Человек, которого не было

Расставание с Ичиро было, наверное, одним из самых сложных решений, что пришлось принять Натаниэлю за последнее время. Это произошло далеко не сразу после их ссоры — они были вместе слишком долго, чтобы Натаниэль с легкостью смог вычеркнуть Ичиро из своей жизни. После этого они успешно помирились и даже попытались всё забыть, притворившись, что ничего в рутине отношений не изменилось. В Натаниэле искренне теплилась надежда, что то, что оказалось сломано между ними, ещё возможно было исправить. Но одновременно с этим расставание в какой-то момент показалось необходимостью. После той ночи, а именно, после слов Эндрю, высказанных Ичиро в порыве гнева, у Натаниэля словно открылись глаза на всё, что ускользало от него раньше, ослеплённого привязанностью. Прошёл не один день, потраченный на переосмысление их отношений, прежде чем он смог сделать какие-то выводы. И главный, самый болезненный из них звучал так: вполне возможно, что бросаться в объятия первого встречного, который помог ему и проявил интерес, было слишком преждевременно. Ичиро не был плохим партнёром, в любом из смыслов, подразумеваемых под этим определением. Он был заботливым, в меру внимательным, чутким и совсем непохожим на строгую и взрывную версию себя, каким он показывал себя на работе перед своими подчиненными. Ичиро был чудесным во многих аспектах, но, к сожалению, Натаниэль слишком поздно заметил, что тот и сам не всегда осознавал степень контроля, который пытался над ним взять. Его местоположение определённо проверяли чаще, чем это было необходимо. Стоило Натаниэлю оказаться за пределами дома дольше, чем на час, Ичиро совершенно случайно появлялся на горизонте под предлогом, что он «просто проезжал мимо». И не то чтобы Ичиро проверял его телефон, но иногда Натаниэлю казалось, тот был бы только за, получи разрешение, которого он, конечно же, давать не собирался. Всё, что когда-то казалось милыми проявлениями тревоги за него, в какой-то момент начало раздражать, а забота стала ощущаться удушающей. Натаниэль честно пытался решать проблему в первое время. Он разговаривал с Ичиро, подбирал слова, просил дать ему больше личного пространства и элементарного доверия к его ментальному здоровью. Ичиро слушал и послушно соглашался. Но на деле ничего не менялось — невидимый поводок просто становился чуть длиннее, оставаясь таким же прочным, а вспышки агрессии, по-прежнему продолжавшие задевать только окружающие их предметы, но не менее пугающие, не прекращались. Было ли такое поведение особенностью характера Ичиро или болезненная потребность в контроле являлась частью профдеформации, смешанной с беспокойством о нём? Натаниэль не знал. Стала ли последней каплей его фуга, или же подобная динамика была между ними с самого начала? Понять теперь стало слишком сложно, но это породило вопрос: а являлись ли такие отношения тем, что нужно было Натаниэлю на самом деле? Неприятным было осознание того, что сходу, будучи глубоко травмированным долгим побегом от людей отца, страдающим от плохого обращения, вляпавшись в отношения, он забыл, что когда-то у него было что-то своё. У Натаниэля были места, где он проводил долгие часы, чтобы не думать о том, что когда-то придётся возвращаться домой, интересы, в которые он зарывался с головой, чтобы успешно избегать реальности. В какой момент его суть добровольно сократилась до «трофейной жены»? Мысли были гадкие и неприятные, Натаниэль ни в коем случае не хотел, чтобы Ичиро узнал о них до того, как он сам приведет их к какому-то общему решению. В конце-концов, не только Ичиро был виноват в том, что он слишком сильно расслабился и перестал интересоваться какой-либо внешней жизнью кроме шоппинга и скроллинга соцсетей. Ещё менее удивительным было то, что Ичиро привык комнатному цветку в теле человека в своей квартире и начал резко реагировать, когда цветок неожиданно захотел свободы. Но Ичиро всё равно заметил. Слишком тяжело было скрывать чувство вины перед самим собой за то, что они так сильно срослись в одно целое, а Ичиро, тем временем, не понимал, почему то, как годами строились их отношения перестало устраивать Натаниэля. Ссора повторилась, а затем они стали происходить всё чаще, и каждый раз в них неизменно всплывало имя Эндрю, словно зацепиться за чувство ревности для них обоих было проще, чем решать проблемы, касавшиеся только их двоих. В таком темпе прошло около трёх месяцев. Наступило лето, и чаша терпения в их отношениях оказалась безвозвратно переполнена. Развязка наступила в один из вечеров, когда Ичиро вернулся домой на взводе после очередной выволочки, устроенной начальством. Атмосфера за ужином была натянутой до предела. Когда Натаниэль мельком пожаловался на то, что у него весь день раскалывается голова, Ичиро даже не попытался проявить сочувствие. Вместо этого он сухо напомнил, что утром Нат снова виделся с Эндрю. Ичиро язвительно посоветовал устраивать эти свидания реже — мол, тогда, без безнадежных попыток выудить из памяти прошлое, никакие мигрени его мучить не будут. Натаниэль вспыхнул, ответил что-то резкое, и так, слово за слово они метнули друг в друга фразы, после которых стало очевидно, что продолжать быть вместе для них было невозможно. — Неужели ты всерьёз уверен, что не чувствуешь к нему ничего? — Я даже не уверен в том, что чувствую что-то к тебе! — выпалил Натаниэль и умолк, резко осознав сказанное. Сказанное оглушило их обоих настолько, что Ичиро даже не стал продолжать диалог, а лишь разочарованно взглянул на него долгим взглядом, с грохотом швырнул грязную тарелку в раковину и ушёл в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Пристыженный Натаниэль не решился пойти за ним следом и остался за столом в пустой кухне, уронив голову на сложенные руки. Существовало то, о чём он не позволял думать себе раньше, пока между ним и Ичиро всё было идеально. Ну, или хотя бы казалось таковым. Иногда у Натаниэля проскальзывали мысли о том, что он не мог уловить тонкую границу между благодарностью за спасение и настоящими романтическими чувствами. Сколько из всего положительного, что он чувствовал по отношению к Ичиро можно было назвать любовью? И насколько нормальным было то, что он считал разницу неважной и закрывал на неё глаза, обобщая? Самым отвратительным во всём этом было осознание собственной возможной неискренности. Если то, что он принимал за любовь, на поверку оказывалось лишь раздутым чувством признательности, то кем он был все эти годы? Образ вырисовывался удручающий: паразитирующий любовник, который удобно устроился под крылом у влиятельного покровителя, позволяя оплачивать свои счета, покупать одежду и обеспечивать комфорт, пока сам он лишь имитировал ответное чувство. Мысль о том, что он мог неосознанно использовать Ичиро, просто потому что так было легче выжить, вызывала тошноту. Как ни странно, несмотря на то, что расставание было болезненным для них обоих, после того, как оно всё же случилось, появилось ощущение вскрытого гнойника. Когда ссориться перестало быть нужным, напряжение между ними ослабло в одно мгновение, и тяжесть, что копилась месяцами, сменилась мягкой, почти ностальгической благодарностью. Особенно сильно это ощущалось в момент прощания, когда Натаниэль и Ичиро стояли на улице, ожидая такси, готовое увезти его в новую и самостоятельную жизнь. Натаниэль поправил лямки рюкзака на спине и покосился на коробки с вещами на земле, которые ему было неловко забирать, ведь ничего из этого не было куплено им самим, но Ичиро в последний момент настоял. — Я начну переводить тебе деньги за аренду квартиры по частям, как только получу первую выплату на новой работе, — Натаниэль заговорил первым, не вынося этой мягкой тишины. — Я записал сумму, так что… — Не нужно, Нат, — Ичиро перебил его негромко, но твердо. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и в его взгляде сейчас не было ни капли гнева, лишь усталость человека, который наконец признал поражение и ощутил готовность отпустить. Он коротко мотнул головой, предотвращая любые возражения. — Считай, что это последнее, что я могу для тебя сделать. По крайней мере, я буду знать, что ты спишь в нормальном месте и могу не волноваться. Натаниэль открыл было рот, чтобы настоять на своем, но, взглянув в лицо Ичиро, промолчал. Оспаривать этот жест сейчас значило бы обесценить всё то хорошее, что между ними всё-таки было. Ичиро по-прежнему пытался заботиться о нём так, как умел. И, возможно, позволить ему это в последний раз было самым милосердным способом попрощаться. — Спасибо, — тихо выговорил Натаниэль на несколько секунд решившись заключить его в объятия. — За всё, Ичиро. Правда. Ичиро лишь коротко кивнул, уголок его губ дернулся в подобии улыбки, которая не затронула глаз. Он отступил на шаг назад, освобождая пространство и Натаниэль развернулся к машине, чувствуя сомнения по поводу многого, но только не того, что это решение было единственно правильным. После этого далеко не всё складывалось замечательно. Несмотря на воодушевлённость Натаниэля началом новой жизни, работа флористом, которую он нашёл с трудом, приносила слишком мало денег. А через какое-то время его и вовсе уволили, когда сыну друга владелицы цветочного потребовалась свободная вакансия. Натаниэль был в ужасе: дата оплаты за квартиру приближалась, а к тому моменту ему не хватало ещё половины суммы. Ночами он судорожно искал варианты работы, ощущая готовность хвататься за любую возможную подработку, а дни были поминутно расписаны на смеюняющие друг друга собеседования и стажировочные дни. Неудачных попыток было больше — где-то Натаниэлю отказывали из-за отсутствия образования, а где-то ему недоставало опыта и навыков. Паника нарастала, а надежда таяла с каждым днём. Выдохнуть спокойно получилось только, когда Натаниэль смог устроиться барменом в какой-то неплохой ночной клуб, от стресса открыв в себе второе дыхание. Всего за одну ночь он наизусть выучил состав всех напитков, а за три пробных дня поразил всех, включая старшего бармена, научившись обслуживать клиентов и готовить даже самые сложные коктейли так, что его чаевые были совсем немного меньше полноценной фиксированной оплаты за смену. И весь этот срок Эндрю был рядом. Несмотря на то, что им больше нечего было обсуждать касательно Саут-Пасадены, их общение не прекратилось и Натаниэль мог с уверенностью сказать, что они стали… приятелями? Если так можно было назвать человека, от финансовой помощи которого он твёрдо отказывался раз за разом, не желая наступать на одни и те же грабли дважды. Эндрю ощущался как глоток свежего воздуха в пугающе огромном Нью-Йорке, где у него по-прежнему никого не было. Натаниэль имел неплохие отношения с коллегами в клубе, но никто из них не создавал ему ощущения давнего друга, который знал о нём многое, если не всё. Который знал о его прошлом, видел, что происходит в настоящем, и потенциально мог оказаться в будущем Натаниэля. Даже то, что Эндрю, как и он, вырос в Балтиморе, неизменно дарило чувство чего-то родного. У Натаниэля не было ни единого шанса не привязаться. Вместе с этим внутри начали зарождаться более сложные вопросы. Была тема, которую они с Эндрю не затрагивали ни разу, несмотря на то, что в своих разговорах они успели коснуться практически всего. Всё, кроме одного: кем именно они приходились друг другу в те полгода, которые Натаниэль не помнил? Натаниэль не был глупым или слепым. Он видел, как Эндрю к нему относится, ловил на себе его долгие, задумчивые взгляды и иногда смущенно краснел, когда они становились слишком пристальными. Даже без воспоминаний о фуге было несложно догадаться, что они вряд ли были просто соседями или случайными знакомыми. Ситуация стала еще сложнее, когда интерес к Эндрю начал появляться у него самого. Это было что-то медленное и робкое, Натаниэль подвергал сомнению каждое свое чувство, не решаясь доверять собственным ощущениям. Но симпатия не нуждалась в позволении. Она крепла с каждым их взаимодействием, которое всё меньше напоминало просто дружеское, и Натаниэль долгое время не мог с этим смириться. Самым пугающим было то, что на сей раз у него не было ни единой причины испытывать что-то к Эндрю. Наверное, это можно было назвать самой естественно зародившейся симпатией — не поиск защиты, не выгода, и не благодарность. Эндрю был красивым мужчиной и интересным собеседником с приятным характером, так что Натаниэль просто… влюбился в него, как обычный человек, как влюбляются миллионы людей, что знакомятся с кем-то новым, ходят на свидания и узнают потенциального партнёра ближе. Натаниэль не подозревал, что это то, что могло случиться с ним. Было и ещё кое-что. Конечно, после расставания с Ичиро прошло время, но Натаниэлю всё равно было стыдно за свой интерес к Эндрю. Это выглядело так, будто все подозрения и страхи Ичиро оказались правдой, а сам Натаниэль только и ждал разрыва, чтобы переключиться на другого мужчину. То, что этим мужчиной был именно Эндрю, ситуацию только усугубляло. Он намеренно тормозил себя, продолжая сомневаться. Были ли эти чувства настоящими? Как давно они появились и насколько он был искренен, когда убеждал Ичиро, что Эндрю его не интересует? Но самым пугающим оставался другой вопрос: что именно Эндрю чувствовал к нему сейчас — к Натаниэлю, а не к тому Нилу, которого он когда-то знал? Натаниэль принял решение не делать никаких шагов. Он убедил себя, что осторожность — это единственный способ сохранить те ценные для него взаимоотношения, которые установились между ними. Эндрю, в свою очередь, тоже ничего не предпринимал, сохраняя привычную дистанцию. Но иногда случались моменты, которые одним словом или жестом выбивали почву у Натаниэля из-под ног. В один из таких моментов Натаниэль сидел в квартире Эндрю. Он уже привык к этим безмолвным посиделкам и к тому, что кошка беззастенчиво разваливалась у него на коленях — просто потому, что он занял её любимое место на диване. Эндрю возился с пультом, выбирая фильм для просмотра, на столике стояла газировка и попкорн. — И всё-таки, почему ты назвал её Лучик? — спросил Натаниэль, лениво перебирая мягкую тёмную шерсть. — Она совсем не похожа на что-то солнечное. Он ожидал какого-то простого или ироничного ответа, но Эндрю, до этого сосредоточенно переключавший каналы, вдруг замер. — На самом деле её полное имя — Сумеречный Лучик, — отозвался он. Голос звучал буднично, но в нем проскользнула несвойственная Эндрю оживленность. — Ты… точнее, Нил, — он запнулся, но тут же продолжил, глядя в экран, — боялся грозы. Если ты помнишь. Натаниэль качнул головой, вглядываясь в профиль Эндрю. Тот всё так же пытался выглядеть безразличным, почти насмешливым, но пальцы подрагивали. — Сумеречными лучами называют те, что первыми пробиваются сквозь тучи, когда гроза заканчивается, — Эндрю едва заметно передернул плечами, словно этот факт был для него обременительным. — Я был немного драматичен, когда обнаружил твою пропажу. Назвал её так в порыве… надежды, что как солнце выходит из-за туч, так и ты тоже вернешься. Он замолчал, и Натаниэль увидел, как Эндрю на мгновение отвел взгляд, явно смущенный собственной откровенностью. Это выглядело как неловкая попытка флирта, но одновременно самое искреннее признание. Натаниэль почувствовал, как сердце пропустило удар. Он вцепился пальцами свободной руки в жесткую ткань своих джинсов, чтобы не сделать что-то совершенно безрассудное. Например, не отбросить в сторону кошку, не потянуться к Эндрю, чтобы развернуть его лицо к себе и поцеловать. Обстановка, полумрак и тепло, исходившее от Эндрю, сидевшего совсем рядом, делали это желание почти невыносимым. Но Натаниэль только крепче сжал кулак, заставляя себя дышать ровно. Что-то неизбежно начало меняться, когда Натаниэль, наконец, решился на поездку в Саут-Пасадену. Он чувствовал себя достаточно стабильно, чтобы этот визит стал частью терапии по возвращению памяти, а не очередным источником жуткого стресса. К тому же, ему всё чаще начали сниться смутные сны — обрывки образов, которые требовали реального контекста. Эндрю, разумеется, вызвался поехать с ним, заявив, что ему давно пора взять отпуск и что он сам отвезет Ната на машине. Натаниэль переживал, что у дома в Саут-Пасадене могли появиться новые жильцы, и тогда бы плану пришлось корректировать, но ему повезло. Дом всё так же пустовал, никому не нужный, и владельцы даже удивились, когда он связался с ними, чтобы арендовать его на несколько дней. Казалось, всё вело к тому, что это место просто ждало его возвращения. Город по приезде не показался ему знакомым в привычном смысле слова, но в нем было что-то тонкое, от чего щемило в груди. Дома, стоящие рядами, узкие дорожки и неумело подстриженные деревья. Хотя Натаниэль помнил лишь тот день, когда он испуганным зверьком пытался выбраться за пределы города, панически петляя, ноги сами вели его по незнакомым ныне улицам. Он шел уверенно, словно тело помнило маршруты, которые разум давно стер. Внутри дома было пусто. Личных вещей не осталось, но Натаниэль ходил по комнатам, касаясь ладонями стен и пустых поверхностей. Сознание подкидывало мутные подсказки: он точно знал, что на этой полке должна была стоять какая-то мелочь, а в этом углу свет падал определенным образом по утрам. Он чувствовал себя странно и постоянно ощущал на себе внимательный, тяжелый взгляд молчаливого Эндрю. Тот не собирался вмешиваться, но почти не отходил ни на шаг, явно беспокоясь о том, как это посещение ударит по его состоянию. Натаниэль думал о том, что когда-то они здесь жили. Они завтракали за этим столом, разговаривали о чём-то точно так же, как делают это сейчас в Нью-Йорке. Он не помнил тех ощущений, но по какой-то причине остро по ним скучал. Глядя на Эндрю, на то, как он ощущается рядом, он внезапно усомнился в своем решении ничего не предпринимать. Может, стоило попытаться начать всё снова? Ведь когда-то они были очевидны счастливы вместе, так почему же эта опция не могла быть доступна им сейчас? Они дошли до спальни, и то, от чего Натаниэль бежал, внезапно стало слишком очевидно, стоило ему бросить взгляд на единственную кровать во всём доме. Это была их с Эндрю кровать, их комната и их дом. Подавляемые внутри чувства вновь всколыхнулись. Натаниэль застыл на пороге спальни, ощущая, как его заполняет что-то очень тёплое и мечтательное. Эндрю ему нравился и если это до сих пор было взаимно, тогда чего он боялся до сих пор? Почему их нестандартное знакомство должно было стать препятствием для того, чтобы построить что-то новое, как два самых обычных человека? Натаниэль развернулся к стоящему за спиной Эндрю и неловким движением протянул руку к его ладони. Тот не отстранился и Натаниэль переплёл их пальцы, ощущая как сухая ладонь Эндрю крепко и уверенно сжимает его, чуть прохладную и влажную от нервов. — Мы же были не просто соседями? — начал он издалека, и его голос в пустой комнате прозвучал неожиданно громко. Эндрю щелкнул языком и посмотрел на него невпечатлённым, но невероятно мягким взглядом. Он слегка выпутался из его хватки и задумчиво огладил запястье Натаниэля большим пальцем. По коже побежали мурашки. — Сегодня день глупых вопросов или мы наконец-то обсуждаем слона в комнате? — пробормотал он. И после этого Натаниэль неожиданно для самого себя понял, что Эндрю испытывал то же самое. То же раздражение от необходимости избегать странностей, происходивших между ними, ту же трусость и ощущение собственного идиотства, когда никто из них не решался на первый шаг. Прежде чем ответить что-то, Натаниэль позволил себе на секунду вновь сжать чужую руку и насладиться этим ощущением, то ли вспоминая его, то ли узнавая заново. Оба варианта в любом случае ощущались чудесно и продолжали бы быть таковыми, даже если бы память никогда не вернулась. Но она вернулась уже следующим утром, после всего лишь одной ночи, проведённой в Саут-Пасадене. Дэвид предупреждал, что подобное может произойти резко и без всякой подготовки, словно кто-то щёлкнет выключателем, но Натаниэль всё равно оказался к этому не готов. Проснувшись, он несколько секунд просто смотрел в потолок, не до конца понимая, что именно ощущается иначе. А затем воспоминания обрушились на него одной цельной и ясной картиной. Он помнил всё, что происходило с ним во время фуги. Шок оказался таким сильным, что Натаниэль даже не сразу смог сесть. Он продолжал лежать в постели, глядя перед собой и пытаясь уложить в голове внезапно вернувшийся пласт жизни. Он не знал, что именно стало причиной. То ли поездка действительно встряхнула сознание так, как он и рассчитывал, то ли Эндрю был прав, когда накануне безапелляционно отправил его спать наверх, заявив, что ночь в старой кровати может оказаться полезной, а сам, тем временем, остался спать на диване. Как бы там ни было, результат оказался один. Натаниэль провёл в кровати ещё около часа, раскладывая воспоминания по местам, словно заново знакомясь с самим собой. И где-то посреди этого ошеломляющего процесса до него дошло самое важное. Он помнил не только события. Он помнил их с Эндрю отношения и, главное — свои чувства. Они захлестнули его мгновенно и с такой силой, что стало трудно дышать. Он уже был влюблён в Эндрю, будучи Натаниэлем в настоящем, а теперь к этому прибавилась любовь Нила, давно пережитая, глубокая, укоренившаяся в сотнях моментов, о которых он снова знал. Внутри всего стало до невозможности много и Натаниэль раз за разом прокручивал мысли, пока от усилий не заболела голова. Он любил Эндрю за всё старое. За чай, который он теперь помнил, за уверенную нежность, которой он оказался окутан с самого начала их отношений, за мелкую, но всегда заметную заботу, за редкую, скупую романтику, оттого ощущавшуюся в разы ценнее. Он любил Эндрю и за всё новое. За терпение к его странностям, выросшим из неблагополучного прошлого, за понимание его амнезии и то, что он не сводил всю личность Натаниэля к одной лишь фуге, за то, что Эндрю не давил, не торопил, не требовал ничего взамен, оставаясь рядом всё это время, пока Натаниэль пытался научиться самостоятельно строить свою жизнь, хотя ничем не был ему обязан. Когда он наконец поднялся с кровати, ноги казались ватными, а спускаясь вниз, Натаниэль сам себе не верил. Ступени почти не ощущались под ногами, сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались от спешки. Ему хотелось как можно скорее сообщить Эндрю, что он все вспомнил, что теперь всё вновь станет до невозможности просто, теперь, когда Натаниэль соединил в себе все недостающие кусочки. Они могли уверенно двигаться вперёд, к построению новых отношений, но при этом, о старых он теперь тоже знал. На последней ступеньке он замер. Эндрю стоял у раковины и мыл кружки, наверняка покрывшиеся пылью за то время, что дом пустовал. Натаниэль смотрел на его спину, на знакомую линию плеч, на короткие движения рук, не замечая, как он начал улыбаться, ведь теперь эта картина вновь была ему знакома: то, как Эндрю передвигался по этой кухне создавая в ней уют одним своим присутствием. Нил тогда и не подозревал насколько драгоценным когда-нибудь станет это воспоминание. — Эндрю, — позвал он, и собственный голос дрогнул от переполнявших его чувств. Эндрю обернулся с вопросительным взглядом. Но стоило ему увидеть лицо Натаниэля, как выражение его глаз резко изменилось на понимание. Он тихо вдохнул, не успев ничего сказать, когда Натаниэль пересёк кухню в несколько быстрых шагов и сразу заключил его в объятия с такой силой, будто наверстывал всё то время, когда не мог этого сделать по-настоящему. Эндрю качнулся назад от неожиданности. Чуть отстранившись, Натаниэль прижался лбом к его лбу, прикосновением пытаясь создать между ними телепатическую связь, ведь слов бы ему не хватило. Ладони сами легли на чужое лицо, дрогнув, когда пальцы узнали прикосновения, и только после этого он его поцеловал. — Вспомнил, — сбивчиво выдохнул он в чужие губы. — Я всё вспомнил, Эндрю… Глаза Эндрю расширились. На секунду он застыл, будто не доверяя услышанному, но вместо любого ненужного сейчас ответа, резко сжал пальцами ворот его футболки и дёрнул на себя, почти впечатав в собственное тело, не позволяя отстраниться ни на дюйм те долгие минуты, что он его целовал. Натаниэль и не пытался. Движения его губ вводили Натаниэля в замешательство своей знакомостью. Он бы сам целовал иначе — быстрее, нетерпеливее, с порывистой жадностью. Но Нил внутри него помнил этот ритм. Помнил, как Эндрю всегда задерживался на нижней губе, как целовал мягко и сосредоточенно. Два человека внутри него на мгновение столкнулись, борясь за право показать именно себя. Но по итогу, победили только чувства и Натаниэль просто отпустил себя в чужие руки, поддавшись чужим губам, позволив себе целовать Эндрю так, как того подсказывало сердце. Им потребовалось время, чтобы взять себя в руки, и даже тогда они не могли перестать цепляться друг за друга. Даже Эндрю, по обыкновению сдержанный, даже в самые яркие моменты проявления чувств, тяжело дышал, обхватив Натаниэля за плечи чуть подрагивающими руками. Он с силой комкал ткань его рукавов, хватая ртом воздух и не отрывал взгляда, словно боясь, что узнавание в его глазах в любой момент вновь может исчезнуть. Постепенно дыхание выровнялось, а напряжение, взвинченное до предела, начало отпускать. Эндрю первым заставил себя отстраниться ровно настолько, чтобы между ними появилась возможность думать. Он прикрыл глаза и коротко выдохнул, опираясь ладонями о край раковины. Натаниэль недоумённо смотрел на него, всё ещё оглушённый счастьем последних минут. — Итак, — начал Эндрю хрипловатым голосом. — Я, конечно, пиздец рад, что воспоминания вернулись. Но всё не так просто между нами, не так ли? — он поднял взгляд. — Ты меня поцеловал как кто? Нил или Натаниэль? Натаниэль уже открыл рот, собираясь мгновенно ответить, что, конечно, как Натаниэль, но слова застряли, и, замешкавшись всего на секунду, он с ужасом понял, что не уверен. Если до этого он месяцами не решался показать Эндрю свои чувства, то неужели сейчас сделал это только под напором момента и эмоций? Под влиянием Нила, который когда-то уже любил этого человека и знал, как тянуться к нему без страха? Эта мысль оказалась настолько унизительной, что он не смог ответить прямо, вместо этого выдохнув: — А кому ты отвечал? На кухне повисла тишина и на этот раз слишком долго молчал Эндрю. Он не отвёл взгляда сразу, но и не нашёлся с ответом, а по его лицу прошла тень того же сомнения. Былой восторг таял прямо на глазах, уступая место горечи. Что вообще между ними происходило? Какая версия его была настоящей для Эндрю? И как самому Натаниэлю уместить внутри две жизни, если Нил был временным помутнением во время фуги, которое навсегда кануло в небытие, а он сам всё равно навсегда оставался Натаниэлем? Как можно было просить любить только Натаниэля, если Нил тоже когда-то был в чужой жизни? — Я не знаю, — наконец выдавил Эндрю. Внутри всё болезненно сжалось и Натаниэлю отчаянно захотелось сделать шаг назад, высвободиться из его рук и уйти хоть куда-нибудь, но к этому моменту он уже слишком устал от постоянных побегов. — Я вижу, что ты нас сравниваешь, — тихо признался он. Эндрю опустил глаза. — Прости, — прозвучало непривычно тихо. — Я пытался этого не делать, но… — он замолчал, сжав челюсти так сильно, что на скулах выступили желваки. — Я не знаю, — тупо повторил Эндрю, будто других слов у него просто не осталось. Натаниэль медленно отступил на шаг и нащупал рукой стул, заторможено отодвинув его и почти рухнув на сиденье. Он уставился в пол, пытаясь собрать мысли, но картина складывалась слишком отвратительная. Натаниэль провёл ладонями по лицу, устало потерев глаза. — И чем ты в таком случае отличаешься от Ичиро? — вырвалось у него раньше, чем он успел себя остановить. Эндрю резко вскинул голову. При упоминании имени у него зло дрогнули плечи, но Натаниэль уже не мог остановиться. — Вы оба видите во мне то, что хотите. Он видел во мне ненормального, который в любой день может проснуться другим человеком, а ты сам видишь этого другого человека, — он нервно хохотнул и провёл рукой по волосам. — Идеально, чёрт возьми. Господи… зачем я тебя поцеловал, — сорвалось у Натаниэля. Лицо Эндрю дёрнулось так, будто его ударили. — Ты жалеешь? — Нет! — мгновенно воскликнул Натаниэль со всей искренностью, которую он ощущал на данный момент. Он сглотнул и посмотрел прямо на Эндрю, чувствуя, как внутри всё болезненно дрожит. — Но скажи мне честно… ты бы вообще испытал ко мне что-то, если бы никогда не знал Нила? Влюбился бы ты в меня? Только в Натаниэля и никого больше? Эндрю долго ничего не отвечал. Он стоял напротив и смотрел куда-то мимо него, поджав губы и о чём-то усиленно размышляя. Натаниэль почти пожалел, что спросил. Он хотел знать ответ, но боялся услышать правду, которая могла бы не совпасть с его ожиданиями. Эндрю мог ответить совсем не то, что он хотел от него услышать, и тогда бы весь смысл пытаться оказался бы потерян. — Я бы влюбился, даже если бы знал только тебя, ведь я смог это сделать это снова, уже зная Нила, — сказал Эндрю наконец, посмотрев ему прямо в глаза. — Я узнал Натаниэля и перестал пытаться разглядеть в тебе его. Натаниэль открыл рот, попытавшись недоверчиво возразить, но Эндрю жестом заставил его замолчать. — Когда я встретил тебя снова, какое-то время я хотел вернуть Нила. Ни для кого из нас не секрет, что вы слишком разные. Я хотел, чтобы ты вспомнил, начал смотреть на меня так же, говорить так же, вести себя так, как вёл себя он. Но я не мог найти в тебе ни капли Нила, ведь ты делал всё совсем не так, — Эндрю печально хмыкнул. Натаниэль против воли моргнул, не понимая, какую реакцию от него ожидают. — Но я всё равно продолжал приходить к тебе, — продолжил он. — Я знакомился с Натаниэлем, узнавая то, какого человека ты из себя представляешь. И, возможно, сейчас в это будет трудно поверить, но мне начало нравиться то, что я вижу. Дружить я начал именно с Натаниэлем, обсуждал свои книги я с ним, как и слушал то, как он жалуется на неудачные собеседования, — он вздохнул, а уголки его губ дрогнули. — Я не знаю, когда именно перестал искать Нила в тебе, — признался Эндрю. — Может, не перестал до конца даже сейчас. Но я точно знаю, что уже давно его не жду. Я не обманываю себя больше, и знаю, что ты не он, и никогда им больше не будешь. — Ну, я бы не был так уверен, — напряжённо отозвался Натаниэль. — Ладно. Я надеюсь, что тебе никогда больше не придётся становиться Нилом или кем угодно. Я хочу, чтобы ты всегда был в безопасности настолько, чтобы ты оставался Натаниэлем, — исправился он. — Но каждый раз, когда ты пишешь, когда мы договариваемся сходить куда-то или посмотреть что-то у меня дома, я жду тебя. В груди у Натаниэля болезненно сжалось что-то большое и тёплое, но пока очень несмелое. Он фыркнул сквозь подступившие эмоции и посерьёзнел. — То есть, несмотря ни на что, ты был бы готов попробовать? Он не позволял надежде просочиться в свой голос, не когда они оба оказались готовы запутаться где-то между прошлым и настоящим. Возможно любому человеку его страхи бы показались бессмысленными, но Натаниэль впервые полностью был уверен в том, чего и как он хочет, и хотел сделать это правильно, чтобы через несколько лет, как в случае с Ичиро, не остаться с сомнениями и сожалениями. — Я бы хотел этого, — твёрдо ответил Эндрю, и этого оказалось достаточно, чтобы напряжение в плечах Натаниэля ослабло. — Я не хочу спешить, — сказал Натаниэль и, видя вытянувшееся лицо напротив, пояснил: — У меня нет сомнений по поводу нас, но я хочу, чтобы это, — он указал на пространство между ними, — работало так, как должно. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Эндрю. Натаниэль сложил руки на коленях и огляделся, задержав взгляд на ярком солнечном свете, бьющем в окно. Он не мог поверить в то, что это происходит, и тщательно подбирал каждое слово, чтобы ничего не испортить. — С Ичиро всё случилось слишком быстро, — начал он. — Я бежал от людей, которые мне угрожали, у меня не было абсолютно ничего, и я был готов сдаться. А затем я встретил его и ухватился за всё, что он мог для меня сделать. Я не задумывался о своих чувствах, не думал о последствиях, а лишь хотел спокойной жизни, и не заметил, что жить я совсем не умел. Натаниэль замолчал, собираясь с мыслями. — Нилу было легко быть с тобой из-за фуги. Он оказался в Саут-Пасадене, встретил тебя, и вы мгновенно сошлись. Он смог это сделать, потому что у него не было моей истории, моей памяти, моих страхов. Он был чистым листом, который мог жить, как обычный человек, но это всё ещё был не я. Эндрю терпеливо слушал его, перебирая пальцами по поверхности раковины, и не пытался перебить. Натаниэль перевёл взгляд на него. — Но теперь всё по-другому, и ни один из нас не может вести себя, как прежде. Нам обоим нужно быть друг с другом так, словно Нила никогда не было. Словно мы — два человека, впервые встретившиеся в торговом центре и зацепившие друг друга настолько, чтобы продолжить узнавать. Я хочу, чтобы мы пошли на свидание, хочу ходить с тобой в кино, водить на ужины, обсуждать твои книги и мою работу, — Натаниэль поднялся со стула и приблизился к Эндрю, смотря прямо в его внимательные глаза. — Я хочу, чтобы мы ухаживали друг за другом и тянулись, не оглядываясь на прошлое, а просто потому, что хотим так делать сейчас. Хочу, чтобы следующий раз ты целовал только Натаниэля, а я целовал тебя, как Натаниэль. И я спрашиваю тебя прямо: ты хочешь того же, что и я? Эндрю смотрел на него пронзительно долго, изучая его лицо так, словно пытался понять, что происходит у него в голове. Наконец он ответил: — Я не могу пообещать, что когда-нибудь забуду Нила полностью. Вряд ли я смогу это сделать, когда его потеря разъебала меня так сильно, что я написал о Ниле целую книгу, — Натаниэль резко выдохнул, узнав об этом впервые. — Но это не значит, что эти воспоминания мешают мне видеть в тебе тебя, — он кивнул сам себе. — Если это работает для тебя, значит, и для меня тоже. Не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни снова, — он вытянул руку, провёл пальцами по щеке Натаниэля и заправил прядь его волос за ухо. Натаниэль прикрыл глаза с облегчением, наслаждаясь прикосновением. — Я делаю это не только для наших отношений, но и для себя, — признался он. — Уже два раза я погружался в отношения с головой, и один из них произошёл, потому что я не умел по-другому. Я всё ещё, — Натаниэль замялся, — не лучшим образом функционирую в обществе и многого не умею. Раньше у меня не было причин и места заниматься ответственными вещами, а потом… за меня всё делал Ичиро. Я хочу стать самостоятельным человеком и боюсь, что новые отношения с тобой, как бы сильно я их ни ждал, могут отвлечь меня от моих планов, и только поэтому я прошу делать всё постепенно. — Планы? — переспросил Эндрю, вскинув брови, но он не выглядел злым или обиженным, так что Натаниэль расслабился. — Я задумался о твоих словах в ту ночь, когда ты разговаривал с Ичиро, и пришёл к выводу, что мне нужно уверенно стоять на ногах и с тобой, и без тебя. И я не планирую возвращаться в Балтимор, но дом отошёл мне в наследство после смерти отца, так что я могу заняться его продажей и… я могу поступить в университет, не полагаясь на стипендию, и оплатить своё обучение, — помедлив, Натаниэль понял, что нервничает, заметив, как он вцепился в подол своей футболки. Потребовалось прерывисто выдохнуть, прежде чем он смог продолжить. — Я понимаю, что это будет выглядеть глупо для тебя… У тебя карьера, книги, премии. Встречаться с двадцатипятилетним первокурсником с ночными сменами в клубе, наверное, никогда не входило в твои планы. Так что всё в порядке, если ты не захочешь с этим связываться. Идея глупая, но сейчас я думаю, что это реально мне нужно… Натаниэль перестал тараторить, только когда подавился вдохом, оказавшись заключённым в крепкие объятия. Рука Эндрю легла ему на спину и твёрдо погладила, пока вторая, скользнув по шее, зарылась в его волосы и заставила уткнуться в плечо. Натаниэль втянул воздух и позволил себе замолчать, концентрируясь на успокаивающих ощущениях. — Это замечательная идея, — пробормотал Эндрю ему в макушку. — И ты обратишься ко мне за советом, если он тебе понадобится, — голосом, не терпящим возражений, заключил он. В носу странно защипало, но Натаниэль сдержался, лишь слабо улыбнувшись куда-то в ткань футболки Эндрю. Сейчас трудно было представить то, как всё может обернуться в будущем, но в это утро, на этой кухне, они с Эндрю разговаривали, заранее решая то, что могло стать для них проблемой в будущем. И, что самое главное, у них получалось. Натаниэля продолжала пугать ответственность, которую он так внезапно решил на себя возложить, но это решение стало ощущаться правильным. Как и Эндрю, ощущавшийся правильным для этого решения человеком. У них было кое-какое прошлое, которое дарило им счастье, но они оба были готовы постараться, чтобы построить новое счастье теперь, ежедневно выбирая быть не с иллюзией в своей голове, а с живым человеком. Натаниэль нехотя выбрался из объятий и оказался нос к носу с Эндрю. — Итак, — Натаниэль кашлянул, возвращая голосу твёрдость после внезапно нахлынувшей на них обоих сентиментальности. — Какие у нас планы теперь? Эндрю сверкнул глазами, беззаботно взъерошил его волосы и отошёл в сторону, впихнув в руки Натаниэля одну из кружек. Он сделал вид, что задумался. — Из очень долгосрочных планов — поступление в университет и отпраздновать День благодарения с моей семьёй, раз для продажи дома тебе понадобится съездить в Балтимор. Из не очень — вернуться в Нью-Йорк и сходить на свидание в ресторан, — он поднял ладонь и покачал головой. — Никаких морепродуктов, я запомнил. Натаниэль прыснул. — А из краткосрочных и выполнимых сейчас? — Сейчас? — Эндрю сделал вид, что задумался. — Сейчас ты домываешь кружки, я делаю нам кофе, и после мы идём к Джеймсу за пончиками на завтрак. Мне их очень не хватало в Нью-Йорке, так что я планирую съесть не меньше трёх, пока ты будешь объяснять ему свою пропажу. Подходит? — Идеально, — улыбнулся Натаниэль, включая воду. Возможно, им следовало обсудить что-нибудь ещё о том, как будут складываться их отношения, но, по крайней мере, первый шаг уже был сделан. Утро постепенно перетекало в день, у Эндрю был отпуск, а Натаниэль хотел мирно посвятить себя приятным воспоминаниям о Саут-Пасадене. Он был собой, в безопасности и теперь с цельной памятью. Натаниэль был более чем реален и он собирался этим насладиться.