Все думают о Риме. Он — о Греции

Элоиза не хотела приезжать. Ни сегодня. Ни когда-либо. Но Пенелопа внезапно заговорила о «необходимости поддержки» и «семейных обязанностях», а Колин — как всегда — мгновенно подхватил её слова с энтузиазмом человека, которому скучно и кто готов притвориться святым ради развлечения. Марина Крейн якобы чувствует себя плохо: навестить её — акт сострадания. А поскольку у Элоизы всё равно нет дела, почему бы не составить компанию? Её мать одобрила без колебаний: «Хорошее воспитание требует участия». Элоиза слушала это обсуждение за чашкой чая, который уже остыл. Она не возражала вслух. Спорить было бессмысленно. Достаточно одного взгляда на Энтони, чтобы понять: решение принято. И действительно, он произнёс: — Мы все поедем. Это вопрос приличий. Кейт вздохнула. Бенедикт пожал плечами. А Элоиза поняла: её мнение больше не имеет значения. Позже выяснилось, что Пенелопа и Колин «внезапно занемогли» прямо перед отъездом. Головная боль, тошнота, общая усталость — болезнь, которую невозможно проверить и слишком удобно придумать. Совпадение? Возможно. Но Элоиза знает: в свете общественных условностей даже самое невероятное недомогание звучит правдоподобнее, чем честное признание, что кому-то просто не хочется быть здесь. Она же была здесь. Ромни-Холл встречает их тишиной. Дворецкий, одетый так, будто готовится к похоронам, провожает гостей в гостиную без единого слова. Воздух пахнет воском, старым деревом и чем-то едва уловимым — влажностью, возможно, или тем, что можно принять за страх. На стенах — портреты Крейнов, их лица застыли в выражении вечного недовольства, будто они давно ждут конца света и возмущены его задержкой. Марина, как сообщили, «не в состоянии принимать гостей». Она заперлась в своей комнате с утра, и ни один из слуг не осмеливается входить без приглашения. Слово «заперлась» звучит слишком резко, но Элоиза не спрашивает. Лучше не знать. Филипп Крейн принимает гостей вместо жены. Гостиная. Вечер. Свечи горят тускло, отбрасывают длинные тени, искажают пропорции комнаты. Казалось бы, пространство должно быть уютным, но каждый предмет — диван, стол, кресло — стоит слишком далеко друг от друга. Энтони и Кейт сидят на диване. Говорят о погоде: слишком дождливо для сезона, но, возможно, это хорошо для земель. Обсуждают состояние дорог: грязь после ночного ливня, задержки в доставке. Затем переходят к урожаю: яблоки в этом году мелкие, говорят, из-за раннего заморозка. Их беседа, как репетиция спектакля, который никто не хочет играть, но играют, потому что зрители уже в зале. Каждое слово, каждый жест отрепетированы: пауза после фразы, кивок, улыбка, чуть приподнятая бровь. Они не смотрят друг на друга. Смотрят в пространство между чашками, будто читают по пару над фарфором, что сказать дальше. Бенедикт стоит у стены. Он рассматривает картину: болотный пейзаж, слишком мрачный для гостиной. Его взгляд задерживается на одной детали: в трясине едва различим силуэт. Человека. Животного. Или чего-то третьего. Он не отводит глаз, будто ждёт, что изображение шевельнётся. Филипп Крейн стоит у камина. Не садится. Он словно часть интерьера: высокий, бледный, неподвижный. На рубашке — заломы, будто он спал в ней. На скуле — царапина: тонкая, рваная, как от когтя. Элоиза чувствует его взгляд. Он смотрит на неё, когда поворачивается к огню, когда проводит рукой по подбородку, даже когда, казалось бы, смотрит в пол. Его глаза следят. Оценивают. Классифицируют: опасна или нет. Элоиза не опускает голову. Она знает: если сейчас отведёт взгляд, он решит, что победил. Входит служанка. Глаза красные, щёки влажные. Она подходит к Филиппу, наклоняется, шепчет. Он резко выпрямляется. — Прошу извинить, — говорит он, не глядя на гостей. Выходит. Дверь закрывается тихо, но звук обрывает разговор. Тишина сгущается. Энтони делает короткий глоток чая. Кейт не отрывает взгляда от своей чашки. Бенедикт поворачивается к окну, где за стеклом сгущаются сумерки. А потом — из коридора. Сначала детский плач. Резкий, испуганный. Затем — глухой грохот: что-то деревянное падает на пол. Игрушка? Стул? Неважно. Важно то, что следует за этим. Голос. Низкий, с хрипотцой, лишённый даже тени терпения: — Замолчи. Немедленно. Ты слышишь меня? Энтони напрягается, пальцы сжимают фарфор. Кейт резко поднимает глаза. Бенедикт медленно оборачивается. Дверь в гостиную приоткрывается. В щель пробивается свет из коридора — тусклый, дрожащий. И Элоиза видит его. Филипп на коленях. Перед маленьким мальчиком. Его руки сжимают плечи ребёнка так крепко, что тот не может вырваться. Элоиза встаёт. Не колеблясь. Не спрашивая себя, имеет ли она право вмешиваться. Просто встаёт и выходит в коридор. Шаг — и она уже за дверью. Холод бьёт в лицо сразу. Воздух пахнет камнем, пылью и чем-то кисловатым — страхом, возможно, или заброшенностью. — Извините, — её голос звучит громче, чем она ожидала, — могу я помочь? Филипп резко оборачивается. Его лицо — маска. Вежливость наложена кое-как: рот в правильной позиции, брови слегка приподняты — всё, как надо. Но глаза выдают: усталые, тяжёлые, полные раздражения. Руки на плечах мальчика сжимаются ещё на мгновение. Потом резко отпускают. — Пустяки, — бросает он, выпрямляясь. — Оливер не хочет идти в детскую. Обычный каприз. Мальчик всхлипывает, трёт глаза кулаком. Смотрит на Элоизу. В этом взгляде — надежда. Страх. За спиной Филиппа, в полумраке коридора, стоит та же служанка. Нервно теребит передник. — Почему не хочешь? — спрашивает Элоиза, опускаясь на корточки, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. Голос — мягкий, но не слащавый. Без жалости. С ним надо говорить как с человеком, даже если ему шесть лет. Оливер переводит взгляд с отца на неё. Губы дрожат. — Там… там темно, — выдавливает он. Филипп издаёт короткий смешок без веселья, почти механический. Проводит рукой по лицу, задевая царапину на скуле. Морщится. — В детской горит свеча, — говорит он, обращаясь к Элоизе, будто она — союзник, которому нужно объяснить абсурдность ситуации. — Не темнее, чем здесь. Служанка делает шаг вперёд, тянется к мальчику. Филипп не смотрит на неё. Но его плечи напрягаются. — Ну можно же зажечь ещё несколько свечей, — предлагает Элоиза. — Тогда не будет темно. Тебя это устроит? Мальчик смотрит на неё. Глаза — огромные, полные слёз. Но взгляд скользит к отцу. Ищет разрешения. Боится получить запрет. Филипп стоит неподвижно. Его молчание — тяжелее любого возражения. Оно давит на воздух, на свет, на самого ребёнка. — В детской достаточно свечей, — произносит он сквозь зубы. Оливер всхлипывает громче. Филипп снова проводит ладонью по лицу. Выглядит истощённым. Элоиза видит это: он не против ребёнка. Он против необходимости снова быть сильным. Против того, чтобы объяснять. Утешать. Играть роль. Даже перед маленьким существом, которое просто боится темноты. — Оливер, иди с Нэнси, — говорит он тише. Но в этом тихом голосе — конец разговору. — Сейчас же. Мальчик делает шаг назад, к служанке. Не сводит глаз с Элоизы. — Тогда Нэнси зажжёт свечи, да? — Элоиза смотрит на служанку. Настойчиво. Но без вызова. Нэнси бросает быстрый взгляд на Филиппа. Он не двигается. Не кивает. Не запрещает. Она кивает. Часто. Приседает в книксене. — Да, мисс. Конечно, мисс. Я зажгу. Берёт Оливера за руку. Мальчик упирается слабо, но заметно. Пальцы сжимаются в попытке остаться. — Я хочу остаться, — шепчет он. — Нет, — отрезает Филипп. Они уходят. Шаги затихают в глубине коридора. Один раз Оливер оборачивается. Его лицо исчезает в темноте. Затем — тишина. Филипп смотрит на Элоизу. Взгляд слишком прямой. Слишком долгий. На скуле — кровь. — У вас кровь, — говорит Элоиза. Она достаёт из скрытого кармана платья платок — белый, с вышитым уголком в виде маленькой фиалки. Она всегда носит с собой чистую ткань на случай, если кто-то начнёт истекать кровью прямо в гостиной, что, как ни странно, бывало. Поднимает руку и держит платок между ними — протянутый, но не навязанный. — Возьмите. Филипп смотрит на протянутый платок. Из гостиной доносится голос Энтони — спокойный, размеренный, о дорогах или погоде, о чём-то совершенно неважном. Голос звучит как фон, как попытка мира продолжаться, даже когда он трещит по швам. — Пустяки, — повторяет Филипп. Но теперь это слово звучит иначе: глухо, почти растерянно. Будто он сам не уверен, что защищает: лицо, гордость или просто право быть сломанным без свидетелей. Он берёт платок. Их пальцы не соприкасаются. Он обходит это касание с осторожностью заражённого, который боится передать яд. Или получить его. Сострадание. Надежду. Что-то, что хуже любой болезни. Прижимает ткань к скуле. На белом тут же расплывается алое пятно. — Вы не обязаны, — говорит он, не глядя на неё. — Это не ваша забота. — Но вы ходите окровавленный, — отвечает она. — А я — человек, который замечает такие вещи. Даже если другие делают вид, что нет. Филипп поднимает на неё глаза. В них мелькает что-то похожее на усмешку. Горькое, искажённое отражение юмора, лишённое веселья. Оно исчезает раньше, чем успевает оформиться. — Я всегда хожу окровавленный, — произносит он тихо. — В последнее время. Это добавляет пикантности приёму гостей, не находите? Из гостиной — звон чашки о блюдце. Кейт говорит что-то мягкое, успокаивающее. Филипп переводит взгляд на конец коридора — туда, где исчезли служанка и мальчик. Его лицо становится жёстким. Почти жестоким. Но выражение это — не для них. Оно направлено внутрь. На себя. — Пикантности добавляет то, что вы нам не рады, — говорит Элоиза. Её голос — лёгкий, почти игривый, но в нём — вызов. Филипп коротко и хрипло смеётся. Смех обрывается сразу. — Я не рад никому, — говорит он просто, без тени извинения. — И себе — меньше всего. Он протягивает ей платок — грязный, с алым пятном. Жест небрежный, почти равнодушный. — Вы должны вернуться в гостиную. Ваша семья будет волноваться. Из-за двери действительно доносится голос Энтони — тревожный, настойчивый. Он зовёт её по имени. — С хозяином, — говорит она, не отводя взгляда. — Вам придётся вернуться. Разговоры о налогах на зерно требуют слушателя, а я уже выполнила свою норму на сегодня. Филипп замирает. В его глазах — тень того же горького удивления. Будто он не знает, как реагировать на женщину, которая не боится стоять рядом с ним в темноте, которая смотрит на его рану и не плачет, а предлагает платок и шутку. На мгновение ей кажется: он развернётся и уйдёт. Уйдёт туда, где плачет мальчик, где свечи не горят, где никто не спрашивает, больно ли. Туда, где можно быть разбитым без объяснений. Но он делает шаг. Потом ещё один. — Вы невыносимы, — говорит он тихо. В этом слове нет злости. Только усталость. И что-то другое — растерянность, почти робкое признание: «Ты выбиваешь меня из равновесия. И мне неясно, хочу ли я вернуться в него». Он идёт рядом с ней к двери гостиной. Рубашка всё так же мята, волосы растрёпаны, будто он провёл по ним рукой сотню раз. Кровь на платке уже потемнела, начала буреть. Он так и не вернул его. Элоиза входит в гостиную. Энтони тут же поднимает взгляд. Его глаза — настороженные, оценивающие. Он смотрит не на сестру, а на Филиппа, входящего следом. Кейт рядом с ним напряжённо улыбается, пытаясь найти выход из неловкости, которую невозможно игнорировать. — Всё в порядке? — спрашивает Энтони. Голос срывается. Он не скрывает тревоги. Филипп проходит к камину, не глядя ни на кого. Занимает прежнюю позу — спиной к огню, плечи чуть сведены. Только теперь у виска пульсирует жилка, а в руке он сжимает окровавленный платок — белый, с фиалкой в углу — прежде чем смять его и спрятать в карман, будто стыдится этого свидетельства. Или боится, что кто-то потребует вернуть. — Дети, — бросает он коротко. — Прошу прощения за беспокойство. Тишина в гостиной становится почти осязаемой. — Я тоже боялась темноты в этом возрасте, наверное, — говорит Элоиза. Она смотрит на Бенедикта растерянно, ищет поддержки. — Боялась? Бенедикт поднимает бровь. Понимает. Оценивает попытку. Делает глоток чая медленно, театрально, давая ей время перевести дух. — Ты? — усмехается он. — Ты боялась только одного: что закончатся книги. Темноту ты игнорировала, как и всё остальное, что не связано со словами. Кейт тихо смеётся, прикрывая рот рукой. Энтони чуть расслабляет плечи — совсем чуть-чуть, но этого достаточно. Элоиза фыркает. — Наверняка я боялась темноты, потому что в темноте невидно букв, — шутит она. Бенедикт смеётся искренне, запрокидывая голову. Звук — живой, тёплый — разбивает напряжение. Кейт улыбается шире. Даже Энтони позволяет себе тень усмешки. — В этом вся ты, — говорит Бенедикт, ставя чашку на блюдце. — Даже страхи у тебя литературные. Филипп не смеётся. Он вообще не реагирует на шутку. Но его взгляд на Элоизе меняется. Больше не тяжёлый, не оценивающий. Теперь — внимательный. Изучающий. Словно он видит её впервые: не как сестру виконта, не как часть назойливой семьи, а как женщину, которая вошла в темноту ради мальчика, которого не знает. Которая протянула платок человеку, который явно не хотел его принимать. — Вы увлекаетесь чтением? — спрашивает он вдруг. Голос — низкий. Без прежней резкости. Почти мягкий. Энтони напрягается. Чувствует неловкость: вопрос слишком личный для светской встречи, слишком прямой, слишком… настоящий. — Разумеется, — отвечает Элоиза. — Чем ещё заниматься леди, если музицирование раздражает уши, а вышивание — пальцы? Остаётся чтение. Тихо. Нетравматично. Она произносит это с лёгкой иронией, но в глазах — вызов. Бенедикт фыркает в чашку. Кейт прячет улыбку, глядя на мужа — её глаза мягкие, почти ласковые. Энтони сидит неподвижно, будто решает: то ли возмущаться за достоинство семьи, то ли позволить себе рассмеяться. Он делает выбор: хмурится, но уголки губ дёргаются. Филипп всё ещё стоит у камина. Его взгляд на Элоизе — внимательный, изучающий. На губах — тень чего-то, отдалённо похожего на усмешку. — Значит, вы читаете, чтобы избежать травм, — повторяет он медленно. — Разумно. Он отходит от камина. Делает шаг к центру комнаты, но не садится. Останавливается между светом и тенью. Взгляд снова задерживается на Элоизе — слишком прямой, слишком долгий. — А если книга кончается? Что тогда? — Беру новую, — отвечает она, словно это очевидно. — Иногда поиск книги занимает больше времени, чем само чтение. Но разве не в этом суть? Не в обладании знанием, а в желании его найти. Кейт тихо смеётся. Смех — искренний, тёплый. Энтони смотрит на жену с мягким удивлением: видимо, давно не слышал, как она смеётся в гостях. Без маски, без осторожности. — В этом я с тобой полностью согласна, — говорит Кейт, обращаясь к Элоизе. — В Индии у меня была всего дюжина книг. Я перечитывала их по кругу. Даже «Практическое руководство по цветоводству» читала как роман. Там был герой — один особенно упрямый папоротник. Он выжил вопреки всем прогнозам. Я болела за него. Филипп не реагирует на её слова. Его взгляд остаётся на Элоизе. В нём больше нет тяжести, нет оценки, как у зверя, загнанного в угол. Только внимание. — А если новых нет? — спрашивает он тихо. — Совсем. Вопрос звучит странно. Слишком лично. Слишком глубоко для светской беседы. Кажется, речь больше не о книгах. — Я пишу, — отвечает Элоиза. — Не книги. В дневнике. Бенедикт бросает на неё быстрый взгляд, удивлённый. Он не знал о дневнике. Ни один из них не знал. — Пишете? — переспрашивает Филипп. Голос его тих, но в нём появляется странная интонация, почти жадная. — О чём? Кейт деликатно кашляет. Энтони хмурится. Оба чувствуют: разговор заходит слишком далеко. Это уже не светская игра. Это прикосновение к тому, что должно оставаться скрытым. Но Филипп не замечает их. Он смотрит только на Элоизу. Ожидает ответа. В гостиной тишина, лишь потрескивание камина, да где-то далеко, сверху, доносится приглушённый плач ребёнка. — О том, как прошёл день. О мыслях, которые приходят, когда кто-то говорит глупость или когда делаю что-то глупое сама. О людях, которые раздражают или внезапно удивляют. О мелочах, которые почему-то запоминаются. В общем, о жизни, — перечисляет она. — Вы разве не ведёте дневник? Вы же ботаник. У вас нет дневника наблюдений? Она нарочито принимает учёный вид: выпрямляет спину, делает серьёзное лицо. — Семя проросло — хорошо, не взошло — плохо. Кейт издаёт приглушённый звук: то ли смешок, то ли попытка закашляться, чтобы скрыть реакцию. Энтони смотрит на Элоизу круглыми глазами. В его взгляде читается недоверие: такой тон с хозяином дома граничит с немыслимой дерзостью. Бенедикт не скрывает улыбки. Он откидывается на спинку дивана, явно наслаждаясь спектаклем. Филипп застывает. На его лице — странная смесь: шок, растерянность и, неожиданно, тень настоящей, живой усмешки. — Дневник наблюдений, — повторяет он медленно. — «Семя проросло — хорошо». Вы считаете, что ботаника сводится к этому? Он делает шаг ближе. Всего один. Но в гостиной сразу становится тесно. Воздух сжимается. — Не знаю, — отвечает она. — А что вы там еще можете писать? «Мухоловка переваривала мошку двадцать три минуты»? «Опыление прошло успешно, поздравьте меня»? «Орхидея сегодня явно подмигнула мне лепестком»? Бенедикт давится смехом, прикрывает рот рукой. Кейт уже не скрывает улыбки, хотя Энтони бросает на Элоизу предостерегающий взгляд. Филипп смотрит на неё так, будто она говорит на незнакомом языке. А потом — неожиданно для всех — его губы дёргаются. Это не улыбка, но что-то близкое. Что-то, что могло бы стать улыбкой, если бы он позволял себе быть лёгким. — Орхидея мне ещё ни разу не подмигнула, — отвечает он тихо. — Хотя, признаться, я ждал. Он делает ещё шаг. Теперь они стоят слишком близко — на расстоянии одного дыхания, одного движения. Достаточно, чтобы нарушить приличия. — Но вообще я пишу не о растениях, — добавляет он. В голосе — та же странная, жадная интонация. — Я пишу о том, что не могу изменить. — А что вы не можете изменить? — спрашивает она. В гостиной становится очень тихо. Даже Бенедикт перестаёт улыбаться. Энтони подаётся вперёд, готовый вмешаться, но Кейт касается его руки едва заметно, лишь кончиками пальцев. Останавливает. Филипп смотрит на Элоизу. В его глазах — что-то тёмное, глубокое. И ей вдруг кажется, что она зашла слишком далеко. Что за этой дверью, которую она толкнула шуткой, не просто комната, а пропасть, полная теней, которые он никогда никому не показывал. Теней, которых даже сам боится касаться. — Всё, — отвечает он тихо. Голос ровный, почти спокойный. — Я не могу изменить ничего. Сверху доносится приглушённый детский плач. Филипп вздрагивает едва заметно, но Элоиза видит: плечо дёрнулось, пальцы сжались. Он делает шаг назад. Отступает. Закрывается. — Прошу простить меня, — говорит он уже другим тоном — официальным, пустым. — Мне нужно проведать сына. — Зажгите больше свечей, — говорит она. Филипп замирает в дверях. Спина напряжена. Рука сжимает дверную ручку так, что костяшки белеют. Он не оборачивается. Секунда. Две. — Я… — голос его срывается. Он прокашливается и заканчивает уже твёрже: — Я зажгу. И выходит в коридор. В гостиной повисает тишина. Бенедикт смотрит на Элоизу с новым выражением — внимательным, почти изучающим. Энтони хмурится, явно недоволен: то ли ситуацией, то ли её вмешательством. Кейт тихо вздыхает и берёт чашку с остывшим чаем. Элоиза смотрит на семью. — Что? Энтони открывает рот, чтобы заговорить, но Кейт опережает его. Она мягко касается его руки — прикосновение короткое, но уверенное. Достаточное, чтобы он замер. — Ничего, дорогая, — говорит она Элоизе с тёплой, чуть усталой улыбкой. — Ты была… очень добра. — Добра? — Энтони понижает голос, но в нём слышится раздражение. — Элоиза, это не наши заботы. Ты вмешиваешься в дела семьи, о которой ничего не знаешь. Бенедикт поднимает бровь, глядя на старшего брата. Взгляд — спокойный, но с оттенком вызова. — Она предложила зажечь свечи ребёнку, который боится темноты, Энтони. Это не вмешательство. Это человечность. Кейт согласно кивает. Энтони замолкает. Сжимает челюсть. На виске пульсирует жилка — знак, что он сдерживается. Элоиза вздыхает. — Думаете, мы увидим леди Крейн? Иначе придётся объяснять матери, что приехали навестить больную, а вместо этого общались с портретами и собственными подозрениями. Боюсь, она решит, что вежливость требует уже её личного присутствия, — произносит вслух то, о чём все давно думают, но боятся сказать. Энтони проводит рукой по лицу — жест, который она видела у отца тысячу раз. Усталость, отчаяние, покорность перед неизбежным. — Господи, только не это, — бормочет он. — Мать с её миссией милосердия здесь… Это будет катастрофа. Кейт сжимает его локоть успокаивающе, но в её глазах мелькает тревога. Она знает: мать Бриджертонов не остановится перед закрытой дверью, если решит, что кто-то нуждается в помощи. — Мы скажем ей, что леди Крейн нездорова, — предлагает она тихо. — Это не ложь. И предложим приехать в другой раз, когда ей станет лучше. — А если не станет? — Бенедикт произносит это спокойно, но вопрос повисает в воздухе тяжёлым грузом. Свечи на камине оплывают. Воск стекает по бокам, застывая в причудливых формах. В доме тишина. — Ворвёмся в её комнаты с факелами и принуждением к счастью, — шутит Элоиза. Бенедикт фыркает, прикрывая рот ладонью. Кейт прячет улыбку в чашке с остывшим чаем. Даже Энтони позволяет себе тень усмешки, хотя тут же давит её строгим взглядом. — Элоиза, — говорит он тоном старшего брата, который уже устал делать замечания. — Это не смешно. — Немного смешно, — возражает Бенедикт. — Представь мать с канделябром наперевес. Она же пойдёт, если решит, что Марине нужна помощь. Энтони вздыхает тяжело, словно принимает поражение. Он знает: брат прав. Мать не остановится. Сверху снова доносится звук — шаги. Тяжёлые, мужские. Неспешные. Филипп идёт обратно. Элоиза оглядывается на дверь. Он появляется в проёме. Останавливается. Смотрит на них: не на всех сразу, а на каждого по очереди, будто проверяет, не изменилось ли что-то за его отсутствие. Свежих царапин нет, рубашка заправлена аккуратнее, волосы влажные на висках, словно он умывался ледяной водой, пытаясь вернуть контроль. — Оливер заснул, — говорит он коротко. — Нэнси посидит с ним. Он проходит к своему месту у камина, но не занимает прежнюю позу наблюдателя. Вместо этого садится в кресло впервые за вечер. Прямо напротив Элоизы. Расстояние между ними — два шага, три свечи, целая жизнь. — Вы говорили о дневниках, — напоминает он тихо. — Ваша семья, кажется, не одобряет эту тему. — Они считают, что личные темы — это неприлично, — отвечает Элоиза. — И мы должны обсуждать погоду, дороги и урожай. Бенедикт усмехается в кулак. Энтони бросает на него предостерегающий взгляд, но Бенедикт лишь пожимает плечами — жест, полный невинного вызова. — Она права, — говорит он просто. — Ты действительно любишь обсуждать урожай, Энтони. — Урожай — достойная тема, — парирует виконт, но в его голосе слышны нотки защиты, возможно, он сам в это не верит. Филипп смотрит на Элоизу. На губах — тень той самой горькой усмешки. В свете камина его лицо кажется мягче. Или это игра теней? — А вы? — спрашивает он тихо, игнорируя перепалку братьев. — Вы хотите обсуждать урожай? Кейт напрягается. Чувствует, куда клонит этот разговор. Но не вмешивается. — Нет. Я только что закончила анализ политической подоплёки цветения гвоздик. Тема исчерпана. Бенедикт смеётся вслух, откидывая голову на спинку дивана. Даже Энтони не сдерживает короткого смешка, хотя тут же пытается замаскировать его кашлем. Кейт улыбается, качая головой: — Элоиза, ты невозможна. Филипп смотрит на неё так, будто она — та самая орхидея, которая наконец подмигнула. В его глазах — свет. Настоящий, живой свет, который преображает всё лицо. — Значит, гвоздики, — повторяет он медленно. — И что ещё? Кроме урожая и погоды? О чём вы действительно хотите говорить? Вопрос повисает в воздухе. Слишком прямой. Слишком личный. Но в его голосе нет прежней резкости, только искреннее любопытство. Будто он впервые за долгое время спрашивает не из вежливости, а потому что хочет знать. — Полагаю, настал мой черёд проявить интерес, — говорит она. — О чём ещё вы думаете, кроме корней, лепестков и вечного цветения? Филипп смотрит на неё долгим взглядом. В гостиной становится тихо. Бенедикт перестает улыбаться, чувствуя, что разговор сворачивает туда, где кончаются приличия. Энтони застывает. Кейт замирает с чашкой у губ. — Кроме вечного цветения? — повторяет он её слова. — Я не помню, когда в последний раз меня спрашивали о том, что я думаю. Он проводит пальцем по подлокотнику кресла. Глаза опущены, но Элоиза видит: он собирается с мыслями. Или с силами. — Раньше, до… — он запинается. Бросает быстрый взгляд в потолок — туда, где комната Марины. — До всего этого, я думал обо всём. Путешествия. История. Музыка. Он замолкает. Словно сказал слишком много. Или слишком мало. — Колин должен был быть здесь, — говорит Элоиза. — Он заядлый путешественник. Всё записывает подробно, а порой слишком. Кажется, даже дождь у него в дневнике имеет литературную дугу. Она делает паузу. Смотрит прямо на Филиппа. — Так… какой период истории вам ближе? И музыка… какую вы терпите? Энтони бросает на неё быстрый взгляд: смесь удивления и одобрения. Она нашла способ продолжить разговор, не пересекая опасных границ. Филипп смотрит на неё, и в его лице мелькает что-то похожее на благодарность. — Греция, — отвечает он после паузы. — Древняя Греция. Я мечтал поехать туда, когда учился в Кембридже. Увидеть… всё собственными глазами. А музыка… — он почти улыбается. — Бетховен. Особенно когда играют на фортепиано. Это… это единственное, что заглушает мысли. Кейт и Энтони переглядываются. Взгляд — короткий, потрясённый: он говорит. Он действительно говорит. Бенедикт смотрит на Филиппа с новым выражением — внимательным, почти изучающим. — Вы музицируете? — спрашивает Элоиза. Филипп отрицательно качает головой. В этом жесте — тень сожаления. — Нет. В доме нет инструмента. Марина… — он запинается, снова бросает быстрый взгляд в потолок. — Марина не выносит громких звуков. Головные боли. Он говорит это ровно, без жалобы. Но в его голосе слышится усталость человека, который давно привык подстраиваться под чужую боль. — Раньше я играл, — добавляет он тихо. — В Кембридже. У одного приятеля, из тех, кто считает, что образование требует и культуры, была комната с фортепиано. Я иногда заходил. Пальцы, кажется, забыли. Но память — нет. В гостиной снова тихо. Где-то вдалеке часы бьют. Звук медленно плывёт по коридорам. — У нас есть фортепиано, — говорит Элоиза. — Когда будете у нас — можете поиграть. Если, конечно, не боитесь инструмента, не склонного к прощению ошибок. Она делает паузу. В глазах — блеск вопроса, уже готового превратиться в вызов. — Значит, Древняя Греция? — продолжает она. — А не Рим? Я почему-то была уверена, что джентльмены думают о Риме: легионы, глупые шлемы с перьями, Калигула… Такая удобная смесь величия и абсурда. Бенедикт издаёт звук, похожий на сдавленный смех. Кейт прикрывает рот рукой. Энтони смотрит на Элоизу так, будто она только что предложила станцевать на столе. — Элоиза! — шипит он. Но Филипп… Филипп смеётся. Тихо, хрипло, но искренне. Смех преображает его лицо, стирая маску усталости и отстранённости. Он становится моложе. Человечнее. — Глупые шлемы, — повторяет он, качая головой. — Боже, я не слышал ничего более… более… Он не заканчивает фразу, но смотрит на Элоизу с чем-то, очень похожим на восхищение. — Рим — это порядок, дисциплина, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Греция — это хаос, страсть, жизнь. Я всегда выбирал жизнь. Даже когда она… непредсказуема. — Ещё Платон, Аристотель, — добавляет Элоиза. — Да, Древняя Греция — колыбель здравой мысли. — Вы читали Платона? — спрашивает он тихо. В его голосе — неподдельное удивление. — Элоиза читает всё, — вставляет Бенедикт с лёгкой усмешкой. — Вопрос — что она поняла. Элоиза бросает на брата возмущённый взгляд. Но Филипп не обращает на него внимания. Он всё ещё смотрит на неё. — Платон считал, что знание — это воспоминание, — говорит он задумчиво. — Что душа уже всё знает, просто забыла. Иногда мне кажется, что я забыл слишком много. Он замолкает. Словно испугался собственной откровенности. Словно сказал слишком много человеку, которого едва знает. — Или вы сейчас в пещере и пытаетесь понять всё по теням, — говорит Элоиза. Филипп замирает. Её слова повисают в тишине гостиной. — Да, — отвечает он тихо. Голос хриплый. — Именно так. Тени на стенах. И ни одного выхода. Он смотрит на неё долгим взглядом, слишком долгим, слишком прямым. В этом взгляде нет ничего от светской вежливости. Только благодарность. И что-то ещё. Что-то, от чего Энтони напрягается, а Кейт отводит глаза. — Вы… — начинает Филипп. Останавливается. Подбирает слова. — Вы видите то, чего другие не замечают. Где-то наверху снова плачет ребёнок. Филипп вздрагивает, но не встаёт. — Или вы открытая книга, а я люблю читать, — шутит она. Бенедикт фыркает, не в силах сдержаться. Кейт прячет улыбку в ладони. Энтони смотрит на Элоизу с выражением «я тебя умоляю, замолчи». Филипп смотрит на неё с тем же странным, живым светом в глазах. На губах — тень улыбки, настоящей, не горькой. — Открытая книга, — повторяет он медленно. — Мне никогда не приходило в голову описывать себя так. Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Поза небрежная, слишком расслабленная для светского приёма. Слишком… интимная. — И что вы читаете на моих страницах? — спрашивает он тихо. — Что-нибудь интересное? Элоиза замирает. Затем кивает. — Да. Интересное, — говорит она. Открывает рот, чтобы сказать больше и вдруг замолкает. Вспоминает о семье. О том, где они находятся. О том, кто он. О том, кто она. Энтони подаётся вперёд, готовый вмешаться. Кейт касается его руки едва заметно, но настойчиво. Бенедикт наблюдает за этой немой сценой с живым интересом. Филипп замечает всё. Её замешательство. Взгляд на семью. Её попытку закрыться. Он откидывается в кресле, возвращая дистанцию. Лицо его снова становится вежливой маской. — Простите, — говорит он ровно. — Я забыл о приличиях. Ваша семья совершенно права. Личные темы неуместны. Он поднимается. Подходит к столу с чаем. Берёт чайник. Движения точные, отработанные. — Кто-нибудь хочет ещё чаю? — Чай разбавит любую неловкость, — говорит Элоиза шутливо. Но голос её теперь мягче. Почти тихий. Филипп поворачивается к ней. На миг маска спадает. Он улыбается. По-настоящему. И в этот миг Элоиза понимает: он не хотел возвращаться к маске. Просто был должен. Кейт тихо смеётся, принимая чашку из рук Филиппа. Энтони расслабляется совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Бенедикт снова откинулся на спинку дивана. — Ты находишь чай универсальным лекарством? — спрашивает Бенедикт у Элоизы с лёгкой усмешкой. Филипп замирает с чайником в руках, глядя на неё поверх стола. В его позе — напряжение, будто он готов сделать шаг назад… или вперёд. — Чай, — говорит он тихо, — и книги. Похоже, это ваши главные союзники. Он наливает ей чай. Протягивает чашку. На мгновение их пальцы оказываются слишком близко, почти касаются. Он не отводит взгляда. Элоиза смотрит на него и берёт чашку. — Спасибо, — говорит она. Затем слегка улыбается Бенедикту. — Я не предлагаю прикладывать чай к ране. Хотя… кто-то уже пробовал? Бенедикт давится смехом, прикрывает рот рукой. Кейт смотрит на Элоизу круглыми глазами, но в них пляшут смешинки. Энтони закрывает лицо ладонью — жест абсолютного отчаяния, знак того, что он больше не может быть ответственным за её слова. Филипп застывает на мгновение. А затем — неожиданно для всех — садится обратно в кресло и тихо, хрипло смеётся. — Нет, — отвечает он, всё ещё улыбаясь. — Чай к ранам не прикладывают. Но идея… оригинальная. Он смотрит на неё поверх своей чашки. Взгляд — тёплый, почти благодарный. — Вы, Элоиза Бриджертон, — говорит он тихо, — совершенно невозможны. Элоиза улыбается. — Если «невозможная» — это ваша вежливая форма сказать «неудобная», то я принимаю комплимент. Энтони издаёт звук, похожий на стон. Кейт сжимает его руку, удерживая от вмешательства. Бенедикт наблюдает за этой сценой с интересом, явно наслаждаясь каждым моментом. Филипп смотрит на её улыбку. Его собственные губы кривятся в ответной, неуверенной, почти робкой, но искренней. — Вы не неудобная, — говорит он тихо. — Вы… — он замолкает, подбирая слово. — Вы глоток воздуха в комнате, где давно не открывали окон. Он произносит это просто, без тени лести. И от этого слова звучат ещё более… личными. Слишком личными. Где-то наверху снова плачет ребёнок. Филипп вздрагивает. — Я свежий воздух, — говорит она довольно. — Или ветер… Мне это нравится. Бенедикт фыркает в чашку. Кейт улыбается, качая головой. Энтони смотрит на часы — жест отчаяния человека, который мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Филипп не отводит от неё взгляда. В его глазах — тень улыбки, настоящей, тёплой. — Ветер, — повторяет он задумчиво. — Да. Ветер, который врывается и сдувает пыль с давно забытых вещей. Он проводит пальцем по краю чашки. Жест небрежный, но в нём — странная нежность. — Жаль только, что ветер не может остаться надолго. Он всегда уходит дальше. Слова его звучат просто, но в них — слишком много смысла. Слишком много того, о чём не говорят при чужих. — Приезжайте к нам в гости, — внезапно говорит Элоиза. — Вы и леди Крейн. Тишина в гостиной становится абсолютной. Бенедикт замирает с чашкой у губ. Кейт смотрит на Элоизу с выражением мягкого ужаса. Энтони открывает рот, но не находит слов. Филипп смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом. Лицо его становится непроницаемым — маска снова на месте, плотно, надёжно. — Марина не выезжает, — отвечает он ровно. — Совсем. Он ставит чашку на стол. Движения точны, но в них чувствуется напряжение, как у человека, который сдерживается из последних сил. — Но спасибо за приглашение, — добавляет он официально, пусто. — Мы подумаем. Элоиза поникает. Кивает. Делает глоток чая слишком быстро, пытается занять рот, чтобы не сказать глупость во второй раз. В гостиной снова воцаряется та самая светская тишина, которую она так старательно пыталась разогнать. Кейт бросает на Элоизу сочувственный взгляд. Бенедикт изучает узор на чашке. Энтони смотрит в камин, куда угодно, только не на сестру. Филипп не двигается. Он смотрит на поникшую Элоизу, и в его лице мелькает что-то — сожаление? вина? — но маска слишком плотная, чтобы разобрать. — Простите, — говорит он вдруг тихо. — Я не хотел… Он не заканчивает. Не может. Или не знает как. Сверху снова доносится плач, на этот раз громче, настойчивее. Другой ребёнок. Или тот же. — Всё в порядке, — говорит Элоиза светским тоном. Её голос звучит неестественно после всего, что было. Холодно. Ровно. Как если бы последние полчаса не существовали. Кейт бросает на неё быстрый взгляд, понимающий, почти материнский. Бенедикт хмурится, чувствуя фальшь. Филипп сжимает челюсть. Он слышит этот тон и понимает его значение. Отступление. Запирание двери, которую он сам же и захлопнул. — Я провожу вас, — говорит он вместо ответа. — Уже поздно, а дороги… Он не заканчивает. Смотрит на Элоизу, и в его глазах — что-то похожее на отчаяние. Но он молчит. И лишь добавляет, глядя мимо: — Спасибо, что приехали. Марина была бы… рада. Ложь. Очевидная, почти оскорбительная ложь. Элоиза отставляет чашку и встаёт. Смотрит на него растерянно. — Да, — говорит глупо. В гостиной начинается движение. Кейт поднимается, оправляя платье, будто стряхивает с себя напряжение вечера. Энтони встаёт с явным облегчением, как человек, который ожидал скандала и вдруг понимает, что обошлось. Бенедикт лениво потягивается, но в его глазах — задумчивость. Сбор, прощание, ритуал. Всё по правилам. Почти. Филипп стоит у двери, пропуская гостей. Он смотрит на Элоизу, когда она проходит мимо. Всего мгновение. Но в этом взгляде — столько всего, что не сказано: благодарность, боль, вопрос, повисший в воздухе. — Ваш платок, — говорит он тихо, останавливая её. Достаёт из кармана тот самый — с бурым пятном, высохшей кровью, памятью о царапине. — Я… испортил его. Простите. Он протягивает ей ткань. Жест неловкий, почти детский. Словно он не знает, как правильно прощаться. Как сказать спасибо, когда слова слишком малы для чувства, которое в них не помещается. Снаружи уже подают экипаж. Слышен голос Энтони. — Оставьте, — говорит Элоиза почему-то. И встречает его взгляд. — Я… — она не знает, что хочет сказать. Филипп замирает с платком в руке. Его взгляд становится острым, внимательным. Он видит её растерянность. Видит, как она ищет слово, которого у неё нет. Видит всё. — Вы… — повторяет он за ней тихо. В этом слове — вопрос и надежда, смешанные так тесно, что не разделить. Из прихожей доносится голос Энтони: — Элоиза! Экипаж подан! Филипп не двигается. Он всё ещё держит платок. Всё ещё смотрит на неё. В его глазах — то самое живое, тёплое. И ещё — отчаяние человека, который не умеет просить. Который не скажет: «Останься». — Возьмите, — говорит он вдруг. — На память. О сегодняшнем вечере. — Кровь как память, — бормочет она и смотрит на платок. — Очень… — она не находит слов. Поднимает на него взгляд. Рассматривает его лицо. Каждую черту. Царапину. Тень под глазами. Филипп стоит неподвижно, позволяя ей рассматривать себя. В его лице ни тени обычной резкости. Только усталость. И что-то похожее на благоговение. Странное слово для этого человека, но сейчас оно подходит. — Да, — отвечает он тихо, продолжая её мысль. — Кровь как память. Звучит почти по-библейски. Или по-гречески. Трагично. Он проводит пальцем по своей скуле — там, где была царапина. — Теперь у вас есть частица меня, — говорит он просто. — Самая неприглядная. Но честная. Из прихожей снова зовут, на этот раз громче, настойчивее. Энтони теряет терпение. Элоиза улыбается Филиппу. Смущённо. Тёпло. Настояще. Филипп смотрит на неё, и в его глазах — что-то похожее на боль. — Вам пора, — говорит он хрипло. — Ваш брат… ждёт. Он делает шаг назад. Увеличивает расстояние между ними. Жест защитный, почти инстинктивный. — Спасибо, — добавляет он тихо. — За сегодня. За… свежий воздух. На лестнице появляется Энтони. Хмурый. Нетерпеливый. Смотрит на них подозрительно, будто поймал на чём-то запретном. — Элоиза. Экипаж ждёт. — До свидания, сэр Филипп, — говорит Элоиза. Филипп кивает коротко, резко, словно боится, что любое другое движение выдаст слишком много. — До свидания, мисс Бриджертон. Он произносит её имя так, будто запоминает. Элоиза поворачивается к выходу. Энтони берёт её под локоть собственническим жестом старшего брата и ведёт к экипажу. Кейт уже внутри. Бенедикт помогает ей устроиться. Экипаж трогается. В окне мелькает фигура — всё ещё на пороге, всё ещё смотрящая вслед. Филипп не машет. Не уходит. Просто стоит, пока дорога не забирает их из виду. А Элоиза сидит внутри, ладонью сжимая карман платья. Под тканью — сложенный комок материи, с бурым пятном. Платок лежит там, где раньше не было места ничему, что пришло от кого-то другого. Ни письмам. Ни подаркам. Ни случайным уликам чувств. Теперь — есть. Элоиза не помнит дороги. Не помнит, говорил ли Энтони. Кажется, Кейт пару раз сжала её руку, молча, не спрашивая. Она не ответила. Экипаж подъезжает к дому Бриджертонов уже затемно. В гостиной их уже ждут. Пенелопа и Колин, разумеется, «поправились» с поразительной быстротой. Сидят на диване с видом людей, переживших тяжёлое испытание. Мать встречает их со своей обычной лучезарной тревогой. — Ну как? — спрашивает она, едва они переступают порог. — Как леди Крейн? Как дети? Надеюсь, вы были достаточно вежливы? — Марина не выходила, — коротко отвечает Энтони. Мать замирает. На лице — вежливая маска. Но Элоиза видит: она уже строит планы. Вторая поездка. Личное присутствие. Продукты, лекарства, список необходимого. Миссия. — О, бедняжка, — произносит она. — Должно быть, совсем плоха. — Она не совсем здорова, — дипломатично вставляет Кейт, опускаясь в кресло. Её голос ровный, мягкий, не выдаёт ничего. — Мы не хотели беспокоить. Дети… очень активные. Хозяин дома был любезен. Слово «любезен» повисает в воздухе — пустое, безопасное. Элоиза смотрит на Кейт. Кейт встречает её взгляд — на мгновение, не дольше — и в этом взгляде мелькает что-то похожее на усмешку. Или на предупреждение. — Сэр Филипп произвёл на меня впечатление очень… заботливого отца, — добавляет Кейт, беря чашку с чаем. Элоиза почти смеётся. — Элоиза, дорогая, — мать поворачивается к ней. — Ты выглядишь уставшей. — Дороги плохие, — говорит Элоиза. — Тряска. Ложь. Очевидная, пустая ложь. Но мать принимает её с сочувственным кивком. — Иди отдохни. Завтра всё расскажешь. Элоиза уходит, не глядя ни на кого. Ни на братьев, ни на Кейт, ни на мать, которая уже переключилась на Энтони и его отчёт. В своей комнате она садится за стол. Чистый лист. Перо. Чернила. Элоиза не любит писать письма. Она любит говорить, спорить, перебивать, смеяться. Письма требуют терпения, выверенности, умения остановиться там, где хочется сказать ещё. А она всегда говорит слишком много или слишком мало. Письма — это не для неё. Но сейчас она берёт перо. Макнула. Подержала над бумагой. Капля чернил упала на лист — маленькая чёрная звезда. Потом — строчка. «Дорогой сэр Филипп…» Ровно. Правильно. Скучно. Именно так начинается письмо от настоящей леди. Он подумает, что она соблюдает приличия. А ей нужно, чтобы он понял: она их нарушает. Она почти сминает лист. Почти бросает перо. Но вместо этого пишет дальше: «Я пишу вам, потому что забыла сказать нечто важное. А именно: я не разбираюсь в ботанике. Совсем. Если честно, я даже не уверена, что орхидеи вообще способны подмигивать. Возможно, вы надо мной смеялись. Возможно, вы надо мной смеётесь прямо сейчас, читая это письмо. Но раз уж мы начали говорить о Греции, а я, признаться, всё ещё считаю, что все джентльмены почему-то думают о Риме, а вы выбрали Грецию, что делает вас исключением из правил, а исключения, как известно, требуют особого внимания…» Она останавливается. Перечитывает. И усмехается сама себе, при свете одной свечи, в тишине своей комнаты. «Так вот, — продолжает она, — если вам когда-нибудь надоест смотреть на тени на стенах, вы знаете, где найти человека, который не боится темноты. Даже если ради этого придётся зажечь все свечи в Англии». Она смотрит на последнюю строчку. Долго. Потом аккуратно складывает лист и кладёт его в конверт. Не запечатывает. Оставляет на столе. Надпись: Сэр Филипп Крейн, Ромни-Холл. Она смотрит на имя. На адрес, который отделяет её от него не просто милями, а целой жизнью — его жизнью, полной теней, молчания, и женщины, которую он называет женой, но которая остаётся за дверью, запертой не замками, а чем-то более прочным — болью, что не просит слов, не ищет утешения. Она кладёт конверт в ящик стола. Там, где дневник. Там, где вещи, которые никто не должен видеть. Задувает свечи. Оставляет одну — ту, что на столе, чтобы не было темно. И думает о Греции. О Древней Греции, где душа вспоминает то, что знала всегда. О Платоне. О пещере. О тенях на стенах, которые люди принимают за реальность. О мужчине, который мечтал о хаосе и страсти, а получил тишину и долг. О том, что Рим — это порядок, дисциплина, правильные дороги и правильные браки. А Греция — это вопрос, на который нет ответа.