Анкор

Прошёл месяц. Целый месяц с того самого дня, когда Тэхён впервые проснулся в комнате Чонгука, уткнувшись носом ему в плечо, и почувствовал, что это — правильное место на земле. Месяц, за который они успели привыкнуть друг к другу так, будто жили вместе всегда. Месяц, за который вещи Тэхёна плавно перекочевали сначала в свободный ящик комода, потом на половину шкафа, а потом и вовсе расползлись по всей комнате, вызывая у мамы Чонгука умилённые вздохи. Чонгук просыпался каждое утро с мыслью, что ему не снится. Тэхён был рядом — живой, тёплый, сонный, с вечно торчащими волосами и той самой улыбкой, которая появлялась, когда он открывал глаза и видел Чонгука. Это стало ритуалом: сначала улыбка, потом лёгкий поцелуй в щёку, потом невнятное «доброе утро», и только потом он разрешал себе выбраться из кровати. Но сегодня было по-другому. Чонгук проснулся от того, что рядом было пусто. Он протянул руку — простыня остыла. Значит, Тэхён встал давно. Он прислушался. Из кухни доносились звуки — лязг посуды, шум воды, шаги. И запах. Запах чего-то подгоревшего. Чонгук вылетел из кровати быстрее, чем когда-либо. Натянул первые попавшиеся штаны и побежал на кухню, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Тэхён стоял у плиты. В его футболке, босиком, с растрёпанными волосами и с видом человека, который совершает научное открытие — возможно, последнее в своей жизни. На плите что-то шипело, дымилось и явно не собиралось становиться завтраком. Сам Тэхён был весь в муке — на щеке, на футболке, даже в волосах. Рядом с ним на столешнице красовались разбитое яйцо, горка очисток от картошки и какая-то непонятная субстанция в миске. — Доброе утро, — сказал Тэхён, оборачиваясь, и улыбнулся такой гордой улыбкой, будто только что спас мир. Чонгук посмотрел на плиту, потом на него, потом снова на плиту. — Что это? — спросил он голосом, в котором смешались ужас и восхищение. — Завтрак, — гордо объявил Тэхён. — Я решил, что тебе надо поспать подольше. Ты вчера поздно лёг, готовил этот свой доклад. А я… я вообще то профессионал. Чонгук моргнул. Профессионал. Он сказал «профессионал». — Профессионал? — переспросил он. — Ага, — Тэхён кивнул и вернулся к плите. — Я смотрел видео вчера перед сном. Пять видео. Почти шесть. Я теперь всё умею. — Ты смотрел видео? — Чонгук подошёл ближе и заглянул в кастрюлю. То, что он там увидел, не поддавалось идентификации. — Тэхён, это… что это должно было быть? — Яичница с картошкой, — уверенно сказал Тэхён. — Ну, немного экспериментов. — Немного экспериментов, — повторил Чонгук. Он перевёл взгляд на плиту и заметил, что одна из конфорок не горит. Совсем. И почему-то вокруг неё что-то оплавлено. — Тэхён. — М? — Ты пользовался левой конфоркой? — Да, а что? Чонгук подошёл, выключил газ и осторожно взял Тэхёна за плечи, отодвигая от плиты. — Ты сумасшедший? — сказал он. Голос у него был спокойный, но в глазах плясали бесенята. — Пошёл вон с моей кухни. — С нашей, — поправил Тэхён. — С нашей! — согласился Чонгук. — Пошёл вон с нашей кухни, пока она не стала нашей бывшей кухней. — Я вообще то профессионал! Сам всё сделаю, — надулся Тэхён. — Слушай ты, профессионал, — Чонгук шагнул ближе, — щас твоя жопа гореть будет, потому что ещё одну плиту я не собираюсь покупать. — Ты чего? — Тэхён попытался выглядеть обиженным, но губы уже предательски дрожали от смеха. — Я просто хотел как лучше. — Лучше не надо, — Чонгук обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Ты у меня лучший и так. Даже без утренних пожаров. — Не было пожара, — возразил Тэхён. — Просто дым. — Дым — это первый признак пожара, Тэхён. — Ну, я же не знал, что масло так сильно брызгается. Чонгук закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он открыл их снова, в них была такая нежность, что Тэхён на секунду забыл, о чём они спорили. — Малыш, — сказал Чонгук. — Ты вообще готовить умеешь? — Немного, — признался Тэхён. — Рис могу сварить. И макароны. — А яичницу с картошкой? — Оказалось, что нет. Чонгук усмехнулся. Он всё ещё держал лицо Тэхёна в ладонях, и большими пальцами проводил по скулам, стирая муку. — И что ещё за «сам», малыш? Почему я слышу это слово? — спросил он. Голос у него стал ниже, в нём появилось что-то новое, от чего у Тэхёна внутри всё перевернулось. — Ты с кем вообще до меня общался? — Ни с кем, — выдохнул Тэхён. — Вот именно, — Чонгук смотрел на него в упор, и расстояние между ними становилось всё меньше. — Ни с кем. А теперь ты со мной. А значит, рядом со мной ты не готовишь. — Почему? — еле слышно спросил Тэхён. — Потому что я хочу, чтобы ты был жив, — ответил Чонгук и поцеловал его. Поцелуй был не лёгким, не утренним — глубоким, жарким, с ноткой того самого горячего, что они оба чувствовали всё больше с каждым днём. Чонгук прижал Тэхёна к себе, приподнял, усадил на край стола, не отрываясь от его губ. Тэхён обхватил его ногами за талию, запустил пальцы в волосы, и на кухне стало совсем не до завтрака. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук куда-то в шею. — Я тоже, — ответил Тэхён, запрокидывая голову. Где-то на заднем плане дымилась злополучная сковорода. За окном чирикали птицы. А в дверях кухни кашлянула мама Чонгука, которая пришла на звуки и теперь стояла с чашкой кофе и выражением лица, которое можно было прочитать как «молодёжь, я всё понимаю, но завтрак горит». — Я так понимаю, — сказала она, — что сегодня готовлю я? Чонгук и Тэхён отстранились друг от друга, оба красные как помидоры. Тэхён вжался в стол, потому что сидеть на нём в одной футболке перед мамой Чонгука было неловко. Чонгук закрыл его собой, хотя это было уже бессмысленно. — Мам, — сказал он. — Доброе утро. — Доброе утро, — она сделала вид, что ничего не видит, и прошла к плите. — О, тут даже пожар не случился. Прогресс. — Мы просто… — начал Тэхён. — Я ничего не говорю, — мама махнула рукой. — Я вообще глухая и слепая до обеда. Чонгук, убери своего жениха со стола. Я буду блины. Чонгук помог Тэхёну слезть, и они стояли в обнимку посреди кухни, пока мама ловко управлялась со сковородой, выбросив содержимое предыдущего эксперимента в мусорное ведро. — Прости, — прошептал Тэхён. — За что? — удивился Чонгук. — За плиту. Я не хотел. — Плита цела, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Все живы. Завтрак будет. Всё хорошо. Они позавтракали блинами — теми самыми, с мясом и со сгущёнкой, обсуждали планы на день, смеялись над утренним происшествием. А потом Тэхён сказал, что ему нужно встретиться с Хосоком. — Мы месяц не виделись, — сказал он, намазывая варенье на блин. — Он меня убьёт. — Давно пора, — усмехнулся Чонгук. — Ты пропал. — Я не пропал, — возразил Тэхён. — Я просто был занят. — Чем? — спросила мама из-за стола, и в голосе её было столько невинности, что Чонгук фыркнул. Тэхён покраснел и уткнулся в блин. После завтрака он собрался, надел ту самую светлую футболку, которая стала его любимой, и на прощание получил от Чонгука долгий поцелуй у двери. — Не задерживайся, — сказал Чонгук. — Постараюсь. — Хосока передавай привет. И скажи ему, что если он моего жениха утомит, я приду. — С лопатой? — улыбнулся Тэхён. — С двумя, — серьёзно кивнул Чонгук. Тэхён засмеялся и выскользнул за дверь.

***

Встретились они в парке. У того самого пруда, где Тэхён когда-то сидел с Чонгуком и слушал обещания. Хосок был уже там — сидел на скамейке, нервно болтал ногой и смотрел на тропинку, по которой должен был прийти друг. Увидел Тэхёна издалека, подскочил, но вместо радостного «привет» выдал: — Ну наконец-то! Я уже думал, ты меня забыл. — Хосок, прости, — Тэхён подошёл ближе, сел рядом. — Столько всего было. — Месяц, Тэхён! — Хосок повернулся к нему. В глазах его плескалась целая гамма чувств — обида, радость, переживание, и всё это разом. — Я тебе сто сообщений написал! Ты отвечал одним словом! «Ок», «Да», «Нет», «Потом»! Что за «потом»?! Ты меня игнорируешь, да? Я тебе больше не друг? — Ты мне друг, — Тэхён взял его за руку. — Самый лучший. Просто… понимаешь, я живу теперь у Чонгука дома. И я привыкаю. Всё новое. Мама его меня обожает, кормит, я в первый раз пожар устроил, мы спорили… — Пожар? — Хосок прищурился. — Не настоящий, — отмахнулся Тэхён. — Немного дыма. Но плиту пришлось выбросить. — Выбросить плиту?! — Хосок вытаращил глаза. — Чонгук сказал, что старую всё равно собирались менять, — соврал Тэхён. — Пусть немного раньше. — Я не верю ни одному твоему слову, — Хосок покачал головой. — Ты изменился. — В лучшую сторону? — Не знаю, — Хосок всмотрелся в его лицо. — Ты выглядишь… счастливым. Как кот, которого гладят. И как будто выспался. — Я каждый день высыпаюсь, — улыбнулся Тэхён. — Фу, — скривился Хосок. — Не надо подробностей. — Я не про то! — Конечно-конечно, — Хосок закатил глаза. — Ладно, рассказывай. Всё. С самого начала. Как он тебя встретил, что говорил, как вы спите, как завтракаете, как твоя мама его приняла, как его мама тебя приняла. Всё. Я требую отчёта. И Тэхён рассказывал. Про тот первый вечер, когда Чонгук открыл дверь и обнял его на пороге. Про маму, которая сказала «фух, тормоз». Про отца с лопатой. Про маму Чонгука, которая назвала его «хорошим мальчиком». Про то, как они вместе засыпают и просыпаются. Про то, как Чонгук запретил ему готовить. Про то, как он всё равно попробовал. Про то, как целовались на кухне, а мама зашла. Хосок слушал, иногда кривился, иногда улыбался. А под конец вздохнул и обнял Тэхёна. — Знаешь, — сказал он. — Я за тебя рад. По-настоящему. Ты заслужил это счастье. После всей той фигни с Юнги, после того, как ты сам себя накручивал… ты молодец, что не испугался. — Я всё ещё боюсь, — признался Тэхён. — Немного. Вдруг он уедет и всё изменится? Вдруг я ему надоем? — Ты ему не надоёшь, — твёрдо сказал Хосок. — Этот парень тебя ждал и терпел, когда ты с другим бегал. Если это не любовь, то я не знаю, что это. — Я знаю, — Тэхён улыбнулся. — Это любовь. Они сидели на скамейке, болтали ногами, смотрели на уток. Хосок рассказывал новости — кто с кем поссорился, кто с кем сошёлся, кого исключили за прогулы. Обычная школьная жизнь, от которой Тэхён отвык за месяц. — Ты скучаешь? — спросил Хосок. — По школе? — Тэхён задумался. — Немного. Но больше скучаю по тебе. — Ой, да ладно, — Хосок отмахнулся. — Ты по мне не скучаешь, ты по Чонгуку скучаешь, даже когда он рядом. — Это правда, — согласился Тэхён. — Но и по тебе тоже. — Ладно, верю, — Хосок хлопнул его по плечу. — Слушай, а можно я к вам в гости приду? Познакомиться с твоим Чонгуком по-нормальному? А то я его только мельком видел, он всё время серьёзный, занятой. — Конечно, — обрадовался Тэхён. — Приходи. Мы и маму его тебе покажем. Она весёлая. — А с лопатой она не ходит? — уточнил Хосок. — Нет, — засмеялся Тэхён. — У неё сковородка. — Это лучше, чем лопата, — кивнул Хосок. — Договорились. На неделе приду. Только предупреди, чтобы меня не убили. — Не убьют, — пообещал Тэхён. Они погуляли ещё час. Купили мороженое, прошлись по парку, обсудили всё, что не обсуждали месяц. Хосок жаловался, что без Тэхёна скучно, Тэхён обещал исправиться. К концу прогулки они оба устали, но удовлетворённо. — Ну всё, — сказал Хосок на прощание. — Иди домой. Твой жених там, наверное, уже с ума сошёл. — Он не сойдёт, — улыбнулся Тэхён. — Он обещал ждать. — Это мы уже поняли, — Хосок обнял его. — Тэхён. Слушай. Если когда-нибудь станет плохо — ты знаешь, где меня найти. Я всегда рядом. Даже если ты месяц не пишешь. — Знаю, — Тэхён обнял его в ответ. — Спасибо. Ты лучший друг. — Лучший, — согласился Хосок. — А теперь вали. И передай своему Чонгуку, что если он тебя обидит, я сам приду. Без лопаты. Я быстрее. Тэхён рассмеялся, махнул рукой и пошёл домой. К Чонгуку. К маме Чонгука. К их общей кухне, на которой сегодня завтракали блинами и целовались, пока не сгорел завтрак.

***

Тэхён вернулся домой — нет, не просто домой, а к себе домой, потому что теперь это слово значило именно это место, — и ещё на лестничной клетке почувствовал запах. Пахло чем-то вкусным, мясным, домашним. Чонгук, наверное, решил искупить утреннюю катастрофу и готовил обед. Ключ повернулся в замке, Тэхён шагнул в прихожую. Из кухни доносилось шипение — явно что-то жарилось на сковороде. И голос Чонгука: он что-то напевал себе под нос, какую-то старую песню, которую Тэхён слышал уже сто раз. — Я вернулся, — крикнул Тэхён, разуваясь. — А я слышал, — ответил Чонгук. — Иди мой руки и садись. Обед почти готов. Тэхён зашёл на кухню. Чонгук стоял у плиты в фартуке — смешной рисунок с котом, который держал в лапах поварёшку, — и ловко управлялся сразу с двумя кастрюлями. Со стороны казалось, что он делал это всю жизнь. Тэхён знал, что почти всю — мама научила его готовить раньше, чем таблице умножения. — Я уже поел, — сказал Тэхён. — Мы с Хосоком мороженое ели. — Мороженое — это не еда, — Чонгук даже не обернулся. — Садись. Будешь есть нормальную еду. — Командир, — буркнул Тэхён, но послушно сел за стол. Чонгук поставил перед ним тарелку с супом — золотистым, наваристым, пахнущим укропом и чем-то ещё, от чего рот наполнялся слюной. Тэхён взял ложку, попробовал и зажмурился от удовольствия. — Тебе нельзя готовить, — сказал он с набитым ртом. — Ты слишком хорошо готовишь. Я растолстею. — Не растолстеешь, — Чонгук сел напротив. — Я буду следить. — А если растолстею? — Значит, буду любить толстого, — серьёзно ответил Чонгук. Тэхён покраснел. Покраснел, уткнулся в тарелку и сделал вид, что очень занят супом. Чонгук смотрел на него и улыбался — той улыбкой, которая появлялась только для Тэхёна. Солнечной, тёплой, немножко дурацкой. — Как Хосок? — спросил Чонгук. — Злой был, — признался Тэхён. — Думал, что я его бросил. — А ты? — А я скучал, — Тэхён поднял глаза. — Правда. Я просто… я так привык быть с тобой, что забыл, что есть ещё кто-то. — Это нормально, — Чонгук накрыл его руку своей. — Вы привыкнете. И он привыкнет. Мы все будем дружить. — Он хочет прийти в гости, — сказал Тэхён. — Познакомиться с тобой по-нормальному. — Пусть приходит, — Чонгук кивнул. — Я обещаю быть милым. — Ты умеешь быть милым? — Ты ещё сомневаешься? Тэхён посмотрел на него, на эту улыбку, на эти глаза, на руки, которые держали его ладонь так бережно, будто она была из стекла. — Не сомневаюсь, — сказал он. — Ты самый милый. — Всё, ешь, — Чонгук убрал руку. — А то суп остынет. Он встал, подошёл к плите, помешал что-то в кастрюле. Тэхён смотрел на его спину, на лопатки, которые двигались под футболкой, на то, как солнечный свет падал на его волосы, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Просто сидеть на кухне, есть суп и смотреть на человека, которого любишь. После обеда они мыли посуду. Тэхён стоял рядом, вытирал тарелки полотенцем и чувствовал себя частью чего-то большого, настоящего, взрослого. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты меня никогда не бросишь? Чонгук выключил воду, повернулся к нему. Взял мокрыми руками за плечи. — Никогда, — сказал он. — Я тебе обещал. Ты мой. Навсегда. Даже если ты сожжёшь ещё одну плиту. — Я не буду, — буркнул Тэхён. — Будешь, — усмехнулся Чонгук. — Но это ничего не изменит. Он поцеловал его в лоб. Мокрыми руками. Тэхён зажмурился и почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

***

Лето пролетело как один долгий, тёплый, бесконечный день. В июле они поехали на море — всей семьёй: мама Чонгука, Чонгук и Тэхён. Сняли маленький домик в посёлке у самого побережья, с деревянным крыльцом и запахом соли в воздухе. Чонгук мечтал научить Тэхёна плавать. Тэхён, как выяснилось, воды боялся. Не то чтобы панически — он спокойно заходил по пояс, стоял, смотрел на волны, но когда дело доходило до того, чтобы оторвать ноги от дна, его охватывал ужас. — Давай, — уговаривал Чонгук, стоя по грудь в воде и протягивая руки. — Я тебя держу. — Не пойду, — Тэхён стоял на мелководье, обхватив себя руками, и трясся от холода и страха. Губы у него посинели, но он упрямо мотал головой. — Тэхён, здесь мелоко, — Чонгук сделал шаг к нему. — Я не отпущу. — Говорю же, боюсь! — Чего ты боишься? Я рядом! — А вдруг я утону?! — Ты не утонешь! Здесь вода по пояс! — По грудь! — закричал Тэхён, глядя, как Чонгук подходит всё ближе. — Ты по грудь стоишь, а я ниже ростом! — Так мы же не в бассейне, тут дно идёт вверх, — Чонгук уже почти взял его за руку. — Ну, иди ко мне. — Не пойду! — Тэхён попятился, но Чонгук был быстрее. Он схватил его за запястье, притянул к себе, и Тэхён, взвизгнув, вцепился в него мёртвой хваткой. — Всё, — сказал Чонгук, обнимая его. — Ты уже в воде. Не утонул? Не утонул. — Отпусти меня сейчас же! — Тэхён молотил его по спине свободной рукой. — Я не хочу! — Сначала научишься плавать, — спокойно ответил Чонгук, игнорируя удары. — Я не буду учиться! — Будешь. — Я маме твоей скажу! — Мама за тебя, — усмехнулся Чонгук. — Она сказала, что если я тебя не научу, то она сама научит. Но её способ жёстче. Тэхён замер. Посмотрел на берег, где мама Чонгука сидела на шезлонге, пила сок и делала вид, что не видит их возни. — В каком смысле жёстче? — Она сказала, что привяжет тебя к себе верёвкой и выйдет на глубину, — Чонгук пожал плечами. — Так что выбирай. Тэхён зажмурился, глубоко вздохнул и сказал: — Ладно. Учи. Но если я утону — я тебя прокляну. — Договорились, — улыбнулся Чонгук. Он учил его плавать три дня. Три дня, за которые Тэхён орал на всё море, обзывал Чонгука последними словами, пару раз почти утопил спасателя, который прибежал на крики, и в итоге к концу третьего дня всё-таки проплыл свои первые десять метров. — Я сделал это! — заорал он, вылезая на берег. — Я проплыл! Смотри, я проплыл! — Я видел, — Чонгук сидел на песке, улыбался и чувствовал, как гордится им. — Я теперь умею плавать! — Ты умеешь не тонуть, — поправил Чонгук. — Плавать — это пока громко сказано. — Зато я не утонул! — И то хорошо. Тэхён плюхнулся на песок рядом с ним, мокрый, счастливый, растрёпанный. Посмотрел на Чонгука, потом на море, потом снова на Чонгука. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тебя тоже. На обратном пути они ехали в поезде, сидели на верхних полках, смотрели в окно на уходящее море, и Тэхён держал Чонгука за руку. — Мы ещё приедем? — спросил он. — Конечно, — Чонгук кивнул. — На следующий год. И ты уже не будешь бояться. — Я всё равно буду бояться, — честно сказал Тэхён. — Но ты поплывёшь. — Поплыву, — согласился Тэхён. — С тобой — поплыву.

***

Август закончился незаметно, как всегда бывает, когда ждёшь чего-то. Чонгук готовился к отъезду — собирал вещи, заполнял документы, писал списки. Тэхён помогал, путался под ногами и старался не показывать, как ему грустно. — Я буду звонить каждый день, — пообещал Чонгук. — Я буду ждать, — ответил Тэхён. — Ты учись хорошо. Не прогуливай. Ешь нормально. Хосока не бросай. — Ты главное сам не брось, — тихо сказал Тэхён. — Не брошу, — Чонгук обнял его. — Ты у меня теперь навсегда. Чонгук уехал в конце августа. Тэхён стоял на перроне, смотрел вслед поезду и чувствовал, как что-то внутри сжимается и отпускает одновременно. Он скучал уже сейчас, когда поезд ещё не скрылся из виду. Но он знал — они справятся. Они обещали.

***

Начался сентябрь. Тэхён пошёл в десятый класс. Новая школа — нет, та же самая, но без Чонгука она казалась другой. Коридоры были пустее, лестницы — шире, а столовая — громче. Хосок встретил его у входа с криком: «Ты живой!» и обнял так, что Тэхён чуть не задохнулся. — Ты как? — спросил Хосок, разглядывая его. — Выглядишь… взрослее. — Я стал на год старше, — усмехнулся Тэхён. — Нет, ты правда другой, — Хосок покачал головой. — Чонгук тебя хорошо кормит? — Ага, — Тэхён погладил себя по животу. — Я поправился на два килограмма. Он говорит, что я был слишком худой. — Он прав, — Хосок ткнул его пальцем в плечо. — Ты был похож на спичку. Первая неделя в школе была странной. Тэхён привыкал к новым учителям, новым предметам, к тому, что Чонгука нет рядом. Но каждый вечер они созванивались. Чонгук рассказывал про универ, про новых друзей, про то, как ему трудно, но интересно. Тэхён рассказывал про уроки, про Хосока, про то, как мама Чонгука кормит его ужином и спрашивает, не нужно ли ему чего. — Передавай маме привет, — говорил Чонгук. — Передам, — отвечал Тэхён. — А ты там ешь нормально? — Ем. — Ты врёшь. — Немного. — Чонгук! — Ладно-ладно, буду есть. Они говорили часами. Иногда молчали — просто слушали дыхание друг друга и чувствовали, что они рядом, даже когда между ними сотни километров.

***

В середине октября Чонгук приехал на выходные. Тэхён ждал его на вокзале, бегал по платформе как угорелый и чуть не пропустил поезд, потому что смотрел не на ту сторону. Увидел — и побежал. Бежал так, будто от этого зависела его жизнь. Чонгук вышел из вагона, и Тэхён врезался в него с разбегу, обнял, уткнулся носом в грудь и выдохнул. Выдохнул всё — скуку, ожидание, страх, что он не приедет. Чонгук обнял его в ответ, прижал к себе и засмеялся. — Я скучал, — сказал он. — Я больше, — ответил Тэхён. — Спорить будем? — Давай потом. Поехали домой. Они поехали домой. Всю дорогу держались за руки, и Тэхён не мог на него насмотреться — месяц разлуки, месяц коротких сообщений и голосовых звонков, и вот он здесь, живой, настоящий, с усталыми глазами и новой стрижкой. — Ты постригся, — заметил Тэхён. — А ты заметил, — Чонгук улыбнулся. — Я всё замечаю. — Знаю. Дома их ждал обед — мама Чонгука наготовила целую гору, потому что «сын приехал, надо кормить». Чонгук ел и говорил без остановки — про универ, про тренера, который его хвалит, про друга по общежитию, который храпит так, что стены трясутся. — Но я по нему не скучаю, — улыбнулся он. — А по маме? — По маме скучаю, — Чонгук посмотрел на Тэхёна. — По тебе скучаю больше всех. — Я знаю, — Тэхён покраснел и уткнулся в тарелку. После обеда они ушли в свою комнату. Чонгук скинул сумку, осмотрелся — вещи Тэхёна были везде, на комоде, на стуле, на подоконнике. Его запах, его книги, его смешная пижама с утками, которую он стеснялся надевать при Чонгуке, но теперь она висела на спинке кровати. — Ты тут всё занял, — сказал Чонгук. — Я временно, — ответил Тэхён. — Навсегда, — поправил Чонгук. Они сидели на кровати, обнявшись, и Тэхён чувствовал, как напряжение уходит из чужого тела. — Устал? — спросил он. — Очень, — признался Чонгук. — Там всё по-другому. Не как дома. — Здесь теперь твой дом тоже, — Тэхён поцеловал его в плечо. — Всегда. — Я знаю, — Чонгук закрыл глаза. — Я знаю.

***

На следующий день приехал Хосок. Договорились заранее — он хотел познакомиться с Чонгуком по-нормальному, без спешки, не мельком в коридоре. Чонгук обещал быть милым. Тэхён обещал, что они не будут целоваться при Хосоке. Обещание он нарушил почти сразу, но Хосок сделал вид, что ничего не заметил. Они сидели на кухне — в той самой, где неделю назад Тэхён чуть не устроил пожар. Теперь плита была новая, блестящая, и Чонгук запретил Тэхёну подходить к ней даже близко. Хосок пришёл с тортом — купил по дороге, потому что «не с пустыми же руками». Мама Чонгука уехала к подруге на весь день, так что кухня была в полном распоряжении молодёжи. Чонгук готовил. Стоял у плиты в том же смешном фартуке с котом, ловко орудовал лопаткой и параллельно отвечал на вопросы Хосока. — И как тебе наш Тэхён? — спросил Хосок, откинувшись на спинку стула. Невинный взгляд. Очень невинный. — Лучший, — коротко ответил Чонгук. — А скандалить он умеет? — Умеет, — усмехнулся Чонгук. — Но я умею успокаивать. — А готовить он так и не научился? — Нет, — Чонгук обернулся, посмотрел на Тэхёна, который сидел на столешнице — потому что когда мамы нет, можно, — и улыбнулся. — У нас договор. Он не готовит, я не умираю от отравления. — Я умею готовить! — возмутился Тэхён. — Рис и макароны не считаются, — отрезал Чонгук. — А яичница с картошкой? — Та яичница почти стоила нам новой плиты. И нервов участкового, который приехал на вызов о пожаре. — Ты вызывал участкового?! — Хосок вытаращил глаза. — Не я. Соседка снизу. Ей показалось, что мы что-то взрываем. — Это был просто хлопок! — заступился за себя Тэхён. — Тэхён, дым шёл из щелей, — терпеливо напомнил Чонгук. — Даже кот спрятался под диван. — Мандарин трус, — буркнул Тэхён. — Мандарин — единственное разумное существо в этом доме, — парировал Чонгук и снова вернулся к плите. Хосок смотрел на них и понимал, что за этот месяц, пока они не виделись, Тэхён перестал быть просто влюблённым школьником. Он стал частью чего-то большего. Чужой семьи, чужого дома, чужой жизни. И выглядел так, будто всегда здесь был. — Вы как старики, — сказал Хосок. — Которые сорок лет в браке. — А мы почти, — Чонгук выключил газ, снял фартук и, вместо того чтобы накрывать на стол, пошёл к Тэхёну. Тэхён сидел на столешнице, болтал ногами и явно чувствовал себя королём этой кухни. Потому что Чонгук разрешал ему сидеть на столешнице. Потому что мамы не было. Потому что он мог. — Ты чего такой довольный? — спросил Хосок. — А он всегда такой, когда я рядом, — ответил за Тэхёна Чонгук. Он подошёл вплотную, встал между его ног — как будто так и надо, как будто ничего естественнее на свете не существовало. Руки легли на бёдра. Нежно, но уверенно. — Слезай со стола, обед готов. — Не слезу, — ответил Тэхён. Глаза хитрые, губы в улыбке. — Тэхён. — Ни за что не слезу. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — Чонгук прищурился, но руки не убрал. — Я не ребёнок, — Тэхён вздёрнул подбородок. — Я взрослый мужчина, который сидит на столешнице и не хочет слезать. — Взрослый мужчина, который не умеет варить яйца, — уточнил Чонгук. — Я умею! — В прошлый раз ты забыл их в кастрюле на час. Они стали резиновыми. — Это был эксперимент. — Эксперимент? — Чонгук наклонился ближе, нос к носу. — Ты называешь это экспериментом? Ты чуть не убил яйца, Тэхён. Беззащитные куриные яйца. — Ты издеваешься надо мной, — Тэхён покраснел. Уши загорелись первыми — как всегда. — Немного, — согласился Чонгук. — И это весело. — Иди ты. — Куда? — В смысле «куда»? — Ты сказал «иди ты», а куда? Конкретизируй. Хосок сидел за столом, положив подбородок на сложенные руки, и чувствовал себя зрителем в первом ряду на лучшем в мире спектакле. — Можно я пойду домой? — спросил он. — А потом приду через полчаса, когда вы закончите? — Ничего мы не начинаем, — буркнул Тэхён, пытаясь оттолкнуть Чонгука. Тот не поддавался. — Пока не начинаем, — поправил Чонгук. — Потому что у нас гость. — Вежливый какой, — хмыкнул Хосок. — А если бы я не пришёл? Начали бы? — Это не твоё дело, — сказал Тэхён. — Это дело государства, — парировал Хосок. — Я, как лучший друг, обязан следить за твоей нравственностью. — Моя нравственность в порядке, — отрезал Тэхён. — А моя? — спросил Чонгук, сверкая глазами. — А твоя под вопросом, — ответил Хосок. — Ты жених, а ведёшь себя как… как… — Как кот в марте? — подсказал Чонгук. — Я хотел сказать «как ребёнок», но твой вариант лучше. Тэхён засмеялся. Громко, заливисто, запрокинув голову. Чонгук смотрел на него — на эту шею, на этот смех, на эти глаза, которые стали его домом, — и не мог не улыбнуться в ответ. — М-да.. Ситуация: вечер в хату, секс в палату, — сказал Хосок в полной тишине, как только Тэхён закончил смеяться. Это прозвучало так неожиданно и так в тему, что Чонгук сначала замер, а потом расхохотался. От души. Так, что согнулся пополам и уткнулся лбом в живот Тэхёну. — Ты гений, — сказал он, поднимая лицо. — Юмор хороший. Ты мне нравишься. — Рановато ты как-то, — Хосок прижал руки к груди и изобразил испуг. — Я ещё не разделся. Тэхён закрыл лицо руками и простонал что-то нечленораздельное. — Это была шутка, — уточнил Хосок. — Для тех, кто в танке. — Я понял, что шутка, — донеслось из-за ладоней. — А лицо закрыл почему? — Потому что стыдно! — За что стыдно? — За тебя! — А за себя не стыдно? — Чонгук подхватил. — Ты сидишь на столешнице, мои руки у тебя на бёдрах, твой друг говорит бог знает про что, а ты краснеешь как первоклассник на линейке. — Я не краснею! — Краснеешь, — хором сказали Чонгук и Хосок. Тэхён убрал руки от лица. Щёки у него были пунцовые, уши горели, даже шея пошла пятнами. — Ненавижу вас обоих, — сказал он. — Врёшь, — ответил Чонгук. — Врёт, — подтвердил Хосок. — Оба идите в… — начал Тэхён. — Обед, — перебил Чонгук. — Обед готов. Слезай. — Не слезу. — Ты упрямый, как осёл. — Спасибо за комплимент. — Слезай, — Чонгук взял его за талию и приподнял. Легко, будто Тэхён весил не больше пухового одеяла. Тэхён взвизгнул, обхватил его ногами, вцепился в плечи — попытка протеста провалилась мгновенно. — Поставь меня обратно! — Нет. — Чонгук! — Что? — При Хосоке! — А Хосок свой, — сказал Чонгук, не разжимая рук. — Он уже всё видел. Ему не привыкать. — Я с непривычки, — подал голос Хосок. — Но вообще да, это уже второй раз за час. — Поставь меня, — простонал Тэхён, не разжимая ног. — Нет, — Чонгук понёс его к столу. — Будешь есть там, куда посадят. — Я не собака. — Ты моя собака, — Чонгук поставил его на пол прямо у стула и нажал на плечи, заставляя сесть. — Ешь. — Это тирания. — Это любовь, — поправил Чонгук. — Он прав, — вставил Хосок, уже накладывая себе суп. — Тирания и любовь — это одно и то же, просто в разной упаковке. Моя мама так отца 30 лет кормит. Он уже и не помнит, как выглядит кухня без её криков. Тэхён взял ложку, посмотрел на Чонгука, который уже разливал суп по тарелкам, и почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не только из-за супа. — Ты всё равно тиран, — буркнул он. — А ты всё равно сидишь и ешь, — ответил Чонгук, садясь напротив. — Значит, система работает. Они пообедали втроём. Хосок нахваливал стряпню, Чонгук рассказывал про учёбу, Тэхён сидел, смотрел на них и чувствовал, как внутри всё складывается. Его любимый человек и его лучший друг. Сидят за одним столом, смеются, спорят, делят последний кусок хлеба. И никто никого не стесняется. И никто никого не боится. И Хосок, который полчаса назад говорил «секс в палату», теперь серьёзно обсуждает с Чонгуком, как лучше готовить мясо, чтобы оно было мягким. — Ты станешь хорошим мужем, — сказал вдруг Хосок. — Тэхёну повезло. — Это мне повезло, — ответил Чонгук, глядя на Тэхёна. — Идите вы оба, — Тэхён уткнулся в тарелку. — Мы идём, — сказал Чонгук. — Но сначала доедим. Хосок остался до вечера. Они пили чай с тортом, смотрели что-то по телевизору, спорили о музыке и смеялись над старыми школьными историями. Чонгук рассказывал, как Тэхён врезался в него на лестнице и рассыпал тетради. Тэхён рассказывал, как Чонгук пришёл к нему в день рождения замёрзший и с красным носом. Хосок слушал, задавал вопросы, подкалывал обоих. Когда он ушёл — уже в сумерках, с улыбкой до ушей, — Чонгук и Тэхён остались вдвоём. — Он классный, — сказал Чонгук, закрывая дверь. — Лучший, — кивнул Тэхён. — Но я всё равно рад, что мы одни. — Я тоже, — признался Тэхён. Они стояли в прихожей, обнявшись, и слушали, как затихают шаги Хосока на лестнице. — Ты правда думаешь, что я тиран? — спросил Чонгук. — Правда, — ответил Тэхён. — И тебе это нравится? — Нравится. — Тогда я спокоен, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Пойдём мыть посуду. — Опять я вытираю? — Ты или я. Но если я буду вытирать, то кто будет готовить ужин? — Ты опять готовишь? Мы только что поели! — Это был обед, — терпеливо сказал Чонгук. — Ужин будет через три часа. И ты его тоже будешь есть. — Ты меня убьёшь своей едой, — простонал Тэхён. — Но ты умрёшь сытым и счастливым, — пообещал Чонгук. Тэхён засмеялся, взял полотенце и пошёл на кухню. Следом — Чонгук. И кухня снова наполнилась шумом воды, звоном посуды и их голосами, которые переплетались так же легко, как их пальцы, когда никто не видел.

***

Выходные пролетели как один долгий, тёплый, совершенно бесконечный день. Они почти не выходили из дома — только в субботу вечером сгоняли в магазин за продуктами, и то потому что Чонгук сказал, что «если мы будем есть только то, что хочешь ты, мы умрём с голоду». Тэхён на это надулся, но обида длилась ровно до тех пор, пока Чонгук не купил ему его любимое мороженое. В остальное время они просто были вместе. Смотрели фильмы на диване, спорили, кто будет вытирать посуду, пытались решить какой-то дурацкий кроссворд из старой газеты, но сдались на пятнадцатом вопросе. Чонгук играл на гитаре — старые песни, которые любила его мама, — а Тэхён сидел рядом, подпевал и чувствовал себя так, будто они уже прожили вместе лет сорок. Он заснул на плече у Чонгука под какой-то медляк и проснулся только когда тот нёс его в кровать. — Я сам мог дойти, — сонно пробормотал Тэхён. — Мог, — согласился Чонгук. — Но я люблю тебя носить. — Ты странный. — А ты мой. И это главное. В воскресенье случилась ссора. Небольшая, глупая, из-за ничего. Чонгук сказал что-то про то, что Тэхён слишком много смотрит в телефон, когда они вместе. Тэхён ответил, что он не смотрит в телефон, а отвечает Хосоку. Чонгук сказал, что Хосок может и подождать. Тэхён сказал, что Чонгук его ревнует к лучшему другу. Чонгук сказал, что не ревнует, а просто просит уделять ему внимание, когда он приезжает раз в две недели. Тэхён тогда как-то выдохнул, встал с дивана и сказал: — Делай что хочешь. И ушёл в комнату. Хлопнул дверью. Не сильно — так, для приличия. Чонгук остался сидеть на диване. Смотрел на дверь и чувствовал, как внутри всё замирает. Потому что «делай что хочешь» — это была ловушка. Самая страшная ловушка в их отношениях, к которой он ещё не привык. «Делай что хочешь» означало: «Я обиделся, но не хочу это обсуждать, поэтому перекладываю ответственность на тебя, а ты теперь сиди и гадай, что тебе делать, потому что любой твой шаг будет неправильным». Чонгук сидел, перебирал в голове варианты. Пойти в комнату? Неправильно. Потому что он ушёл, значит, не уважает его желание побыть одному. Не идти? Тоже неправильно. Потому что он не идёт, значит, ему всё равно. Позвать его? Неправильно. Потому что он позвал, значит, не даёт ему пространства. Не звать? Неправильно. Потому что он не зовёт, значит, он его бросил. Извиниться? За что? Он не сделал ничего плохого. Но извиниться нужно, потому что Тэхён обижен. Но если извиниться, когда ты не виноват, это будет неискренне. А если извиниться искренне, то признать свою вину. А в чём его вина? В том, что он хотел внимания? Это не вина. Чонгук закрыл лицо руками. «Делай что хочешь» — это был ядерный заряд в мире их отношений. Это был запрет на любые действия под видом полной свободы. Это значило, что он, Чонгук, сейчас ни черта не может делать, потому что всё, что он сделает, будет не то. А всё, что он хочет сделать, — он вообще должен об этом забыть и молчать. Потому что хочет он совершенно конкретные вещи — подойти, обнять, поцеловать, сказать, что он дурак, если обидел. Но если он это сделает — это будет «делай что хочешь» в действии, а значит, он не уважает его желание побыть одному. Чонгук встал, подошёл к двери, приложил ладонь к дереву. — Тэхён, — позвал он. Тишина. — Малыш. — Что? — голос из-за двери был глухой, обиженный. — Я зайду? — Делай что хочешь. Чонгук закрыл глаза. Опять. — Я хочу зайти, — сказал он. — Но я не знаю, можно ли. — Я сказала — делай что хочешь, — буркнул Тэхён, и в этом «я сказала» Чонгук услышал, что он всё ещё обижен, но уже не так сильно. Он открыл дверь. Тэхён сидел на кровати, обняв подушку, и смотрел в окно. Не на него. Чонгук сел рядом. Не прикасался. Просто сел. — Я не ревную. Я скучаю. — Я знаю, — тихо сказал Тэхён. — Я не хотел тебя обидеть. — Я знаю. — Просто когда ты смотришь в телефон, я чувствую, что тебя нет рядом. Даже когда ты здесь. — Ты мог сказать нормально, — Тэхён повернул голову. Глаза у него были красные — не плакал, но близко к тому. — Прости, — Чонгук протянул руку, взял его ладонь. — Я дурак. — Ты дурак, — согласился Тэхён. — Я больше не буду. — Будешь. — Буду, — признал Чонгук. — Но я постараюсь реже. Тэхён усмехнулся. Вздохнул. Отложил подушку и придвинулся ближе. — Я тоже дура, — сказал он. — Не надо было убегать с «делай что хочешь». Я знаю, что ты ненавидишь это. — Ненавижу, — честно сказал Чонгук. — Это значит, что я не могу сделать ничего, потому что всё будет не так. — Теперь ты понимаешь, что чувствую я, когда ты молчишь и говоришь «всё нормально»? — Теперь понимаю. Они помолчали. Чонгук обнял его, прижал к себе. Тэхён уткнулся носом в его плечо. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя больше. И это не обсуждается. — Потом обсудим, — пробормотал Тэхён. — Хорошо. Потом. Вечером они смотрели тот же фильм, что в субботу, потому что вчера Тэхён уснул и не досмотрел. Чонгук держал его за руку, иногда гладил большим пальцем костяшки, и Тэхён чувствовал, как обида уходит куда-то далеко, в ту самую «сделанную» дверь, которая теперь не имела значения.

***

Понедельник. Утро. Чонгук собирался на лекции, пил кофе и одновременно пытался закинуть в рюкзак всё необходимое. Тэхён сидел за столом, завтракал и делал вид, что не смотрит на него влюблёнными глазами. Зазвонил телефон Чонгука. Он взял трубку, послушал, что говорят, и выдал: — Чтооб вас всех! Да проще хуем вымыть фары, чем у него отсидеть все пары. Тэхён поперхнулся йогуртом. — Что? — Да звонят, говорят, пару перенесли, но зато две другие добавили, — Чонгук поморщился, убирая телефон. — Я не про это, — Тэхён положил ложку. — «Проще хуем вымыть фары» — это что за слова, господин? Чонгук замер. Обернулся. У Тэхёна был такой вид, будто он сейчас начнёт читать лекцию о нормах приличия. — Прости? — Следите за языком своим, — Тэхён прищурился. — Чему вы детей учите, господин Чон? — Каких детей? — Ваших будущих. Моих настоящих. Я ещё ребёнок, между прочим. — Ты не ребёнок, — Чонгук усмехнулся. — Я ребёнок в душе, — парировал Тэхён. — А вы выражаетесь как грузчик. — Я не грузчик, я студент. — Тем более, — Тэхён поднял указательный палец. — Стыдно должно быть. Чонгук подошёл к нему, навис над стулом, положил руки на спинку. — А как, по-твоему, я должен выражаться? — Культурно, — Тэхён вздёрнул подбородок. — С уважением к аудитории. — Аудитория у меня одна. — Вот с ней и разговаривай как с аудиторией. — Тэхён, — Чонгук наклонился ближе. — Ты прекрасен, когда злишься. — Я не злюсь. Я воспитываю. — Воспитывай дальше, — Чонгук поцеловал его в щёку. — Мне нравится. — Отстань, я серьёзно. — Я тоже серьёзно. — Чонгук выпрямился, взял рюкзак. — Обещаю выражаться культурно. При тебе. — А без меня? — А без тебя — что хочу, то и говорю, потому что тебя нет, а душа просит. — Чонгук! — Всё-всё, ухожу, — он направился к двери. — Целую, люблю, вернусь в пятницу вечером. Не скучай, не хулигань, плиту не трогай. — Ты надоел, — буркнул Тэхён, но пошёл провожать. В дверях они обнялись. Поцеловались — быстро, потому что Чонгук опаздывал. И Тэхён остался один в пустой квартире. Слушал, как затихают шаги на лестнице, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и немного грустное одновременно. Он скучал уже сейчас. Но впереди была целая неделя. И он обещал не хулиганить. И не трогать плиту. И ждать.

***

Вторник. Тэхён вернулся из школы, поужинал с мамой Чонгука, сделал уроки, лёг спать. Всё было нормально. Ну, почти. К вечеру среды он почувствовал себя странно. Сначала просто усталость — подумал, что переволновался на контрольной по алгебре. Потом заболела голова — выпил таблетку, лег. Потом начало знобить, хотя в комнате было тепло, а кот грел ноги. К десяти вечера он понял — температура. Мама Чонгука была уже в своей комнате, спала. Тэхён не хотел её будить. Он полежал ещё полчаса, но становилось только хуже — тело ломило, в глазах двоилось, а градусник показывал тридцать восемь и пять. Он взял телефон. Написал Хосоку:

Тэха:

Ты спишь?

Ответ пришёл через минуту:

Хосок-носок: Неа. А чё?

Тэха:

Температура. Мне плохо. Можешь приехать? Я один, мама Чонгука спит, не хочу её будить.

Хосок-носок: Выезжаю. Жди. Тэхён откинулся на подушку и закрыл глаза. Ждал. Тикали часы. Мандарин урчал рядом. В голове шумело. Через сорок минут — или через вечность, он не понял — в дверь позвонили. Тэхён с трудом поднялся, пошёл открывать, чувствуя, как пол качается под ногами. Открыл. На пороге стоял Хосок. Шатающийся, с красными глазами, в расстёгнутой куртке и с глупой улыбкой на лице. От него пахло так, будто он искупался в дешёвом сидре. Тэхён вытаращил глаза. — Ты пьяный? — спросил он. Голос был хриплый, больной. — Я? — Хосок ткнул себя пальцем в грудь. — Я трезв как стёклышко. — Ты шатаешься. — Ветер. — В квартире нет ветра. — Сквозняк. — Хосок. — Ладно, — Хосок переступил порог и чуть не упал, ухватившись за стену. — Немного. Совсем немного. Я просто… мы отмечали. У нас день рождения у одноклассника. Я не особо пил. — Ты пьян в стельку, — сказал Тэхён. — Ты приехал ко мне пьяный, когда у меня температура. — Я знаю, — Хосок кивнул. — И знаю, почему у тебя температура. — Почему? — Потому что ты пожар. Тэхён замер. Посмотрел на Хосока. Хосок смотрел на него абсолютно серьёзным пьяным взглядом. — Что? — переспросил Тэхён. — Ты пожар, — повторил Хосок. — Потому что горишь. Внутри. Температура. Логично же. — Иди в комнату, — сказал Тэхён, закрывая дверь. — И не шуми. Мама Чонгука спит. Он повёл Хосока к себе. Хосок шёл, цепляясь за стены, пару раз чуть не упал на кота, но Мандарин вовремя отскочил и теперь смотрел на гостя с таким осуждением, будто он был ректором академии кошачьей этики. — Садись, — Тэхён указал на стул. — Не хочу на стул, — Хосок плюхнулся на кровать. — Хочу поговорить. — О чём? — О жизни, — Хосок откинулся на подушки и уставился в потолок. — Тэхён, а ты знаешь, что я тебя люблю? — Знаю, — Тэхён сел на край кровати, поближе к стене, чтобы не заражать Хосока, хотя Хосок уже был заразен в другом смысле. — Было это говным говно, — начал Хосок. — Что? — переспросил Тэхён. — Ну, — Хосок повернул к нему голову. — В общем. Мы с тобой познакомились в школе, и я сразу понял, что ты — особенный. Не то чтобы я в тебя влюбился, нет, я не влюбился, я просто понял. Ты — особенный. А потом ты нашёл своего Чонгука, и я обрадовался. Но потом ты с ним разругался и ушёл к Юнги, и я был зол. А потом вы помирились, и теперь ты счастлив. И я рад. Но я скучаю. Ты пропадаешь. — Я не пропадаю, — возразил Тэхён. — Я рядом. — Ты рядом с ним, — Хосок ткнул пальцем в пространство. — А со мной — нет. Мы не виделись месяц. Месяц, Тэхён! Я чуть не сошёл с ума от одиночества. — Ты был на дне рождения у друга, — напомнил Тэхён. — Это не считается, — Хосок махнул рукой. — Это компания. А ты — мой друг. Лучший. Единственный настоящий. И когда ты ушёл жить к нему, я почувствовал, что остался один. — Хосок, — Тэхён взял его за руку. — Я здесь. Я всегда здесь. Ты можешь прийти в любую минуту. — Даже пьяный? — Даже пьяный, — вздохнул Тэхён. — Только не при маме Чонгука. Она не поймёт. — А Чонгук поймёт? — Чонгук поймёт, — кивнул Тэхён. — Он тебя любит. — Он меня не любит, — фыркнул Хосок. — Он меня терпит. Потому что я твой друг. — Он сказал, что ты ему нравишься. — Сказал? — Хосок приподнялся на локте. — Правда? — Правда. На выходных, когда ты был в гостях. Ты ещё тогда сказал про секс в палату, а он сказал, что юмор хороший и что ты ему нравишься. — О, — Хосок снова упал на подушки. — Это полезно. Я это облизательно запомню. — Облизательно? — Ну, обязательно, — поправился Хосок. — Облизательное запоминание. Как собака. — Ты пьянее, чем я думал, — покачал головой Тэхён. — Это звучит пердеподобно, — сказал Хосок. — Я тебе верю. — Что? — Не перебивай, — Хосок махнул рукой. — Я хочу сказать, что ты — мой лучший друг. И если этот твой Чонгук тебя обидит, я его лопатой. У меня нет лопаты, но я найду. — Он не обидит, — улыбнулся Тэхён. — Откуда знаешь? — Знаю. — Верить надо, — Хосок кивнул. — Верить — это важно. А ты веришь? — Верю. — И правильно, — Хосок похлопал его по плечу. — А как у тебя всегда получается выходить бухим из воды? — Бухим? — Подожди, не то сказал. Надо подумать, — сказал Хосок, изображая сложный мыслительный процесс. — Сухим. Ты всегда выходишь сухим. Даже когда вокруг шторм. А я вот мокрый. Вечно мокрый. — Ты пьяный, — сказал Тэхён. — И ты приехал ко мне, когда у меня температура. — Я помню, — Хосок посмотрел на него. — У тебя температура. Тебе нужно лекарство. И чай. И тёплые носки. — Ты предлагаешь мне носки? — Я предлагаю мне сходить на кухню и найти тебе всё это, — Хосок попытался встать, но кровать закачалась, и он снова сел. — Или не сходить. Или сходить, но не сейчас. Сейчас я полежу. — Лежи, — Тэхён укрыл его своим пледом. — Лежи и не шуми. — Я не шумлю, — обиделся Хосок. — Я вообще тихий, когда пьяный. Ты меня с кем-то путаешь. — С кем? — С самим собой. Ты громкий, когда пьяный. Но ты не пьёшь. Ты хороший мальчик. Не то что я. — Ты тоже хороший, — сказал Тэхён. — Просто устал. — Я не устал, — Хосок закрыл глаза. — Я переутомился. Это медицинский термин. Означает, что я много думаю. — О чём? — О тебе, — Хосок вздохнул. — О Чонгуке. О школе. О том, что я никого не люблю так, как вы любите друг друга. Я завидую. Белой завистью. Белая зависть — это когда ты рад за человека, но тебе тоже хочется. — У тебя будет, — Тэхён погладил его по плечу. — Всё будет. Ты хороший. Кто-то тебя обязательно полюбит. — Ты меня любишь? — Люблю, — серьёзно сказал Тэхён. — Ты мой лучший друг. — Этого мало, — пробормотал Хосок. — Но достаточно. Они замолчали. Хосок почти заснул, но вдруг открыл глаза и посмотрел на Тэхёна. — Я не люблю сплетничать, — сказал он. — Давай перестанем перемывать форточки. А что потом было? — Что — потом? — С вами с Чонгуком. Вы поссорились? Помирились? Я видел, как он на тебя смотрит. Как на божество. Или на кота, который сжёг плиту. — Мы помирились, — улыбнулся Тэхён. — Всё хорошо. — Смотри, — Хосок приподнял палец. — Если что — я рядом. Даже пьяный. Даже ночью. Даже когда меня не зовут. — Я знаю. — Тэхён. — М? — Ты мой лучший друг. И я тебя убью, если ты ещё раз пропадёшь на месяц. — Не пропаду, — пообещал Тэхён. — Поклянись на коте. — Мандарин не любит клятвы. — На пледе. — Клянусь на пледе, — серьёзно сказал Тэхён. — Я больше не пропаду. — Хорошо, — Хосок закрыл глаза. — Верю. Через минуту он засопел. Тэхён сидел рядом, смотрел на своего пьяного друга, на его растрёпанные волосы, на пятна на щеках, на счастливое лицо, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не от температуры — от того, что у него есть такой друг. Он накрыл Хосока одеялом, выключил свет и лёг рядом на свою половину кровати. — Спокойной ночи, Хосок. — Спокойной ночи, — ответил тот сонно. — Завтра я тебе чай сделаю. С мёдом. — Ты не умеешь делать чай с мёдом. — Научусь. Я вообще профессионал. — Ты пьяный, — улыбнулся Тэхён. — А ты пожар, — ответил Хосок. — Мы команда. Тэхён засмеялся — тихо, чтобы не разбудить маму Чонгука. В комнате было темно, пахло перегаром и чем-то домашним, и кот, который сначала сбежал от пьяного гостя, теперь вернулся и устроился на животе у Хосока. — Мандарин тебя выбрал, — сказал Тэхён. — Коты чувствуют хороших людей, — улыбнулся Хосок в темноте. — Я хороший. — Ты лучший. — Не спорь. Я завтра не вспомню этого разговора. — Я запишу, — пообещал Тэхён. — Не надо, — Хосок притянул Мандарина ближе. — Пусть останется между нами. И котом. — Хорошо, — согласился Тэхён. Он закрыл глаза. Голова всё ещё болела, тело ломило, но рядом дышал его лучший друг, а на животе у друга лежал кот, а в другом городе учился человек, который любил его больше жизни. И Тэхён вдруг понял, что даже высокая температура — это не страшно, когда ты не один. Когда тебя есть кому позвонить в два часа ночи, даже если этот кто-то пьяный. Когда тебя есть ради кого выздоравливать. Он улыбнулся в темноте и позволил себе провалиться в сон. Завтра будет новый день. Завтра они выживут. А сегодня — сегодня можно просто лежать и знать, что всё будет хорошо. — Тэхён, — вдруг сказал Хосок. — М? — Завтра мы с тобой поедем на колесо оборзения. Я давно хотел. А с тобой будет весело. — На колесо обозрения, — поправил Тэхён. — Я и сказал, — Хосок сонно икнул. — Оборзения. Потому что там вид с высоты. А высота — это страшно. А когда страшно, люди оборзевшие становятся. Знаешь? — Не знаю, — сонно ответил Тэхён. — Вот завтра узнаешь, — пообещал Хосок. — А теперь спи. Завтра у нас важный день. Надо выздоравливать. И пьянеть. — Трезветь, — поправил Тэхён. — И это тоже, — согласился Хосок. — Спокойной ночи, Тэхён. — Спокойной ночи, Хосок. Мандарин мурлыкал. Кто-то на лестнице хлопнул дверью. Где-то далеко ехала машина. А в маленькой комнате на третьем этаже лежали двое — больной и пьяный, — и чувствовали себя в полной безопасности. Потому что у них друг у друга были. И этого было достаточно.