Momentum Mori

Начало летних каникул. Оливия проснулась рано — как всегда. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев в саду Грейнджеров, роса блестела на траве, и птицы пели так громко, будто старались перекричать друг друга. Хороший день. Спокойный. Она оделась медленно, с любовью выбирая платье — тёмно-синее, с серебряной вышивкой, которое так любил Ричард. Волосы, давно уже седые, убрала в аккуратный пучок. Надела фамильную брошь с сапфиром. — Бабушка, ты куда? — Гермиона появилась в дверях, сонная, растрёпанная, бесконечно родная. — На кладбище, милая. Хочу проведать Уильяма. — Я с тобой? — Не надо. — Оливия улыбнулась и коснулась её щеки. — Это моё время. Наше. Ты ещё успеешь со мной наговориться. — Обещаешь? — Обещаю. Люблю тебя, Гермиона. Гермиона чмокнула её в щёку и помахав рукой пошла в комнату. Оливия вышла из дома и замерев возле калитки и обернулась на дом. После аппарировала на кладбище. Кладбище было старым, тихим, заросшим плющом и незабудками. Оливия пришла сюда уже много лет назад и с тех пор возвращалась каждый месяц. Могила Уильяма Грейнджера стояла в тени старого дуба — простой камень, имя, даты и надпись: «Любимому мужу, отцу, другу». — Здравствуй, любимый, — тихо сказала Оливия, опускаясь на скамейку рядом. — Я снова здесь. С тобой. Ветер шевелил листву, и ей казалось, что это он отвечает. Глаза Оливии намокли. Тело задрожало. Она так скучала по мужу. От боли в сердце тело сковывало движения. Она посмотрела на фотографию Уильяма. — Знаешь, внучка наша совсем выросла. Такая умная, такая красивая. Ты бы гордился. — Она помолчала, глядя на камень. — И Белла... та девочка, про которую я тебе рассказывала. Они любят друг друга. По-настоящему. Ты бы видел, как Гермиона смотрит на неё. Как я когда-то на тебя. Слёзы скатились с глаз, но Оливия не вытирала их. Здесь можно было плакать. Здесь никто не видел. Уильям никогда не осуждал её за слезы. Она могла делать с ним всё что захочет. — Скучаю, Уил. — Голос её дрогнул. — Каждый день скучаю. Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватает. Особенно по ночам, когда просыпаюсь и тянусь к тебе рукой. А тебя нет. Она положила ладонь на холодный камень. После её головы опустилась, и она почувствовала, как её лицо краснеет от слёз. — Десять лет. Десять лет без тебя. А мне всё кажется, что ты просто вышел в сад и сейчас вернёшься. С цветком в руке, как тогда, когда сделал предложение. Помнишь? Ты сорвал пион и сказал: «Ты красивее этого цветка, Оли. Выходи за меня». Ветер усилился, зашелестел листвой, будто смеясь. — Я тогда рассмеялась, потому что пион был кривой и завядший. А ты обиделся. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Глупый. Я вышла за тебя не из-за цветов. Она замолчала, глядя на небо. Она надеялась, что он смотрит на неё сверху и улыбается. — Я вышла за тебя, потому что ты был моим домом. Единственным домом, который у меня когда-либо был. И после тебя... я так и не построила другой. Только для детей. Для внучки. Но для себя — нет. Не смогла. — Знаешь, я иногда думаю, что было бы, если бы ты не ушёл. Если бы магия не подвела тебя в тот день. Если бы целители успели. — Она вздохнула, опуская голову. — Наверное, мы бы сидели сейчас вместе на веранде, пили чай и смотрели, как растет Гермиона. Но... Она не договорила. Не нужно было. — Я берегу её, Уил. Нашу девочку. Она сильная, но внутри такая ранимая. Такая боится потерять тех, кого любит. Я стараюсь быть для неё тем, кем ты был для меня. Опорой. Теплом. Домом. Ветер стих, и стало тихо-тихо. — Я жду, когда воссоединюсь с тобой, Уил… — прошептала Оливия. — Чувствую, что время моё подходит. Ты не сердись, ладно? Ты тоже жди меня, любимый. Я старалась жить долго. Ради них. Ради неё. Но так устала. Ты даже не представляешь, как я устала без тебя. Она встала, поцеловала камень. Нежно погладив камень, она сделала шаг назад. — Подожди меня там. Недолго осталось. Я ещё нужна им. Но когда приду... встретишь? С пионом? Ветер качнул ветку, и на могилу упал лепесток — белый, нежный. — Спасибо, — прошептала Оливия. — Я люблю тебя. Всегда любила. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. А за спиной остался дуб, могила и десять лет одиночества. Дом Уэнтуортов. Особняк Уэнтуортов стоял на холме, окружённый вековым парком — мрачный, величественный, с острыми шпилями и тяжёлыми каменными львами у ворот. Внутри было не лучше: тёмное дерево, портреты предков, которые следили за каждым шагом, и вечный холод, который не могли прогнать даже камины. В столовой собралась вся семья. Глава дома, Корнелиус Уэнтуорт, сидел во главе длинного стола. Рядом с ним — его жена, Агата, худая женщина высокая женщина. По правую руку — старший сын, Теодор, двадцати двух лет, с красивым, но усталым лицом. По левую — младшая дочь, Элис, ровесница Гермионы, с светлыми волосами и настороженными глазами. На столе дымились изысканные блюда, но ели все молча, лишь изредка перебрасываясь словами. — Сегодня была сова из Министерства, — нарушил тишину Корнелиус, отрезая кусок мяса. — Новости интересные. — Какие? — Агата подняла бровь. — Волондеморт возвращается. Скоро. Тишина стала звенящей. Теодор замер с вилкой в руке. Элис побледнела. — Ты уверен? — спросил Теодор, его голос звучал ровно. — Абсолютно, — Корнелиус усмехнулся. — Наши источники надёжны. Он уже собрал первых последователей. Скоро начнётся то, чего мы так долго ждали. — Чего мы ждали? — тихо спросила Элис. — Возмездия. — Агата посмотрела на дочь с холодным блеском в глазах. — Грейнджеры думают, что они неуязвимы. Что их дружба с Блэками и Малфоями защитит их. Но когда Тёмный Лорд придёт к власти, все эти союзы рухнут. — Грейнджеры, — повторил Теодор, и в голосе его послышалась усталость. — Вы всё ещё думаете о них?! — А ты нет? — прищурился Корнелиус. — Я думаю о том, что мы уже пытались. — Теодор отложил вилку смотря на отца. — Четыре года назад. Нападение на Грейнджеров. И что? Они исчезли, потом вернулись, и теперь они сильнее, чем были. Их бизнес процветает. Их союзы крепнут. А мы... мы всё ещё сидим здесь и ждём, что какой-то тёмный маг решит наши проблемы. — Теодор! — Агата вскочила. — Как ты смеешь! — Сядь, — приказал Корнелиус жене, и та нехотя опустилась на место. Он посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. — Ты сомневаешься в нашем деле? — Я сомневаюсь в его смысле, — честно ответил Теодор. — Посмотри на Грейнджеров. Они богаты, влиятельны, уважаемы. Их дети дружат с детьми Блэков и Малфоев. А мы? Мы тратим годы на ненависть, которая ничего нам не дала. — Эта ненависть — наше наследие, — процедил Корнелиус. — Наследие? — Теодор горько усмехнулся. — Дед ненавидел Грейнджеров из-за какого-то земельного спора. Ты продолжил эту ненависть. А я должен её унаследовать? Зачем?! — Затем, что они — наши враги! — Агата снова не выдержала. — Они опозорили нас при Малфоях! Они сделали из нас посмешище! — Они защищались, — тихо сказал Теодор. — Мы напали первыми. Мы пытались убить их женщин. А когда не вышло — обиделись, что нас унизили. — Ты защищаешь их? — Корнелиус побелел от гнева. — Я пытаюсь смотреть правде в глаза. — Теодор поднялся. — Я устал, отец. Устал от этой бесконечной вражды. Устал от того, что наша семья живёт прошлым. Устал от того, что мы ждём какого-то спасителя, который сделает за нас грязную работу. — Ты предатель, — прошипела Агата. — Я реалист, — поправил Теодор. — И, если Волондеморт действительно вернётся, я не собираюсь присоединяться к нему. Я не хочу, чтобы мои руки были в крови. ― Ты щас неправ.― прорычал Корнелиус. ― Да неужели? ― Теодор тихо засмеялся. ― Мне кажется или это вы уже на протяжении целых шести лет говорите, что Грейнджерам пришел конец? А они ничего, живее всех живых, и я не удивлюсь если вы со своими «серьезными» людьми в конце останетесь в проигрыше. Гермиона ― Ловчая. Отмотайте историю. Все, кто по серьезному открывал войну с ловчими ― проигрывали. ― Где твоя благодарность!? ― заревел тяжелым тоном Корнелиус вставая со стола. ― За что благодарность? За то, что ты растил меня как наследника мести? Ты растил меня чтоб создать сверх человека, растил меня так что бы я был безупречен. У всех было право на ошибку кроме меня!! Он развернулся и вышел из столовой, оставив родителей в гневном молчании. Элис сидела, не поднимая глаз. Она чувствовала, как внутри всё сжимается — от страха, от непонимания, от того, что брат, которого она любила, только что объявил себя врагом семьи. — Элис, — голос отца заставил её вздрогнуть. — Ты с нами? Она подняла глаза. В них стояли слёзы. — Я не знаю, — прошептала она. — Я вообще ничего не знаю. Вечер того же дня. Дом Грейнджеров. На улице было прохладно поэтому Гермиона и Оливия сидели на диване разговаривая. Гермиона лежала на её коленях смотря снизу-вверх на бабушку. Рука Оливии медленно гладила её по волосам. Гермиона рассказывала смешные моменты с учебы, и Оливия иногда улыбалась, представляя перед собой эти ситуации. Гермиона заметила, что бабушка какая-то странная. Грустная. Она привстала на руки и посмотрела бабушке в глаза. ― Ба, всё хорошо? ― Конечно, милая. Гермиона не поверила, но не стала давить на и так без настроения бабушку. Она легла обратно на колени и сжала теплые, приятные руки бабушки. ― Я так скучала по тебе целый год…― немного с грустью призналась Гермиона прижимая к своему лицу теплые руки. ― Я тоже по тебе, но ты уже большая, Гермиона… Гермиона поняла на что она намекает. ― Нет. Не думай о таком бабушка, прошу. Ты нужна мне. ― привстав сказала Гермиона пытаясь сдерживать слезы, которые навернулись на глазах. ― Не плачь, прошу. Гермиона, не надо…. Я не хочу, чтобы ты плакала. ― Всё будет хорошо, да? ― Гермиона положила свою руку на лицо бабушки нежно поглаживая. ― Мы же вместе через столько прошли… Оливия молчала внимательно смотрела на внучку иногда даже не слыша, что она ей говорит. Гермиона нахмурилась и переспросила со страхом смотря на бабулю. ― Ба, всё же будет хорошо? ― А? Да… Конечно всё будет хорошо. Мы еще наговоримся, милая. Гермиона прижалась к ней обнимая и вдыхая её вкусный запах. У Мионы пробежали мурашки по телу от этого момента. Прошел день. Корнелиус успокоился и делал вид что того дня. В кабинете Корнелиуса Уэнтуорта горел камин, но огонь не давал тепла — только отбрасывал зловещие тени на стены, увешанные портретами предков. За длинным дубовым столом сидели четверо: сам Корнелиус, его жена Агата, старший сын Теодор (присутствовавший по принуждению) и гость в чёрной мантии — один из Пожирателей смерти, присланный Волондемортом для их плана. — Итак, — начал Корнелиус, потирая руки, — мы обсудим главное. Грейнджеры. Теодор внутренне сжался, но лицо осталось бесстрастным. Он сидел в отдаленном кресле отдельно от них. — Они становятся слишком сильны, — продолжил Корнелиус. — Их союз с Блэками и Малфоями делает их практически неуязвимыми. Но у них есть одно слабое место. — Оливия, — сказала тихо Агата. — Именно. Старая карга, которая когда-то унизила нас при Малфоях. Которая до сих пор пользуется влиянием в алхимических кругах. Которая вырастила эту выскочку Гермиону. — Бабушка, — тихо сказал Теодор, не выдержав этого абсурда. — Вы хотите убить бабушку?! — Я хочу устранить угрозу, — поправил Корнелиус. — Оливия — мозг семьи. Без неё Грейнджеры потеряют половину своей силы. Ричард и Эмма хорошие специалисты, но у них нет той хватки, что у старухи. — И как вы планируете это сделать? — спросил Пожиратель. Его лицо скрывала маска, но голос звучал заинтересованно. Корнелиус встал и подошёл к карте магического Лондона, висевшей на стене. — У Оливии есть привычка. Каждое воскресенье она посещает старую алхимическую лабораторию в Лютном переулке. Работает там одна, без охраны. Говорит, что «магия требует уединения». — Одна? В Лютном? — удивился Пожиратель. — Это же самоубийство. — Это привычка, — усмехнулся Корнелиус. — Люди стареют и перестают бояться. Особенно такие самоуверенные, как Грейнджеры. — И вы хотите напасть на неё там? — Не напасть. — Корнелиус понизил голос. — Устроить несчастный случай. Алхимическая лаборатория друг мой опасное место. Одно неверное заклинание, одна искра — и всё взлетит на воздух. А Оливия... окажется не в том месте не в то время. — Это гениально, — прошептал Пожиратель. — Это подло, — не выдержал Теодор. Все повернулись к нему. — Что ты сказал? — Корнелиус прищурился. — Я сказал, что это подло, — повторил Теодор, поднимаясь. — Убивать старую женщину. В одиночестве. Исподтишка. Это не месть, отец. Это трусость. — Ты забываешься, мальчик, — процедил Корнелиус. — Я не забываюсь. Я просто не хочу иметь ничего общего с этим. — Теодор направился к двери. — Делайте что хотите. Но без меня. — Ты пожалеешь, — крикнула Агата вслед. — Я уже жалею, — бросил Теодор, выходя. В коридоре его ждала Элис. Она слышала всё, прижавшись ухом к двери. — Тео, — прошептала она. — Это правда? Они хотят убить бабушку Гермионы? — Правда, — Теодор взял её за руку. — И я не дам этому случиться. — Что ты сделаешь? — То, что должен. — Он посмотрел на сестру. — Я предупрежу их. Теодор зашел в свой кабинет и взяв первый попавшийся в руки пергамент написал письмо. Короткое, ёмкое, с указанием времени и места. Он отправил его с самой быстрой совой, какую только смог найти. Но сова летела долго. Слишком долго. А в лаборатории Оливии Грейнджер в это воскресенье ничто не предвещало беды. Она спокойно работала над новым составом, когда услышала шаги. Слишком тяжёлые, слишком настойчивые для случайных прохожих. — Кто здесь? — спросила она, оборачиваясь. Дверь взорвалась. Она сложила руки перед глазами закрываясь от волны удара. В лабораторию ворвались трое в масках — Корнелиус, Агата и наёмник-Пожиратель. — Оливия Грейнджер, — прошипел Корнелиус. — Ваше время вышло. Оливия не дрогнула. Она медленно поднялась, глядя на него с ледяным спокойствием. — Ты так и не поумнел, Корнелиус. Месть ничего не решает. — Зато она очень приятна, — усмехнувшись сказал Корнелиус облизывая засохшие губы. — Убейте её, — приказал Корнелиус. — Быстро. Пожиратель поднял палочку, но Оливия была быстрее. Она метнула в них какое-то зелье, и комната наполнилась едким дымом. — Валите её! — заорал Корнелиус. Началась схватка. Оливия была старой, но опытной — она уворачивалась, контратаковала, использовала всё, что было под рукой. Но их было трое, а она — одна. Очередное заклинание попало в стену. За ней стояли реактивы. Взрыв был оглушительным. Оливию отбросило к противоположной стене. Она ударилась головой и сползла на пол, почти теряя сознание. — Уходим! — крикнул Корнелиус. — Быстро! Они исчезли, оставив лабораторию гореть. Перед глазами Оливии были мутные картинки лаборатории. Она подумала: *Любимый, я иду к тебе. Только... как же Гермиона? Я же ей обещала…* А потом — темнота. Гермиона узнала о случившемся только через три часа. Она сидела в библиотеке, когда в зал влетела растрёпанная сова с письмом от отца. Всего несколько слов: «Срочно в Мунго. Бабушка в тяжёлом состоянии». — Нет, — прошептала Гермиона судорожно мотая головой. — Нет, нет, нет... — Что? — Белла вскочила. — Бабушка... Они быстро направились к камину через которое появились в больнице. В приёмном покое Мунго их встретила Эмма — бледная, с красными глазами. — Мама, что случилось? — Нападение, — голос Эммы дрожал. — В лаборатории. Взрыв. Она... она в реанимации. — Я хочу её видеть. — Нельзя. Сейчас нельзя. — МАМА! — Гермиона, — Ричард вышел из палаты, обнял дочь удерживая её на месте. — Она жива. Но состояние тяжёлое. Сильные ожоги, переломы, внутренние повреждения. И.… удар головой. Врачи не знают, очнётся ли она. Гермиона замерла. Мир вокруг словно исчез. — Кто? — спросила она чужим, ледяным голосом. — Кто это сделал? — Не знаем, — покачал головой Ричард. — Лаборатория сгорела. Свидетелей нет. Авроры ищут. В больницу залетела сова и кинула письмо в руки Грейнджер. Она её развернула и начала читать. «Мисс Грейнджер, Меня зовут Теодор Уэнтуорт. Мой отец планирует нападение на вашу бабушку. Сегодня, в её лаборатории. Пожалуйста, остановите их...» — Опоздала, — прошептала Гермиона. — Я опоздала. — Ты не виновата, — попыталась утешить Белла. — ВИНОВАТА! — закричала Гермиона. — Я должна была догадаться! Должна была быть там! Должна была защитить её! А теперь... теперь она... Она осеклась, потому что говорить было нечего. Только слёзы, которые душили, но не шли. Только пустота внутри. Гермиона заплакала, не понимая почему голос матери не помог ей предотвратить эту ситуацию. Гермиона сидела на полу рядом с палатой облокотившись об стену. Тут дверь её палаты открылась и оттуда вышел целитель. — Состояние критическое, — сказал целитель. — Обширные ожоги, внутренние повреждения, сильнейшая магическая травма. Мы делаем всё возможное, но... — Что «но»? — Голос Гермионы был чужим, ледяным. — Она может не выжить. — ВЫ ДОЛЖНЫ ЕЁ СПАСТИ! — Гермиона, — Белла обняла её, нежно, но крепко прижимая к себе. — Тише. Они стараются. — Они должны... она не может... — Гермиона задыхалась от слёз, которые не шли. — Она только утром была живая. Смеялась. Говорила, что мы ещё наговоримся. ОНА ОБЕЩАЛА! Обещала… Они сидели в приёмном покое всю ночь. Потом день. Потом ещё ночь. Гермиона не спала, не ела, не пила. Только смотрела на дверь и ждала. На третьи сутки целитель вышел с белым лицом. — Мисс Грейнджер... мне очень жаль. Мы сделали всё, что могли. Но ваша бабушка... она не выдержала. Гермиона замерла. Она не поняла, что он сказал. На глазах появились слёзы. — Что? — переспросила она. — Что вы сказали? — Она умерла пять минут назад. Мы не смогли... Дальше она не слышала. Появился дикий звон в ушах. Она закрыла уши падая на пол. Мир схлопнулся в одну точку. Звуки исчезли. Кроме сильного писка в ушах. Краски потускнели. Осталась только пустота — огромная, чёрная, бесконечная пустота, которая разрывала изнутри. — Нет, — прошептала Гермиона. — Нет, нет, нет... — Гермиона! — Белла схватила её за плечи. — Гермиона, посмотри на меня! — Она обещала, — прошептала Гермиона, не видя её. — Она сказала, что мы ещё наговоримся. Она обещала. — Я знаю... — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ! — закричала Гермиона, вырываясь. — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ! КАК ОНА МЕНЯ ЛЮБИЛА! КАК ОНА ВСЕГДА БЫЛА РЯДОМ! А ТЕПЕРЬ... ТЕПЕРЬ... Она окончательно осела на пол, и наконец слёзы хлынули — горячие, солёные, бесконечные. Она рыдала так, что дрожало всё тело. Гермиона не понимала где она находиться…она просто плакала по любимой бабушке. У неё забрали самого близкого человека в её жизни…. — Убили, — всхлипывала Гермиона. — Они убили её. Уэнтуорты. Они... — Я знаю. — Белла гладила её по голове. — Я знаю, любимая. — Я убью их. — Голос Гермионы вдруг стал тихим, ровным, страшным. — Всех. Каждого. Своими руками. — Не надо... — Надо. — Гермиона отстранилась, посмотрела на Беллу покрасневшими, опухшими глазами. В них не осталось ничего, кроме ненависти. — Ты не понимаешь. Она была моим всем. Моим домом. Моей защитой. Она была частью меня с детства. А теперь... теперь у меня ничего нет. — У тебя есть я. — Этого мало. — Гермиона покачала головой закрывая красное, мокрое от слез лицо. — Я люблю тебя. Ты знаешь. Но бабушка... она была частью меня. Лучшей частью. И они отняли её. — Что ты хочешь делать? — Я хочу, чтобы они страдали. — Гермиона поднялась, вытирая слёзы. ― И я смогу это сделать. — Гермиона посмотрела в сторону палаты, где лежала бабушка. — Ради неё — смогу. Она подошла к палате и перед выходом опустила голову. Открыв дверь, она зашла одна. Оливия лежала на кровати — бледная, спокойная, будто спала. Ожоги скрывали повязки, но лицо было чистым. Почти таким же, как при жизни. Гермиона опустилась на колени рядом, взяла теперь уже холодную руку. — Прости меня, ба, — прошептала она в прохладную руку. — Я не успела. Прости. Я не уберегла тебя. В ответ тишина. Убивающая. Гермиона опять заплакала, закрывая свое лицо руками. ― Я не могу без тебя… мне так плохо. Так плохо… — Я отомщу за тебя, — продолжила Гермиона, и голос её становился твёрже. Она поднесла руку бабушки к губам, поцеловала. — Ты учила меня быть сильной. Ты учила меня не сдаваться. Ты учила меня любить. — Слёзы снова потекли. — Я постаралась. Я правда старалась быть хорошей. Доброй. Правильной. Но больше не могу. Доброта убивает, бабушка. Я поняла это. — Я стану другой. Ради тебя. Ради того, чтобы твоя смерть не была напрасной. Я стану монстром, если нужно. Но они заплатят. Она замолчала, глядя на родное лицо любимой бабушки. — Отдыхай, бабушка. Ты заслужила покой. Ты так долго ждала дедушку. Теперь вы вместе. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Передай ему привет. Скажи, что я его помню. И люблю. Люблю… Она встала, поцеловала бабушку в лоб и пошла к выходу. Внутри сжалось сердце. Гермиона надеялась, что бабушка счастлива рядом с дедушкой. Эта мысль единственная держала её наплаву. В коридоре её ждала Белла. И вся её семья — родители, Блэки, Малфои. Все смотрели на неё с болью и сочувствием. Родители понимали заранее то что Оливия не сможет выкарабкаться и приняли это. Ричард с Эммой понимали то что Гермиона станет уязвима больше всего. Прошёл день. Небо плакало вместе с ними. Серый, тяжёлый дождь лил с утра, не переставая. Капли стучали по зонтам, по каменным плитам, по гробам — потому что хоронили не только Оливию. Вместе с ней на том кладбище нашли упокоение ещё несколько человек, погибших в тот день в Лютном переулке. Но для Гермионы был важен только один человек. Она стояла у края могилы, глядя, как гроб медленно опускают в землю. Чёрное платье, чёрная шляпка, чёрная вуаль, скрывающая бледное лицо. Белла держала её под руку, чувствуя, как та дрожит — то ли от холода, то ли от слёз, которые не прекращались уже третьи сутки. — Земля тебе пухом, ба, — прошептала Гермиона, когда первые комья упали на крышку гроба. Она не плакала. Слёзы кончились ещё ночью. Осталась только пустота. Люди подходили, говорили слова соболезнований, обнимали, жали руки. Гермиона кивала, благодарила, но не слышала никого. После похорон был поминальный обед. Ричард и Эмма принимали гостей, Блэки помогали, Малфои обеспечивали торжественность. Гермиона сидела в углу, не прикасаясь к еде, и смотрела в одну точку перед собой. — Ты должна поесть, — Белла присела рядом с тарелкой супа. — Не хочу. — Гермиона... — Я сказала — не хочу. Белла вздохнула, поставила тарелку на столик и просто обняла её. Гермиона не сопротивлялась. Только прижалась сильнее и замерла. — Я здесь, — шепнула Белла. — Я всегда здесь. — Знаю. — Это не поможет, но... я здесь. — Помогает. — Гермиона закрыла глаза успокаиваясь на её плече. — Только ты и помогаешь. Глаза были настолько сухими что аж больно было моргать. Гермиона в жизни столько не плакала как за последние дни. Гермиона была очень благодарна Белле за то, что она рядом. Она не могла этого сказать, но Белла знала, понимала это и без слов. Гермиона не спала третьи сутки. Она сидела в комнате бабушки, перебирая вещи. Фотографии, письма, старые блокноты с рецептами зелий. Всё пахло ею — лавандой, старыми книгами и чем-то ещё, неуловимым, родным. Голова была пустой. — Почему я не пошла с тобой, — шептала она, глядя на фотографию, где бабушка смеялась, обнимая её маленькую. — Зачем я осталась? Ответа не было. — Ты сказала «наговоримся». Ты обещала. — Голос дрогнул. — А я поверила. Дура. Поверила, что у нас ещё куча времени. Что ты вечная. Она провела пальцем по стеклу. Маленькая слеза скатилась по щеке оставляя мокрый след. — Я должна была быть там. Должна была защитить. Я избранная, чёрт возьми! Я могу вернуться назад. Могу всё исправить! — Но не вернулась. — Она закрыла глаза. — Потому что боялась. Боялась нарушить правила. Боялась, что будет хуже. А теперь... теперь ты умерла. Из-за моей трусости. — Это не трусость, — раздался голос сзади. Белла стояла в дверях, глядя на неё с болью. — Ты не знаешь. — Знаю. — Белла подошла, села рядом. — Ты боялась не за себя. Ты боялась за мир. За всех нас. Это не трусость — это ответственность. — Ответственность? — Гермиона горько усмехнулась. — Какая ответственность, если бабушка мертва? Если я могла её спасти, но не спасла? — Ты не знаешь, что было бы, если бы ты вернулась. Могло стать хуже. — Хуже некуда. — Есть куда. — Белла взяла её за руку. — Ты могла бы стереть себя. Или создать парадокс, который уничтожил бы всё. Ты поступила правильно. — Правильно? — Гермиона вырвала руку. — Правильно — это когда бабушка жива! А она мертва, Белла! Мертва! И я никогда больше не услышу её голос, не увижу её улыбку, не обниму её! — Я знаю. — У меня... у меня была только она. И я её не уберегла. — У тебя есть я, — тихо сказала Белла смотря на Гермиону. — У тебя есть родители. У тебя есть друзья. Ты не одна. Гермиона замерла, глядя на неё. Потом медленно опустилась обратно. Она поняла, что сказала то что не имела ввиду. — Прости, — прошептала Гермиона смотря на Беллу. — Я не хотела... я не это имела в виду... — Я знаю. — Белла обняла её. — Ты злишься. Это нормально. — Это не нормально. — Гермиона уткнулась ей в плечо. — Я схожу с ума, Белла. Я не могу спать, не могу есть, не могу думать ни о чём, кроме неё. И о том, что я могла сделать, но не сделала. — Это пройдёт. Гермиона молчала долго. Потом тихо прошептала. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже. — Не оставляй меня, пожалуйста. — Никогда.