Баскакова наука, боярская скука

Осень 1242 года от Рождества Христова,

Переяславль-Рязанский и земли южнее

Петр Гуменник ненавидел русскую осень. В степи в это время хорошо: ветер сухой, кони резвые, юрта теплая, а если и дождь — так короткий, злой, пройдет и забудется. А здесь — грязь по стремена, небо серое, как войлок старой кошмы, и настроение у людей поганое. Третью седмицу он торчал в этом городишке, пытаясь выбить дань с рязанских бояр, а они всё крутили: то урожай не уродился, то князь ушел на литовский рубеж и всю казну забрал, то монгольское иго, видите ли, тяжелое. «А мне не легко? — думал Петр, сидя на крыльце временной ставки. — Мне в Орду с пустыми руками возвращаться — сам знаешь что. Там не станут слушать про дожди и неурожаи. Там спросят: где серебро, Гуменник? Где соболя?» Он был баскаком средней руки, из крещеных половцев, принявших имя Петра в честь какого-то скучного святого, о котором он ничего не помнил, кроме того, что икона с ним стояла в углу местной церкви и смотрела укоризненно. Для русских он был «Петр Олегыч» — наполовину свой, наполовину чужой, крещеный, но все равно чужак. Для своих в Орде — хитрый Гуменник, умеющий договариваться, выбивать, выкручиваться. Но сейчас даже его умение дало трещину. Дань не собрана. Сроки вышли. Хан будет зол. Петр сидел на низком раскладном стульце, который возили с собой его люди, и точил нож. Движения были медленные, почти ленивые: камень скользил по лезвию с тихим шипящим звуком. Это были настолько привычные действия, что он даже не смотрел на руки — взгляд его был устремлен куда-то в сторону городских ворот, за которыми прятались его должники. Но руки жили своей жизнью — уверенные, точные и опасные. Нож в них казался продолжением пальцев. Он любил это чувство — когда лезвие обретает нужную остроту. Когда металл начинает обжигать под пальцами. Когда можно провести волоском по кромке и волосок распадается надвое, даже не дрогнув. В детстве, еще в половецкой степи, отец учил его: «Хороший клинок — как хорошая жена. Должен слушаться с полувзгляда, но если надо — перерезать глотку любому, кто на тебя косо посмотрит». Петр тогда смеялся. Теперь понимал. Тиун, местный староста, мялся в двух шагах, переступая с ноги на ногу, и никак не решался заговорить. Петр не торопил. Пусть помнется. Пусть попотеет. В чужой земле главное — терпение. Волк всегда ждет дольше, чем овца. — Петр Олегыч, — наконец выдавил тиун, подходя ближе и низко кланяясь. — Дозволь слово молвить. Петр поднял взгляд. Глаза у него были темные, почти черные, на свету — болотные, и смотреть ими он умел так, что у собеседника почему-то начинало холодеть между лопаток. — Ну? — коротко бросил он, проводя большим пальцем по лезвию. Проба. Остро. — Беда у нас, Петр Олегыч, — зачастил тиун, разводя руками. — Лето сухое — хлеб не родился. А что родилось — князь с дружиной забрал, когда на Литву ходил. Нет у нас злата. Весь амбар перед тобой. Хоть режь нас — больше нету. Петр отложил нож на колено и посмотрел на жалкую кучу припасов, сваленных у крыльца. Несколько мешков с зерном — мыши его уже, наверное, погрызли. Связка беличьих шкурок — мелких, осенних, не товар. Три куска льняного полотна. Это не дань, это насмешка какая-то. Петру-то может и жаль было их, но а что поделать, если самого прижимают? — Резать? — переспросил Петр спокойно. — Резать я вас буду, если без данья уйду. Меня тогда в Орде самого порежут. Скажут: плохо старался, Петр, плохо русских тряс. А ты мне говоришь — нету. Он поднялся со стульца одним плавным движением — без суеты, без лишней резкости, но тиун почему-то отшатнулся. Петр шагнул к мешкам, носком сапога перевернул один из них — зерно покатилось по грязи серыми комками. — Это не дань, — сказал он тихо. — Это пыль. Ты меня пылью кормить хочешь, старик? — Что ты, что ты, Петр Олегыч! — замахал руками тиун. — Мы ж от души! Нет больше ничего! Вот крест святой, нет! — Крест на мне тоже есть, — усмехнулся Петр, трогая пальцем небольшой медный крестик под распахнутым воротом рубахи. — Только он мне не помогает, когда я к хану с пустыми руками прихожу. Там другие боги. Им на кресты плевать. Им серебро подавай. Тиун затравленно оглянулся на толпу горожан, что жались у плетня. Бабы, дети, пара мужиков в драных зипунах — все смотрели на баскака со страхом и любопытством. А чуть поодаль, у амбара, маялся в грязи дородный парень в расшитой рубахе, которую он ухитрялся не запачкать, хотя кругом было месиво. Парень скучающе пинал ногой тыкву — большую, желтобокую, единственное пятно яркого цвета на этом сером дворе. Тыква каталась туда-сюда, парень лениво провожал ее взглядом и явно не понимал, зачем его сюда притащили. На вопросы, которые шепотом задавала ему какая-то бабка, он отмахивался: «Отстань, старая, не видишь — занят я». Это был Илья Малинин, единственный сын боярина Малинина — человека, который ворочал в городе едва ли не больше самого князя. Старик Малинин держал склады, торговал с булгарами, ссужал деньгами дружину и вообще был при деньгах таких, что мог бы всю дань заплатить из одного своего кармана. Но старик, умный и хитрый, увел обозы подальше от греха, как только прослышал, что баскак приехал строгий. Заперся в дальней вотчине, сославшись на болезнь, и сына, дурак, не прихватил. Тиун перевел взгляд с Ильи на хмурого баскака, и в голове его созрела мысль, достойная самого дьявола. Он зачем-то перекрестился про себя и шагнул ближе к Петру, понизив голос до шепота: — Петр Олегыч... Серебра нет. Мехов нет. Но есть товар... живой. Петр нахмурился. Бровь у него дернулась — едва заметно, но тиун уловил. — Рабами торговать? — усмехнулся баскак невесело. — Вы ж крещеные, нешто можно? Или мне теперь в невольничьем рынке место искать, вместо дани собирать? — Да не раб! — замахал руками тиун, оглядываясь — не слышит ли кто. — Заложник. Вон видишь — парень стоит, тыкву пинает? Илья. Сын боярский. Единственный у отца. Петр прищурился, вглядываясь. Дернулось что-то внутри. Не по-человечески это как-то. Парень как парень — морда сытая, рубаха дорогая, сапоги с шитьем. Тыкву гоняет, будто других дел нет. Лет восемнадцать, не больше. Глупый, видно, но холеный. И что-то в нем было такое... Петр не сразу понял, что именно. А когда понял — усмехнулся про себя. Движения. Парень двигался не как мужик, который с детства за сохой ходит, и не как поп, который от книг сгорбился. Он двигался легко, почти танцуя, даже когда просто пинал эту дурацкую тыкву. Будто тело само знало, как ему повернуться, как наклониться, как поймать равновесие. «Интересно, — подумал Петр, — а если бы он не тыкву пинал, а с ножом в руке стоял?» Мысль была странная и неуместная. Он отогнал ее. — И что? — уточнил Петр, хотя уже начал понимать. — Старик Малинин — он при деньгах, — зашептал тиун горячо. — Он при соболях, он в думе княжеской первый человек. Ты его сынка забери — он всю казну из земли выроет, чтобы выкупить. Золотом отсыплет, соболями, чем скажешь. А мы тебе ярлык напишем, что недоимку списываешь годовую, а мы тебе — парня. Отец придет — сам разберется. Ему ж сына жалко. Единственный ж. Петр молчал долго. Так долго, что тиун начал покрываться холодным потом. Баскак смотрел на парня, и в голове у него крутились цифры, сроки, риски. Боярин может взбеситься. Может поднять народ, может князю пожаловаться. Но князь сейчас далеко, а хан — близко. Вернее, хан далеко, но память у него длинная, а рука тяжелая. С другой стороны — серебро. Настоящее серебро, которое можно положить перед ханом и сказать: «Вот, повелитель, старался Гуменник». А не эти дохлые белки. — Зови, — коротко бросил Петр. Тиун метнулся к толпе, зашептал что-то, засуетился. Илья оторвался от своего занятия, посмотрел недоуменно, пожал плечами и, поправив пояс, направился к крыльцу. Шел он вразвалочку, как ходят молодые петухи, уверенные, что их никто не тронет — зачем, они же важные. — Звал, Петр Олегыч? — спросил Илья, остановившись в двух шагах и даже не поклонившись толком — так, голову чуть склонил вбок, подобно коту. — А чего это у вас тут? Дань собираете? Петр поднял голову. — Ну собирайте, мне-то что? Он посмотрел на нож в руках Петра, на точильный камень, на мешки с зерном и зевнул — прикрывая рот ладонью, но демонстративно. — Скучно у вас, — заявил он. — Вон у нас на торгу веселее: скоморохи ходят, медведя водят. А вы тут сидите, ножи точите. На кого точите-то? Зайцев в степи пугать? Петр смотрел на него снизу вверх — потому что сидел на стульце, а Илья стоял — и молчал. Руки его спокойно лежали на коленях, нож покоился на правой ладони лезвием к собеседнику. — Ты чей будешь? — спросил он наконец. — Я-то? — Илья даже удивился, что его не узнали. Петр знал, просто негоже так сразу, не спросив, беседовать. — Малинин я. Илья, значит, боярский сын. Про батюшку моего, может, слыхал? У него склады за рекой, обозы в Булгар ходют... — Слыхал, — перебил Петр. И поднялся. Он оказался значительно выше Ильи, хотя в сидячем положении этого не было заметно. Илья чуть попятился — не от страха, скорее от неожиданности. И снова Петр отметил это движение — легкое, почти кошачье. Парень даже не подумал, а тело уже среагировало. «Интересно», — подумал Петр опять. И сам себе удивился: с чего это он вдруг так заинтересовался чужим отпрыском? — Собирайся, — сказал он. — В Орду поедешь. Илья моргнул. Потом еще раз. Потом до него начало доходить. — Чего? — переспросил он, и голос его вдруг потерял ту ленивую бархатистость, с которой он только что рассуждал о скоморохах. — Куда поеду? — В гости, — усмехнулся Петр, и усмешка эта Илье очень не понравилась. — К хану. Погостишь, пока батюшка твой за тебя выкуп не привезет. — Да вы чего?! — Илья отшатнулся, налетел спиной на подвернувшегося тиуна и едва не упал. — Мужики! Эй! Вы охренели?! Меня — в полон?! Да я боярский сын! Да я... Дальше он договорить не успел. Петр шагнул вперед, и в руке у него сверкнул нож — тот самый, который он только что точил. Илья замер с открытым ртом. Но Петр даже не замахнулся — он просто взял Илью за воротник рубахи, полоснул, и дорогая ткань разъехалась с жалобным треском. Из-под нее выглянул тельный крест на серебряной цепочке. — Крест сними, — приказал Петр. — В Орде с ним нельзя. Увидят — убьют сразу, без разговоров. Там другие боги, я ж говорил. — Да ты... да я... — Илья схватился за ворот, пытаясь прикрыть разорванное, но Петр уже отвернулся и бросил несколько слов своим людям по-татарски. Двое дюжих ордынцев с плоскими скуластыми лицами отделились от толпы и направились к Илье. Тот попятился, наткнулся на плетень и вдруг заорал: — Люди! Эй, православные! Свои же! Чего стоите?! Баскак полон берет! Христиан в полон! Да как же это?! Толпа у плетня загудела, но никто не шагнул вперед. Ордынцев было два десятка, все при оружии, а у горожан — вилы да топоры хозяйственные. Да и потом — баскак по делу приехал, по ханской грамоте. Кто ж против хана пойдет? Илья упирался, брыкался, даже попытался ударить одного из ордынцев — но его скрутили мгновенно, бросив лицом в грязь. Петр подошел, наклонился и, прежде чем Илья успел выплюнуть набившуюся в рот землю, набросил ему на шею аркан — чисто символически, для порядка. — Не брыкайся, княжич, — усмехнулся он. — Погостишь у нас, пока папка твой не раскошелится. Будешь хорошо себя вести — может, и жив останешься. Будешь плохо — сам знаешь, кому скормят. У нас в степи собаки голодные, мяско любят. Илья дернулся, пытаясь встать, но его уже тащили к коновязи, где стояли лошади. Он оглянулся на город, на родные стены, на толпу односельчан, которые провожали его глазами, полными жалости и облегчения, что не их взяли. И вдруг понял: никто не заступится. Никто не кинется спасать боярского сына. Потому что чужая беда — она и есть чужая. — Эй, Петр! — крикнул он, когда его уже поднимали и перекидывали через седло как мешок с зерном. — А кормить там у вас будут?! А то я с утра не жравши! Петр обернулся, впервые за день улыбнувшись по-настоящему. Улыбка у него была спокойная, почти добродушная, но глаза оставались холодными. — Будешь хорошо себя вести — буду кормить, — ответил он. — Будешь плохо — тебя скормлю. Ты выбирай, боярский сын. Ты теперь мой гость. Дорога до становища Петра Гуменника заняла четыре дня. Для Ильи Малинина эти четыре дня стали временем горьких открытий. Открытие первое: задница может болеть так, что хочется лечь и умереть. Он был привязан сыромятным ремнем к седлу впереди идущего ордынца, и каждое движение лошади отдавалось в пояснице острой болью. Руки затекли, спина ныла, а от постоянной тряски у него через полдня начала болеть голова. Открытие второе: в степи холодно. Ночью холодно так, что зуб на зуб не попадает, даже если закутаться в тот драный зипун, который ему кинули вместо одеяла. Костер жгли в центре лагеря, но Илью сажали с краю, подальше от тепла, и стражники поглядывали на него так, что лишний раз дышать боязно. Открытие третье: Петр Гуменник не шутит. На второй день пути Илья, окоченевший и злой, попытался возразить. Напомнить, кем является. Когда отряд остановился на короткий привал, его отвязали от седла и бросили на землю, как куль. Илья вскочил, отряхнулся и направился прямо к Петру, который сидел у небольшого костерка и грел руки над огнем. — Слушай, Петр, — начал Илья, пытаясь придать голосу твердости, несмотря на возникшую дрожь. — Ты это, давай развязывай меня. Шутки кончились. Батюшка мой тебе таких соболей пришлет, что век не расплатишься, только отпусти по-хорошему. Петр даже не повернул головы. Он смотрел в огонь и, казалось, не слышал. — Эй, я с тобой говорю! — Илья шагнул ближе и попытался тронуть его за плечо. Он не успел. Движение Петра было таким быстрым, что Илья его даже не увидел — просто вдруг оказался на земле, прижатый спиной к остывшей траве, а у горла у него лежал нож. Тот самый. Острый, холодный, пахнущий металлом. — Еще раз подойдешь без спросу, — спокойно сказал Петр, глядя ему в глаза с расстояния в две ладони, — язык отрежу. Не весь, кончик. Чтобы знал, кто тут хозяин. Понял? Илье в ту же секунду так страшно стало, что сердце чуть грудную клетку не проломило. Не смеется ведь. Острие правда заточенное, полоснет. Он судорожно сглотнул. Лезвие чуть царапнуло кожу. — П-понял, — выдавил он. Петр убрал нож, поднялся и вернулся к костру, будто ничего и не случилось. Илья еще несколько мгновений лежал на земле, глядя в серое небо и пытаясь унять дрожь в коленях. То ли от страха, то ли от… сам не понял. А потом случилось то, чего он никак не ожидал. Вечером того же дня Петр подошел к нему сам. Илья сидел, привалясь спиной к мешкам с поклажей, и пытался согреть руки дыханием. Петр остановился рядом, посмотрел сверху вниз, потом вдруг присел на корточки, словно к дикому животному пытался приблизиться. — Дай руку, — сказал он. Илья настороженно посмотрел на него, но руку протянул. Опасно было бы перечить. Петр взял его ладонь, повернул, разглядывая пальцы. — Холодные, — констатировал он. — Замерз? — Нормально, — буркнул Илья, хотя зубы у него уже выбивали дробь. Петр хмыкнул, отпустил руку, но не ушел. Вместо этого он достал из-за пояса нож — тот самый, которым пугал днем, — и протянул Илье рукоятью вперед. — Держи. Илья уставился на нож, потом на Петра, потом снова на нож. — Ты чего? — спросил он подозрительно. — Держи, говорю. Подержи. Оцени. Илья взял нож неуверенно, будто тот мог укусить. И сразу понял, что никогда в руках не держал ничего подобного. Дома у батюшки было оружие — мечи, сабли, кинжалы в ножнах с каменьями. Но это было парадное, для красоты, для того чтобы перед гостями похвастаться. А этот нож был другим. Он был живым. Лезвие чуть изгибалось, переходя в острую гарду, рукоять обмотана темной кожей, удобно лежит в ладони. Баланс — Илья даже не знал такого слова, но сразу почувствовал: нож сам ложится в руку, будто ждал этого всю жизнь. — Хороший, — выдохнул он невольно. Петр кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Булат, — сказал он. — Дамасская сталь. Три года за ним охотился, пока один мастер в Дербенте не согласился сделать. Он меня невзлюбил сначала — русский, говорит, крещеный, не по нашей вере. А потом я ему лошадь привел. Белую, как первый снег. Он лошадей любил. И меня зауважал. Сделал нож. Петр говорил это и смотрел не на нож — на Илью. Смотрел, как тот держит оружие, как поворачивает, как пробует пальцем остроту. — Острый, — сказал Илья, чуть царапнув подушечку. — Даже кровь пошла. — Дурак, — беззлобно сказал Петр и забрал нож. — По острию пальцем не проводят. Только по плоскости. Не учили? — Не учили, — признался Илья. — Я больше по... ну, по хозяйству. — По хозяйству, — усмехнулся Петр. — По тыквам, значит. Илья вспыхнул, хотел огрызнуться, но Петр уже ушел. Илью это все порядком теряло в пространстве, а оттого и раздражало. Петр через минуту вернулся с куском войлока и флягой. — На, — сказал он, протягивая флягу. — Выпей. Согреешься. Илья глотнул и чуть не задохнулся — во фляге оказался какой-то терпкий горячительный напиток, пахнущий травами и степью. — Что это? — Кумыс, — ответил Петр. — Только старый, перебродивший. Наши воины пьют, когда холодно. Ты пей, не бойся. Не отравлю. Илья сделал еще глоток, потом еще. Тепло разлилось по животу, по ногам, по рукам. Он зевнул и вдруг почувствовал, что глаза слипаются. — Спать хочешь? — спросил Петр. — Спи. Завтра трудный день. — Почему трудный? — спросил Илья, уже засыпая. — Потому что я тебя учить буду, — ответил Петр, и в голосе его снова мелькнуло что-то неуловимое. — Нож в руках держать. А то с твоим обращением ты сам себя порежешь, не дожидаясь врагов. Илья хотел что-то ответить, но сон свалил его раньше, чем он успел открыть рот. А Петр еще долго сидел рядом, глядя на спящего, и думал о том, что в этом парне есть что-то... такое. Что-то, что заставляет его, Петра, делать странные вещи — дарить нож, поить кумысом, сидеть и смотреть на его сон, будто охраняя? А от кого охранять? От себя самого? Он оборвал себя на полпути. Не время. Не место. И вообще — не его это. Но уходить не спешил. Илья его боялся. На третий день дороги случился эпизод, который Илья запомнил надолго. Отряд наткнулся на небольшой табун диких лошадей — штук десять, косяк молодняка без жеребца. Ордынцы оживились, зашумели, начали доставать луки, но Петр приказал остановиться и спешиться. Сам лук доставать не торопился. Он стоял и смотрел на лошадей так, как Илья никогда не видел — с каким-то странным выражением, похожим на... нежность? Илья уставился на его профиль и приоткрытые губы, будто в немом восхищении. Ресницы подрагивали. — Красивые, — сказал Петр тихо, будто сам себе. — Вон тот, гнедой, видишь? У него ноги как струны. И глаз умный. Такой если объездить — цены не будет. — Так объезди, — буркнул Илья. — Чего стрелять-то? Петр покосился на него. — Объезжать надо долго. Кормить надо. А у нас приказ — быстро вернуться. И люди голодные. Мясо нужно сейчас. — Жалко, — сказал Илья и сам удивился, что сказал. Петр посмотрел на него долгим взглядом. — Тебе жалко? — переспросил он. — Ты же городской. Вы там лошадей только в упряжке видите. — Ну... — Илья замялся. — Красивый же. Живой. Петр молчал. Потом вдруг резко свистнул — так, что Илья вздрогнул. Табун шарахнулся, но один жеребчик, тот самый гнедой, замер и повернул голову на звук. — Смотри, — сказал Петр. — Умный. На звук пошел. Обычно дикие сразу бегут, а этот задумался. Он шагнул вперед, медленно, плавно, будто сам был частью степи. Илья завороженно смотрел, как Петр движется — никакой спешки, никакой суеты, только абсолютное спокойствие и уверенность. Руки у него были опущены, ладони раскрыты — он показывал, что в них нет оружия. Красивые руки. Пальцы тонкие, вены выступающие. Жеребчик смотрел на него. Не убегал. Смотрел. Петр сделал еще шаг. Еще. Потом остановился, замер, давая лошади время привыкнуть. Так они стояли долго — минуту, две, пять. Ордынцы за спиной притихли, даже кони перестали всхрапывать. — Иди сюда, — позвал Петр тихо, почти шепотом. — Иди, красавец. Не бойся. И жеребчик пошел. Он сделал несколько неуверенных шагов, остановился, прядая ушами, потом снова двинулся — прямо к Петру. Подошел, ткнулся мордой в протянутую ладонь, фыркнул. Петр погладил его по шее, по холке, почесал за ухом. Лошадь довольно зажмурилась. — Видишь, — сказал Петр, оборачиваясь к Илье. — Если уметь — можно и без стрел. Можно договориться. — Так договорился, — сказал Илья. — Чего ж теперь? Стрелять все равно будешь? Петр посмотрел на него, потом на лошадь. Помолчал. Потом хлопнул жеребчика по крупу и отошел. — Живи, — сказал он. — Беги. Лошадь постояла, глядя на него умными глазами, потом развернулась и ускакала к табуну. Ордынцы загомонили — недовольно, удивленно. Кто-то крикнул Петру что-то по-татарски, явно ругательное, но тот коротко пресек их, и все замолчали. Илья подумал, что на их месте он бы тоже заткнулся. — Мясо где? — спросил Илья, когда Петр подошел. — Найдем другое, — ответил тот. — Этого я не трону. — Почему? Петр долго молчал, глядя вслед уходящему табуну. Потом ответил, не оборачиваясь: — Потому что он ко мне пришел. Доверился. Я таких не убиваю. Ни лошадей, ни... никого. Илья почему-то покраснел. Сам не зная почему. — Ты меня не бойся. Я тебя не трону, если слушаться будешь. Вечером, когда отряд разбил лагерь, Петр подсел к нему с ножом и точильным камнем. — Смотри, — сказал он. — Учись. Илья смотрел, как пальцы Петра скользят по лезвию, как камень снимает невидимую глазу стружку, как металл начинает поблескивать в свете костра. Петр двигался медленно, сосредоточенно, будто молился на это самое острие. — Ты любишь это, да? — спросил Илья. — Ножи? — Люблю, — кивнул Петр. — Оружие — оно честное. С ним как с лошадью: если ты хороший хозяин, оно тебя слушается. Если плохой — убьет. — Убьет? Нож сам по себе не убьет. — Еще как убьет. Затупится в нужный момент, сломается, выскользнет. Оно чувствует. Сталь — она живая. Илья хмыкнул, но спорить не стал. Своя у него какая-то философия про ножи, про клинки. Илья бы смог понять, если бы захотел, наверное. Слишком хорошо помнил, как нож сам лег в ладонь, будто ждал. И как Петр смотрел на него в тот момент. — А меня бы ты убил? — спросил он вдруг, поежившись. — Если б я побежал? Петр поднял глаза от ножа. Взгляд у него был тяжелый, но в глубине мелькнуло что-то... Илья не разобрал, что. Петра тяжело было понимать, да и зачем оно надо? Ради безопасности? — Не знаю, — ответил Петр честно. — Раньше — да, убил бы. А сейчас-то что? Илья отвернулся, пряча непонятную улыбку. А Петр снова уставился в нож, но мысли его были далеко. На четвертый день показались первые юрты. Илья ожидал чего-то страшного: Вавилона, содома, гор трупов и рек крови. А увидел просто большое становище — сотни две юрт, разбросанных по степи, дымок над ними, дети, бегающие между лошадьми, женщины, развешивающие войлок. — Приехали, — сказал Петр, останавливая коня. — Слезай. Илья сполз с лошади и чуть не упал — ноги не держали после четырех дней в седле. Петр поймал его за плечо, удержал. Задержал руку на мгновение дольше, чем нужно было. Помогал восстановить равновесие. — Держись, боярский сын, — сказал он почти участливо. — Сейчас к себе тебя отведу. Будешь жить пока в моей юрте. — В юрте? — глупо переспросил Илья. — А ты думал, в хоромы тебя поселят? — усмехнулся Петр. — Здесь тебе не Рязань. Здесь степь. Здесь моя юрта — моя крепость. Пошли. Илья пошел, спотыкаясь, глядя по сторонам круглыми глазами. На него смотрели — равнодушно, любопытно, враждебно. Дети тыкали пальцами, женщины перешептывались, мужчины оценивающе оглядывали — сколько дадут, если продать? Илья чувствовал себя товаром, а не человеком. Таковым он и был тут. — Не бойся, — бросил Петр, заметив его взгляд. — Не коснутся тебя. Ты мой — значит, под моей защитой. А меня здесь боятся. — Боятся? — переспросил Илья. — Тебя? Петр остановился и посмотрел на него. — А ты не боишься? Илья вспомнил нож у горла, холодные глаза, спокойную улыбку. Вспомнил, как пал жеребчик, которого все-таки убили — другого, не того гнедого. Вспомнил, как съел конину, преступив через «грех». Петра можно было бояться. Его нужно было бояться. Не мог человек безопасный приставлять к чужой глотке идеально наточенное острие и убивать хвостатых, даже питания ради. — Боюсь, — честно сказал он. Петр кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Это хорошо, — сказал он. — Страх — он полезный. Глупые его не чувствуют — и умирают молодыми. Умные боятся правильно. Будешь бояться правильно — может, и выживешь. Он откинул войлочный полог своей юрты и жестом пригласил Илью внутрь. — Заходи. Жить теперь тут будешь. Пока батюшка твой не спохватится. Смелее. Илья переступил порог и огляделся. Внутри было чисто, пахло шерстью, дымом и еще чем-то незнакомым — может, степными травами. На полу лежали кошмы, в центре — очаг, у стен — сундуки, свернутые одеяла, оружие на подставках. Отдельно, на войлоке, лежали ножи — штук пять, разного размера. Илья невольно засмотрелся. — Нравится? — спросил Петр из-за спины. Илья почувствовал его дыхание на своей макушке. — Красиво, — сказал Илья. — Можно посмотреть? — Посмотри. Илья подошел, опустился на колени, взял в руки один нож — самый маленький, с костяной рукоятью. Потом другой, побольше. Третий, с изогнутым лезвием. Он вертел их в руках, пробовал пальцем остроту — теперь уже правильно, по плоскости, — и на лице его было такое сосредоточенное выражение, что Петр засмотрелся. — Ты как ребенок, — сказал он невольно. Илья поднял голову, улыбнулся — открыто, легко. — А у меня дома такого не было. У батюшки оружие — для красоты, в ножнах с каменьями. А это... живое. Как ты говорил. Петр подошел ближе, сел рядом на корточки. — Хочешь, научу? — спросил он. — Обращаться, точить, метать? — Научи, — выдохнул Илья. Их взгляды встретились. Илья отвел глаза первым, но Петр успел заметить в них что-то такое, отчего у него самого внутри что-то дрогнуло. Доверие. Глупый, глупый малый. — Хорошо, — сказал Петр, поднимаясь. — Завтра начнем. А сейчас спи. Он указал на груду одеял в углу. Илья послушно перебрался туда, закутался и почти сразу заснул — сказались четыре дня дороги и переживаний. Петр еще долго сидел у очага, глядя на спящего и думая о том, что впутывается во что-то странное. Во что-то, чему нет названия ни по-русски, ни по-татарски. Во что-то, о чем лучше не думать вообще. Но думал. Прошел месяц. Илья не умер, не сбежал и даже, кажется, начал привыкать, хоть и пытался что-то сделать вопреки. Жизнь в становище оказалась не такой страшной, как он представлял. Да, кормили скудно, но регулярно. Да, работы никто не заставлял делать — но Петр сказал: «Кто не работает, тот не ест», и Илья потихоньку втянулся, выбора-то не было. Сначала просто помогал женщинам таскать хворост для костра. Потом его поставили чистить лошадей — и он вдруг понял, что это даже приятно, возиться с теплыми животными, разговаривать с ними, скрести их бока деревянной скребницей. Петр, проходя мимо, останавливался и смотрел. Подолгу. Илья чувствовал этот взгляд спиной, но не оборачивался — боялся, что спугнет. Потом Петр позвал его на охоту — мелкую, на зайцев, — и Илья впервые сам натянул лук. Дрожало всё внутри страшно, что он становится тем, кого презирал. Зайцев жалко. Руки у него тряслись, стрела ушла в молоко, и ордынцы, бывшие рядом, откровенно ржали. Но Петр не смеялся, кидал на них суровые взгляды. Он подошел, встал сзади — так близко, что Илья чувствовал тепло его тела, — и взял его за руки. Илья заметил, насколько ладони Петра больше. — Лук — это не палка, — сказал он, и голос его звучал прямо над ухом. — Лук — это продолжение тебя. Ты должен чувствовать тетиву, как свой палец. Должен знать, когда отпустить. Понял? Илья не понял, но кивнул. Потому что думать в тот момент он мог только о том, как близко Петр стоит и как его пальцы лежат поверх Ильиных — спокойные как всегда, а ещё теплые. — Дыши, — сказал Петр. — Не замирай. Выдохни и отпускай. Илья собрался с силами, а потом выдохнул и отпустил. Стрела ушла куда-то в сторону. Илья вмиг сжался. Страшно. Сердце заколотилось. Но Петр не рассердился. — Хорошо, — сказал он. — В следующий раз попадешь. Он отошел, и Илья выдохнул — на этот раз с облегчением. И сожалением. Через три недели он подстрелил своего первого зайца. Не с первого раза, не со второго — с десятого, наверное. Заяц был маленький, тощий, осенний, и Илья, глядя на него, чувствовал почему-то гордость пополам с жалостью. Петр похлопал его по плечу. — Молодец, — сказал он. — Теперь ты охотник. Хоть и паршивый пока. Илья улыбнулся. И поймал себя на том, что улыбается Петру, а не своей удаче. По вечерам они сидели у костра. Петр рассказывал про степь, про хана, про то, как он сам попал к монголам мальчишкой — из половцев, крестили его русские, а потом взяли в плен свои же, степняки, и пришлось выбирать: смерть или служба. — Я выбрал службу, — говорил он спокойно, помешивая угли. — И не жалею. Здесь моя жизнь. Здесь моя семья. А те русские, что меня крестили... они далеко. И Бог их далеко. А здесь — степь. Она близко. Илья слушал и думал о своем. О Рязани, о батюшке, о невесте, которую ему сватали — богатой, красивой, но совершенно чужой. О том, что дома он был просто «сын боярский», мальчик на побегушках, которому все прощали, потому что батюшка заплатит. А здесь... здесь он был просто Илья. Тот, кто чистит лошадей, таскает хворост и учится стрелять из лука. И тот, на кого Петр иногда смотрит так, что хочется провалиться сквозь землю. Или наоборот — подойти поближе. Однажды, когда они сидели у костра, Илья спросил: — Петь, — начал Илья и тут же замер, боясь, что сокращение тому далеким от сердца окажется, но Петр на него даже взгляд не поднял. — А ты домой не хочешь? Ну, туда, откуда родом? Петр долго молчал. Потом усмехнулся в темноту. — Там, откуда я родом, уже никого нет, — сказал он. — Мой род убили, когда я маленький был. Меня русские подобрали, вырастили, а потом я в Орду попал. Дом... дом там, где ты нужен. А я здесь нужен. Хану нужен, людям моим нужен. Он помолчал и добавил тише, почти неслышно: — И тебе, наверное, нужен. Иначе б ты уже собакам пошел на корм. Тебя бы тут живым не оставили. Поэтому нужен. Ты ведь жить хочешь. Илья хмыкнул, но спорить не стал. А про себя подумал, что да, нужен. Непонятно зачем, но ещё нужен зачем-то помимо выживания. С Петром спокойно. Он будто перекладывал на других свое спокойствие и заставлял почти засыпать рядом. Странно это всё было. Что Илье было так хорошо с тем, у кого в руках его жизнь. Однажды, когда Илья возился с лошадьми, к нему подошел Петр. В руках у него был сверток. — На, — сказал он, бросая сверток Илье. — Примерь. Замерзнешь в своем зипуне, а у нас зима скоро. Илья развернул — внутри оказался добротный тулуп из овчины, теплый, почти новый. — Это... мне? — удивился он. — Тебе, — кивнул Петр. — Носи. Ты теперь мой человек, видимо. Мои люди должны быть одеты. Илья надел тулуп, повернулся, поймал взгляд Петра — и замер. Петр смотрел на него так, что у Ильи перехватило дыхание. Так смотрят на что-то очень дорогое. На что-то, что не хотят потерять. — Спасибо, Петр, — сказал Илья тихо. Петр кивнул и быстро отвернулся. — Идем, — бросил он через плечо. — Сегодня буду учить тебя нож метать. Илья пошел следом, чувствуя, как под тулупом бешено колотится сердце. Они вышли в степь, подальше от становища. Петр воткнул в землю шест с намотанной на него старой кошмой — мишень. Достал нож, показал, как держать, как замахиваться, как отпускать. — Смотри, — сказал он. И метнул. Нож вонзился в самую середину кошмы, войлок жалобно хрустнул. Илья приоткрыл рот. — Теперь ты. Илья взял нож, встал, прицелился. Кинул. Нож пролетел мимо и воткнулся в землю в двух шагах от шеста. — Плохо, — сказал Петр. — Еще. Илья кидал снова и снова. Рука уставала, нож летел куда угодно, только не в цель. Петр ходил вокруг, поправлял, показывал, ругался — но не зло, а как-то... ласково, что ли. — Да не рукой кидай, — сказал он в какой-то момент, подходя сзади. — Всем телом кидай. Вот так. И снова встал за спиной, взял за плечи, развернул. Илья замер, чувствуя, как жар от прикосновения Петра разливается по всему телу. — Расслабься, — шепнул Петр ему на ухо. — Ты как тетива натянутая. Расслабься, и тогда сила сама пойдет. Нихрена это не помогало. Илья попытался расслабиться. Не получалось. Потому что рядом был Петр, и от него пахло степью, лошадьми и дымом, и руки у него были теплые, даже сквозь тулуп чувствовалось. — Не могу, — выдохнул Илья. Петр замер. Отпустил плечи. Отошел на шаг, словно обжегся. — Отдыхай, — сказал он хрипловато. — Завтра продолжим. И ушел, не оглядываясь. А Илья остался стоять в степи, глядя ему вслед, и думал о том, что пропал. Совсем пропал. В тот вечер они долго сидели у костра молча. Петр точил один из своих ножей — движение за движением, камень по металлу, шипение. Илья смотрел сначала на огонь, а потом на монотонные движения его рук. — Петь, — сказал он наконец. — М? — А что будет, когда батюшка выкуп пришлет? Петр замер. Нож застыл в руке. — Отпущу, — сказал он после паузы. — Ты же заложник. Такой уговор. — А если... — Илья запнулся. — Если не пришлет? Петр поднял на него глаза. В свете костра они наконец были зелеными, а не черными. Илья засмотрелся, но тут же отвел взгляд. Неловко. — Тогда останешься, — сказал он просто. — Будешь здесь жить. Моим человеком будешь. — Твоим человеком, — повторил Илья, пробуя слова на вкус. — Да. Моим. Илья кивнул и снова уставился в огонь. А Петр смотрел на него и не мог отвести взгляд. На то, как играют тени на лице, как блестят глаза, как губы чуть приоткрыты. — Научи меня еще, — попросил Илья вдруг. — Нож метать. Завтра. — Научу, — пообещал Петр. Утром следующего дня в становище прискакал гонец. Петр вышел из юрты, принял свернутый в трубку лист бересты, прочитал. Лицо его стало непроницаемым. — Что там? — спросил Илья, тоже выбравшись наружу. Петр посмотрел на него долгим взглядом. — Батюшка твой объявился, — сказал он. — Соболя везет. Золото. Через три дня будет тут. Илья замер. Сердце упало куда-то вниз. — А... а потом? — спросил он тихо. — Потом домой поедешь, — ответил Петр. И добавил, помолчав: — Ты же хотел. Илья хотел сказать: «Нет, не хотел. Не хочу». Но не сказал. Только посмотрел на Петра — и тот отвел глаза. Илья правда не хотел. С Петром лучше. Он — свобода. — Идем, — бросил Петр. — В последний раз поучишься. Они снова вышли в степь. Петр воткнул шест, достал нож. Илья взял его, прицелился, кинул. Нож вонзился почти в центр мишени. — Хорошо, — сказал Петр. — Еще. Илья кидал снова и снова. Попадал почти каждый раз. Петр стоял рядом, смотрел, и на лице его было написано что-то такое, от чего у Ильи щемило в груди. — Получается, — сказал Петр, когда ножи кончились и Илья пошел собирать их. — Научился. Илья вернулся, протянул ему ножи. Соприкоснулись пальцами. — Ты научил, — сказал он. Они стояли близко. Очень близко. Ветер трепал полы одежды, солнце светило в глаза, и весь мир куда-то исчез. — Петь, — сказал Илья. — Что? — Я... Он не договорил. Потому что Петр вдруг шагнул вперед, взял его за подбородок, повернул к свету и посмотрел в глаза так, что Илья забыл, как дышать. — Молчи, — сказал Петр тихо. — Ничего не говори. Петр смотрел внимательно-внимательно и прямо в глаза, будто рассматривал каждый их миллиметр. Голубые и абсолютно бездонные. Он сам не дышал, боялся спугнуть. И отпустил. — Идем в становище. Завтра батюшка приедет. Надо тебя в порядок привести. Они пошли назад и всю дорогу молчали. Боярин Малинин приехал на пятый день — богато одетый, с огромной свитой, с возами, полными мехов и серебра. Увидев сына живым и здоровым, он сперва кинулся обниматься, а потом принялся торговаться с Петром. — Пять сороков соболей, — говорил боярин. — И три пуда серебра. По рукам? — По рукам, — кивнул Петр. Они ударили по рукам. Свита засуетилась, разгружая возы. Илья стоял в стороне и смотрел на Петра. — Сын, — позвал боярин. — Собирайся. Едем. Илья медленно подошел к Петру. — Прощай, — сказал он. Петр кивнул. — Живи, боярский сын. Илья шагнул к нему, протянул руку. Петр пожал ее — и задержал в своей чуть дольше, чем позволяли приличия. — Я не забуду, — сказал Илья тихо, одними губами. — Иди, — ответил Петр. — Иди. Илья пошел к лошади, вскочил в седло, оглянулся. Петр стоял у своей юрты и смотрел вслед. В руках у него был нож — тот самый, дамасский, булатный. Он крутил его в пальцах, и солнце играло на лезвии. — Трогай! — скомандовал боярин. Обоз двинулся. Илья оглядывался, пока становище не скрылось за горизонтом. А Петр еще долго стоял, глядя в ту сторону, куда уехал обоз. Потом зашел в юрту, достал из сундука небольшую вещицу, завернутую в кожу. Развернул — там лежал нож. Тот самый маленький, с костяной рукоятью, который Илья вертел в первый день. — Дурак, — сказал Петр вслух. — Забыл. Но в голосе его не было обиды. Было что-то другое. Что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Он спрятал нож обратно в сундук и вышел в степь — к лошадям. Интересно получилось.