О святой любви и лютой ненависти

      Последнее лето выдалось особенно насыщенным. Ему подобное было в моей жизни последний раз лет шесть назад, а может и семь.       Когда я был еще совсем ребенком, мы с Богданом (учась в классе втором или третьем) очень часто гуляли. Практически каждый день. Вот то лето однозначно было самым лучшим в моей жизни.       Чего только стоит первая наша прогулка, которую я до сих пор хорошо помню. Мы тогда нашли какую-то странную деревяшку рядом со дворами, которую Богдан таскал всю прогулку с собой и называл ее монтировкой. Только через несколько лет, вспомнив это снова, я понял, что это была задняя ножка от стула. А ведь тогда и не пытался угадать.       В тот день мы еще решили через забор пролезть в детский садик, воспользовавшись нашими маленькими головешками, которые между некоторых прутьев еще помещались. Это был выходной, садик не работал. И мы считали этот подвиг достаточно отважным. И также быстро и отважно мы оттуда слиняли, не пробыв на территории и пяти минут (не стоит врать, что мы испугались возможного взора охранника, которого, к слову, мы даже у главного входа не увидели, а именно там он и находился чаще всего. Значит, он, вполне вероятно, обходил здание). Когда я бежал к тем прутьям, через которые мы сюда пролезли, я упал и разодрал коленку. Как я оправдывался перед мамой – до сих пор стыдно.       Уж не знаю, как другие дети, которые проводили много времени на улице, а мы еще на мусорках любили лазить. Много там всякого интересного найти можно было. Больше всего мы любили брать оттуда стеклянные бутылки и разбивать их об асфальт. Естественно понимать любому взрослому человеку, что такие как мы никогда за собой осколки не убирали. Но и били мы их, слава Богу, не в руках, а кидали подальше и смотрели на зрелище. На моей памяти, я ни разу даже не порезался, хоть и боялся этого.       Самое яркое воспоминание из того периода моей жизни – подобранный нами диван и лагерь вокруг него. Во дворе соседнего дома мы нашли красный старый диван, от которого остались лишь сиденье да спинка. Этот огрызок можно было сложить вдвое, словно закрыть книгу, а раскрытая спинка стояла под углом градусов сто.       Нам эта находка показалась вполне привлекательной, и мы потащили его через весь двор. Подходили к нему вдвоем с одной стороны и переворачивали на другую. Диван с грохотом падал на землю и поднимал вокруг себя облако коричневой пыли. Так мы и тащили его через весь проклятый двор, минуя бабушек в беседке, которые с оптимизмом и без какого-либо скепсиса отнеслись к нашему увлечению. Нам было неловко из-за создаваемого шума, но никто не возражал. Я даже думал, что кто-то может кричать с окон – к примеру, другие бабушки, более злые, – но этого не произошло.       Никто нам и слова злого не говорил до тех пор, пока мы не дошли до узенькой проезжей части между торцов двух домов, где по ширине помещалась только одна машина. Мы еще не успели миновать торец дома, со двора которого тащили диван, как к нам подошли какие-то пацанята и стали утверждать, что это их диван, и вообще они его нашли первыми. Но диван небрежно лежал чуть ли не на проезжей части, когда мы его нашли. Тогда я не придал этому значения, но сейчас, осознавая это, я еще больше убедился в том, что это был не их диван, ибо даже если они его на время оставили, они не могли оставить его НА ТОМ месте, где он изначально и валялся.       Эта нелогичность тогда не имела совершенно никакого значения, ибо жалкая попытка отнять у нас сокровище и так не увенчалась успехом. Ребята были на пару лет младше нас – возможно дошкольники, – и не стали с нами долго церемониться, осознавая наше превосходство. Тогда я бы может быть и полез в драку за тот диван, если бы потребовалось. Но все обошлось. И слава Богу, ибо драться я не любил никогда.       Конечной точкой для седалища был небольшой пустырь напротив парковки, которая находилась прямо под подъездом хрущевки, в которой жил Богдан. Весь путь занял несколько часов. Сейчас мы бы с легкостью утащили этот диван на горбу минут за двадцать, а то и меньше. И без особого шума.       В течение пары дней мы организовали там импровизированный лагерь: натаскали более-менее чистых коробок с мусорки (не помню уж зачем) и спрятали их в кусты. На небольшом металлическом столбе сделали импровизированный кран, прикрутив к нему бутылку с водой вниз горлом.       Все наши следующие прогулки вертелись вокруг обустройства этого лагеря. Мы даже яму начали там копать, тоже не помню для чего. Скорее всего от простого безделья. Помню, как, сидя на диване, ели домашнюю пиццу, которую испекла мама Богдана. Гладили какую-то увязавшуюся за нами дворняжку там же (в тот же день с нами был какой-то пацан на несколько лет старше нас, с которым мы в тот день и познакомились. Но после того дня мы его никогда больше не видели. Хоть и спросили, где он живет, а жил он на первом этаже в подъезде Богдана, нам никто не открывал ту дверь, когда мы стучались). Сорванные с дерева яблоки жарили на костре в песочнице (которая находилась метрах в десяти от лагеря).       И все эти атмосферные и теплые моменты длились до тех пор, пока диван, который являлся сердцем нашего пристанища, с него попросту не пропал. ЖЭК'овцы взяли этот кусок отходов и оттащили к ближайшим мусорным контейнерам.       Но для нас он был вовсе не мусором. Он уже почти стал вторым домом (напомню – гуляли мы очень часто, практически каждый день, практически с самого утра и до часа, когда солнце освещает уже не нашу сторону земли, а встречает американцев). Поэтому мы вернули его на место, грохоча им прямо у людей под окнами (а меня шум волновал в этот раз больше, ибо диван мы волокли прямо под балконом квартиры Богдана).       Но в этот раз диван простоял еще меньше. На следующий день мы его снова не нашли. Ни на ближайшей мусорке, ни на той, что находилась чуть поодаль, рядом с другими дворами. Вообще нигде. Нам было невероятно грустно. По прошествии определенного количества времени (сколько – не помню, но возможно прошло пару лет) мы снова нашли подобный диван на мусорке. Но в этот раз нам было это уже не интересно. Да и этот диван был не в таком хорошем состоянии, как прошлый. Вполне возможно, его уже могли заселить какие-нибудь жучки, опередив нас.       Примерно так и прошло мое самое лучшее лето. И лучшее оно не из-за приключений, которые мы в те дни искали, а из-за человека, с которым я их искал. И по сей день мне нет никого ближе Богдана среди друзей. Да и осталось их не особо много.       Спустя несколько лет мы решили хотя бы как-то приблизиться к тому лету по времени, проведенному вместе. Но нам уже наскучило шастанье по дворам, надоели и мусорки с подвалами. И мы оседлали наши велосипеды.       У Богдана был внушительный такой фэтбайк; а у меня обычный горный. И мы бесцельно колесили по улицам, меж дворов, по разным тропинкам; там, где было меньше машин, выезжали на дорогу; периодически останавливались и разговаривали о своем.       Со временем катание по району нам наскучило, и мы стали ездить в те места города, которые были нами не столь изучены. Медленно катаясь меж чужих домов, мы всматривались в окрестности, думая, за что можно зацепиться и исследовать получше. Это было кратно интереснее прошлых заездов. Однажды мы даже нашли открытое бомбоубежище. Привязали снаружи велосипеды и зашли туда. Но долго мы там не находились и далеко не решились зайти. Также было когда-то с детским садиком. К тому же, по аналогии с последним, в этом бункере я очень неплохо приложился лбом о какую-то трубу, которую в темноте не заметил. Это точно был знак с небес. Небось и охранник сидит в одном из углов.       В общем, даже по первому прошедшему месяцу лета я с уверенностью могу его называть одним из лучших в моей жизни. Подобных, скорее всего, не будет уже никогда. Если следующее для меня вообще настанет.