава Сто Третья Я хочу расспросить вас об одном деле десятилетней давности. В районе Цзюлуна, напротив небольшой виллы, Се Цзяхуа припарковал машину на другой стороне улицы. Было утро, тот самый час, когда народ разъезжается по работам. На тихой улочке почти никого не было. Хозяин виллы с утра уехал, и в маленьком дворе лишь одна служанка, женщина лет сорока с лишним, развешивала выстиранное бельё. — Тётушка Лян? — позвал Се Цзяхуа сквозь железную ограду. Женщина подняла голову, потёрла глаза влажной от стирки тыльной стороной ладони, и вдруг всплеснула руками: — Молодой господин?! Ай-я, да это же молодой господин! Старый Лян! Старый Лян, выходи скорей! Глянь, кто вернулся! Она кинулась отворять ворота, на ходу вытирая руки о фартук, и, едва Се Цзяхуа протянул ладонь, ухватила её обеими руками, принялась сжимать, растирать, будто проверяла, тёплые ли они: — У молодого господина руки всё такие же тёплые. Здоров! Хорошо, хорошо! Из дверей выбежал слуга, тоже лет сорока-пятидесяти, остановился, глядя на Се Цзяхуа с надеждой и смущением. Се Цзяхуа подошёл первым и крепко его обнял. — Молодой господин! Пять лет тебя не было, ни разу не навестил! Похудел, похудел, эх... — Не стой на дороге, пропусти молодого господина в дом! — тётушка Лян толкнула его в плечо. — Не надо, я пришёл на пару вопросов, поговорим здесь, — сказал Се Цзяхуа. — Что за глупости, молодой господин! Как же можно прийти к родному дому и не зайти! — с теплотой сказала тётушка Лян. Дядюшка Лян тоже стал уговаривать: — Зайди, отца твоего сейчас нет. Нехорошо ведь на улице стоять, соседи увидят. Се Цзяхуа оглянулся по сторонам и всё-таки шагнул за ворота. Старые слуги, прослужившие в этом доме больше двадцати лет, радостно хлопотали вокруг него, подавая чай, фрукты и сладости. Тётушка Лян, вырастившая его с пелёнок и относившаяся к нему как к родному сыну, не отпускала его руки, заглянула в лицо и сказала: — Ты всё ещё работаешь в отделе тяжких? Работа, поди, тяжёлая? Как бы ни был занят, надо есть нормально. Вон как осунулся... Господин о тебе ни слова не говорил, а я, бывало, заскучаю, достану твои детские фотографии и гляжу на них... Дядюшка Лян незаметно тронул её за локоть, давая знак, чтобы она не говорила про господина. — Всё хорошо, — мягко сказал Се Цзяхуа. — Я уже взрослый. Мы тогда поссорились с отцом, и в этом есть и моя вина. — Ах, молодой господин, — осторожно начала тётушка Лян, — ты с господином никак не помиришься? Ты... ты всё ещё... ну, то самое... — Я до сих пор люблю мужчин, — ответил Се Цзяхуа прямо. Дядюшка с тётушкой разом замолчали, на лицах появилась неловкость. Се Цзяхуа и не рассчитывал, что они его поймут. Если бы тогда они были на его стороне, он не продержался бы пять лет вдали от этого дома. Пять лет назад за ним начал ухаживать один эксперт из криминалистического отдела. Се Цзяхуа ему отказал, но отец каким-то образом пронюхал про их отношения и про его ориентацию. Разъярённый отец не только устроил проверку тому коллеге, выяснил, что тот подменил улики в одном деле, и выгнал его с работы, но и силком отправил Се Цзяхуа учиться за границу, хотя у того на руках оставались нераскрытые дела. Через два года Се Цзяхуа вернулся, потратил все сбережения на крошечную квартиру и с тех пор ни разу не переступал порог родительского дома. Дядюшка с тётушкой были людьми простыми, неучёными. Тогда, по приказу его отца, они продержали его под замком целых полмесяца. Как он ни упрашивал, ни умолял, выпустить его не решались. Они ещё думали, что в него бес вселился, что у него помутился рассудок. И от души носили ему из храмов обереги, искали народные заговоры, даже на острова ездили могильную землю копать, а потом варили из неё какие-то дикие отвары и поили его. Се Цзяхуа не мог их простить, но и ненавидеть не мог. Так же, как не мог ненавидеть отца. Как бы они ни расходились в своих взглядах на жизнь, сколько бы он ни рос без материнской ласки, а от отца видел её и того меньше, но в душе он всё равно хранил к отцу уважение. Тот не был хорошим отцом, но был достойным слугой народа. Однако появление Лу Гуанмина начало понемногу расшатывать эту его уверенность. Он нарушил повисшую тишину и перешёл прямо к делу: — Дядюшка Лян, тётушка Лян, я хочу расспросить вас об одном деле десятилетней давности. Вспомните, пожалуйста, хорошенько. У меня тогда был друг по имени Цзяци, мы часто вместе куда-то ходили. Помню, я просил дядюшку Ляна помочь мне выбрать рыболовные снасти, я собирался с ним на рыбалку. Супруги переглянулись, призадумались, потом закивали: — Помним, помним, — сказала тётушка Лян. — Те снасти до сих пор в кладовке лежат, у меня рука не поднялась их выбросить. — Цзяци когда-нибудь приходил сюда? Вы его видели? Тётушка Лян покачала головой: — Нет. Молодой господин никогда не приводил друзей домой. Ты забыл? Многие твои приятели были художниками... ну... всяким искусством занимались. Господин не разрешал тебе с ними знаться. — А дядюшка Лян ничего не помнит? Дядюшка Лян почесал в затылке: — Странно, но мне кажется, что-то припоминается. Твой друг... вроде как был чуть пониже тебя, очень светлокожий, говорил, что работает в конторе, бумагами занимается. — Ты его видел?! — Дай-ка вспомнить... Он не с тобой приходил, а однажды вечером привёз тебя домой... Се Цзяхуа схватил его за руку: — Дядюшка Лян! Это очень важно. Расскажи всё, с самого начала, ничего не упусти. Дядюшка Лян долго морщил лоб, ворошил память: — Помню... это был твой день рождения. Вы с отцом за ужином поссорились, ты ушёл из дома. Где-то в начале второго ночи начался сильный дождь, и он привёз тебя обратно. Тогда все уже спали, а я пошёл открывать. Вдвоём с ним мы занесли тебя в дом. Ты был пьян. Лицо Се Цзяхуа окаменело. Он и сам вдруг вспомнил: день рождения у него двадцатого января, и в этот же день умерла мать. В тот вечер они с отцом за ужином перекинулись парой фраз, он в сердцах вышел из дома, приехал в Комиссию искать Тан Цзяци, но ему сказали, что тот уехал по делам. Пришлось одному пойти в бар выпить. А дальше провал. Похоже, Тан Цзяци в конце концов нашёл его в баре и отвёз домой. — Сколько он пробыл в доме? — продолжал допытываться Се Цзяхуа. — Недолго, наверное, — напряжённо вспоминал дядюшка Лян. — В тот вечер лило как из ведра, вы оба промокли до нитки. Я предложил ему переночевать в гостевой, он сначала согласился. А когда я тебя устроил, переодел, обтёр, он снова сказал, что у него ещё какие-то дела, надо домой, остаться не может. Я дал ему зонт, он и ушёл. А наутро мы с твоей тётушкой рано уехали в деревню навестить родных и забыли тебе об этом сказать. Се Цзяхуа поднялся и перевёл взгляд на гостевую на первом этаже. Вилла была трёхэтажной: внизу находились комнаты для прислуги и гостевая, на втором этаже спальня отца и его кабинет, а на третьем его собственная бывшая комната. Если Тан Цзяци в тот вечер помогал дяде Ляну поднимать его наверх, он неизбежно проходил мимо отцовского кабинета у лестницы. А если, пока дядя Лян возился с ним, Тан Цзяци успел незаметно зайти в кабинет... Он быстро поднялся на второй этаж и толкнул дверь кабинета, но та не поддалась. — Ах, это, — догнала его сзади тётушка Лян, запыхавшись. — Господин в последнее время всегда запирает. Никого туда не пускает. Се Цзяхуа отдёрнул руку, задумался на секунду и рванул на третий этаж. — Мои вещи тех лет здесь? — Все здесь, все целы, — затараторила тётя Лян. — Господин туда ни ногой. Я всё тряпками накрыла. Иногда, если время есть, поднимусь, приберусь. Се Цзяхуа распахнул дверь своей комнаты, обыскал книжный шкаф в углу, вытащил из-под кровати несколько коробок. Заметив в дверях дядю и тётю Лян с напряжёнными и любопытными лицами, он махнул рукой. — Я тут поищу кое-что. Хочу побыть один. Идите занимайтесь своими делами. — Хорошо-хорошо! Се Цзяхуа опустился на колени, долго ворошил пыльные залежи, кашлял, протирал глаза, пока наконец не наткнулся на свой дневник десятилетней давности, как раз когда он только начинал работать. Тогда он был мальчишкой с дурью в голове, к службе относился спустя рукава, начальство считало его папенькиным сынком и серьёзных дел не давало, только бумаги перебирать. В дневнике было сплошное нытьё. Только после встречи с Тан Цзяци записи начали светлеть, оживать. Обрывался дневник на восемнадцатом февраля тысяча девятьсот восемьдесят третьего, через две недели после того, как Тан Цзяци исчез, когда его тело нашли в морозильной камере на фабрике. Запись того дня состояла из трёх сухих слов: Цзяци больше нет. Он сглотнул, с усилием сдерживая подступившую дрожь, и начал перелистывать вперёд. Когда долистал до января, вдруг наткнулся на строку: Сегодня нашёл дело четырёхлетней давности. Смерть главаря банды вызывает сомнения, в материалах не хватает многих страниц. Рассказал Цзяци. Цзяци сказал, что есть подозрения, надо проанализировать изменения сил в бандах. Он резко захлопнул дневник, быстро привёл комнату в порядок и сбежал вниз по лестнице. — Дядюшка Лян, тётушка Лян, спасибо вам! Я пошёл. Не говорите отцу, что я приезжал! *** Перевод команды Golden Chrysanthemum