Первый камень в фундаменте хаоса

— Вечер, 19:35 — Квартира Синьоры находилась на двадцать пятом этаже. Дом стоял по соседству со школой, и из её окон было видно всё: парк, стадион, крышу, на которой Мародёры иногда курили втихаря, пока она не запретила. Люмин и Аяка поднялись на лифте в полшестого вечера, когда уже стемнело, но снег ещё не пошёл. В руках у Люмин был пакет с игрушками, у Аяки — коробка с гирляндой и довеском в виде фольгированного дождика, который Синьора просила не включать в розетку без присмотра. Синьора открыла дверь сама. В длинном темно красном платье, с распущенными волосами, без капли макияжа, но всё равно — как с обложки. Рядом, на пороге, стояла Розария — её жена. Короткие тёмные волосы, строгие брюки, свитер с высоким воротом. Она держала в руках бокал с красным вином и смотрела на гостей с лёгким прищуром. — Вы вовремя, проходите — Пригласила их Розария, слегка отпивая Квартира пахла хвоей и мандаринами. Ёлка стояла в углу гостиной — высокая, пушистая, в ведре с песком, потому что подставка сломалась ещё в прошлом году, а новую забыли купить. Синьора зажгла свечи на каминной полке, Розария налила гостям чай. Люмин с Аякой принялись разбирать коробки. Первая проблема случилась с гирляндой. Дождик — тот самый, фольгированный — оказался длиннее, чем казалось. Аяка размотала его, и он упал на пол, свернулся змеёй и обвил ножку стола. Розария попыталась его отцепить, но дождик порвался, рассыпался на сотню мелких блёсток, и они разлетелись по всему паркету. — Ну чистые долбаебы, отвечаю, — Произнесла блондинка, смотря на жену и двух учениц Звонок в дверь раздался, когда печенье почти доели. Синьора пошла открывать, вернулась с двумя гостями — Тартальей и Кэйей. В руках у них была гирлянда. Длинная, медная, с матовыми лампочками-каплями. Такая дорогая, что даже Розария, которая обычно не обращала внимания на декор, приподняла бровь. — Откуда? — Лиза подогнала, — Отдышавшись произнес Кэйя, Тарталья и Кэйя принялись вешать гирлянду. Синьора дала им стремянку. Кэйя полез наверх, Тарталья подавал лампочки. Ёлка уже сияла, но медная гирлянда должна была украсить стену над камином. Розария смотрела на них, прихлёбывая вино, и вдруг спросила: — Тарталья, как там твои попытки? Закадрить историка? Тарталья чуть не выронил лампочку. — Какие попытки? — Которые уже полгода. — Это не попытки. Это…это пиздец. — Понимаю родной, понимаю Рядом хмыкнул Кэйя, который как раз укреплял конец гирлянды над камином. — Он на прошлой неделе пришёл к нему в кабинет с ужином, — Сообщил он — Сказал, что готовил сам. — А на самом деле? — Спросила Люмин, затаив дыхание — Заказал в ресторане, переложил в свои контейнеры — ГЕЙ МАТЬ ТВОЮ РОТ ЗАКРОЙ. — НЭЬ. Тарталья покраснел. Синьора деликатно отвернулась, чтобы не смущать. Вскоре пришли Аль-Хайтам с Кавехом, остальные мародёры и Лини, Скара с Сяо. Хайтам помог Розарии принести второй стол с зала в гостиную, а Кадзуха пошел встречать членов совета. Ёимия принесла бенгальские огни, и они договорились зажечь их в канун Рождества. Кинич и Сяо уже которое время нашли общий язык, сидя на диване у камина. Скарамучча с Моной спорили о чем-то, пока Лини вышел на балкон, с бокалом чего то слегка кислого, моментами отпивая. Снег падал медленно, как в замедленной съёмке. Снежинки запутывались в ресницах, таяли на губах, опускались на волосы — и не хотели уходить, будто им здесь нравилось. Лини поднял голову, поймал ртом несколько штук. Холодно. Хорошо. Одна снежинка упала прямо в бокал, растворилась, не изменив вкуса. Позади кто-то шагнул — тихо, почти бесшумно. Лини узнал, его он узнает всегда. Хэйдзо обнял его сзади, положил подбородок на плечо. Тёплый, несмотря на морозный воздух. От него пахло хвоей и чем-то сладким. — Холодно? — Слегка, — Пойдем зайдем в нутрь, — Неет, давай ещё постоим И они постояли, минут 10-13, потом стало и в прямь холодно, оба в полу обнимку зашли обратно. На часах 23:58, осталось пару минут. Компанией они торопясь поднялись на крышу усыпанную снегом, достались огни готовя фейерверк. Дайн нёс фейерверки в картонной коробке, Хэйдзо — зажигалку, Рубедо — плед, потому что на крыше было холодно, а кто-то обязательно замёрзнет. Люмин тащила бутылку шампанского, Аяка — бокалы. Итэр и Сяо шли последними, держась за руки. Снег уже закончился, но на бетоне ещё лежал, белый, хрустящий, нетронутый. Перила остыли, ветер дул с востока, срывая с карнизов ледяные крошки. Небо над Йокогамой было чистым — звёзды, луна, ни облачка. Дайнслейф поставил коробку на скамейку, открыл, достал первую ракету. Длинную, синюю, с бумажным хвостом. — Кто будет запускать? — Спросил он — Ты! — Сказали все хором Потому что Дайн никогда не боялся огня, высоты, громких звуков. И потому что в эту ночь доверять хотелось именно ему. Он вставил ракету в снег, отошёл на пару шагов, прикурил от зажигалки Хэйдзо. Фитиль зашипел, заискрился, и через секунду небо над ними разорвалось золотом. Люмин ахнула. Аяка улыбнулась. Рубедо взял Дайна за руку — просто так, потому что мог. — Ахуеть.. — Медленно произнес Ахав, пока Часка их всех снимала Вторая ракета была красной. Третья — зелёной. Четвёртая рассыпалась на сотню мелких искр, похожих на дождь. Оз сидел на плече у Фишль и не каркал — смотрел. Как все. На огни, которые вспыхивали и гасли, на лица друзей, на снег, который начал падать снова — мелкий, редкий, будто нехотя. Когда коробка опустела, все сели на плед. Люмин разлила шампанское, Аяка раздала бокалы. — С рождеством! — Весело произнесла учительница, обнимая жену — С рождеством! — Звонко ответила ей Муалани, попивая с бокала Часки. Где-то далеко, в другой части города, тоже взлетали салюты — чужие, не их. Но свои, свои они уже запустили. Небо опустело. Звёзды стали виднее. Рубедо прижался к Дайну, положил голову на плечо. Люмин сфотографировала их — не спрашивая, просто потому, что знала: такие моменты не повторяются. Даже если кажется, что будут. Даже не помниться точно как долго они стояли там, потом ужинали все вместе в квартире Розалины. Одними из последних собирались уехать Хэйдзо с Лини, темноволосый придерживал полу-сонного парня чтобы тот не кинулся на землю поспать на асфальте. Он поднял его на руки, и русый прижался головой к его плечу. — Эй Хэйз, с нами поедешь? Потом завтра обратно ещё время будет, — Предложил ему Скара, ищя свой телефон — Без проблем, а вы с Сяо куда то собираетесь? — Да, к семьям, навестить в кануне рождества надо ведь — Спокойно произнес упомянутый, прощаясь с Синьорой и Розарией. — 01:23, комната Лини, — Лини уснул у него на груди, голова на ключице, волосы рассыпались по воротнику, рука — на талии Хэйдзо, пальцы сжаты в кулак, будто боялся, что тот исчезнет. Изящные пальцы проводили по русым волосами, закручивая их и отпуская. В комнате была тишина, хотя за окном, где-то двадцатью этажами ниже слушались люди гуляющие по городу, весело напевая песни себе под нос. Лини вздыхал во сне, иногда причмокивал, иногда, очень редко, улыбался. И Хэйдзо каждый раз замирал, не веря, что этот человек — его. Что он может его трогать, целовать, укрывать на ночь. Что не проснётся однажды и не поймёт, что всё это был сон. Хэйдзо в скоре и сам заснул, даже не заметив как. Просто веки потяжелели, и благодаря теплу что окутывало его тело парень уснул. Лини проснулся в час ночи. Не от шума, не от холода, просто открыл глаза. В комнате было темно, но он сразу понял, где находится. Рука Хэйдзо всё ещё лежала у него на спине, но теперь без движения. Светловолосый приподнялся на локтях, засмотревшись в мирно спящее лицо. Он коснулся губами его шеи, сначала легко, почти невесомо, будто пробуя парня на вкус. Хэйдзо не проснулся, так что парень укусил чуть сильнее, оставляя алый след. Он начал прикусывать выше, потом наоборот в сторону ключиц и плечь. — М-м-м… — Невольно простонал парень во сне, чуть прищурившись Лини на секунду замер, подняв на него взгляд как заинтересованный кот. У него в голове пронеслась мимолетная мысль: — « Интересно..а если я запишу их на диктофон и буду слушать по утрам, мне влетит? » Лини почувствовал, как его тело расслабляется. Он двинулся ниже, к ключице, к ямочке, которую так любил целовать. Зубы оставили розовый след, не кровь, просто отметину. Хэйдзо выдохнул, шумно, с присвистом. Его рука на спине Лини дёрнулась, сжалась, потом снова обмякла. Его сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что Хэйдзо может проснуться в любую секунду. Знал, что тот не рассердится. Но хотелось поймать этот момент, когда он ещё спит, но уже чувствует. Он поцеловал шею в последний раз, провёл языком по укусам. Хэйдзо застонал, громче, протяжнее. — Ты.. — Хрипловато сказал он — Я-я.. — Ты ахуел. Темноволосый валит его под себя, сжимая талию Лини. Пальцы проводят по горячему торсу француза, о боже он сейчас умрет. Лини не сопротивлялся. Только выдохнул — громко, почти испуганно, но тут же его губы нашли губы Хэйдзо. Поцелуй был глубоким, властным, без права на паузу. Хэйдзо целовал так, будто хотел выпить его целиком — медленно, но жадно, языком проводя по нёбу, заставляя Лини стонать прямо в рот. Лини стянул с себя футболку, показывая обзор на белоснежную кожу. Лини не отводил взгляд. Расстегнул джинсы, приподнял бёдра, стянул их вместе с бельём, одним движением, без стеснения. Хэйдзо смотрел, его значки чуть еле заметно сузились. И сейчас он впервые в жизни во всей красе увидел их. Тёмно-алые, шёлковые, до середины бедра. Кружево на резинке, тонкое, почти невесомое. Они облегали ноги Лини, как вторая кожа, и Хэйдзо вновь забыл, как дышать. Вот сука. Ткань мерцала в полумраке, переливалась от тёмной вишни до почти чёрного, в зависимости от того, как падал свет. Лини лежал перед ним почти обнажённый, но в чулках. — Ты сведешь меня с ума.. — Еле как произносит англичан — Тебе нравится? — Конечно. Хэйдзо провёл пальцами по краю чулка — от колена до резинки. Шёлк был прохладным, гладким, живым. Кожа под ним — горячей. Лини вздрогнул. Хэйдзо наклонился, и зубами снял с него один чулок. Его ладонь вновь прижалась к талии русого, прижимая его к постели. Хэйдзо вошёл медленно. Так медленно, что каждый миллиметр ощущался как удар током. Лини выдохнул — громко, со свистом, вцепился в простыни. Хэйдзо замер, давая привыкнуть, чувствуя, как тело Лини расслабляется, принимает, просит. Как же Лини застонал. Он это никогда не забудет, вероятно даже после 20 лет. Хэйдзо улыбнулся. Начал двигаться — плавно, глубоко, не торопясь. Чулки шуршали о простыни. Лини застонал — низко, с хрипотцой, будто не хотел, но не мог сдержаться. Хэйдзо ускорился, но не сильно — ровно настолько, чтобы сбить дыхание, чтобы Лини забыл, как дышать — Хэйдзо.. — Да? — Сюда, Он потянулся за поцелуем, переодически стоная под парнем. Белоснежные руки прижимались к телу темноволосого, запоминая каждую деталь, каждый ебаный изгиб он запетлял в памяти. Они кончили почти одновременно, скатившись на пол. Резко приподнявшись, Хэйдзо осознал что уже которое время его волос распущены, а резинка упала где-то рядом. Похуй, и так нормально. — Ты просто чертовски красив. — Отдышавшись произносит Лини, смотря парню в глаза — Спасибо, я ещё не закончил. Лини наклонился. Хэйдзо поцеловал его быстро, жадно, будто торопился. Потом спустился ниже, по подбородку, по шее, по ключицам. Лини выдохнул, запрокинул голову, открывая доступ. Темноволосый наклонился ниже, и его глаза в темноте предательски блеснули, словно у хирурга готового разобрать человека на запчасти. — Ты же не-.. Русый не успел договорить, как ему связались глаза черным галстуком который парень достал со стула. — Помолчи-ка, любимый. Хэйдзо взял его в рот. Глубоко, сразу, без разогрева. Лини выгнулся, вцепился в ковёр, в собственные колени, куда угодно, лишь бы удержаться. Хэйдзо двигался медленно, ритмично, иногда останавливаясь, чтобы провести языком по всей длине. Лини застонал громче — срывая голос, хрипло, почти беззвучно на выдохе. Хэйдзо чувствовал, как тот дрожит, как сжимает его волосы, как бёдра напрягаются, приподнимаясь навстречу. Лини кончил с тихим вскриком, запрокинув голову. Хэйдзо проглотил, не отрываясь, не прерывая контакта, пока спазмы не затихли. Потом поднял голову, посмотрел на Лини — растрёпанного, красного, сбитого с толку. — Ты как? — А-ах..чувствую себя так, будто прожил моментом всю жизнь заново.. — Идеально, Они поднялись на диван, обратно откинувшись на него. Хэйдзо обнял парня, поцеловав его в щеку. Они уснули в обнимку, пока где-то на земле лежал галстук у которого вся блядская жизнь перед глазами пролетела.