Зайчик. Переосмысление

Холодильник задребезжал, потом глухо вырубился. — Ай! — вскрикнула Катя, отшатнувшись и прижавшись к Антону. — Твою же… — выдавил Рома. Он чиркнул зажигалкой, но лишь плевалась россыпью искр, оставляя на его пальцах запах металла. Тьма хлынула из всех углов и закутков, поглотив детей целиком. Дождь забарабанил ещё громче, ударяя по крыше и подоконникам. Оля заморгала, крепко цепляясь за перила, а дыхание её стало частым и прерывистым. — Слышите!? — внезапно выдохнул Рома, подняв палец вверх. Снаружи раздались шаги. Тихие, но тяжёлые. Трое. Они подошли к крыльцу, и каждый шаг сопровождался хрустом грязи под ботинками. — Всё, вырубил? — прозвучал низкий, спокойный голос. — Ага, — раздался ответ, едва слышимый сквозь дождь. — Отлично. Пусть посидит в темноте, попотеет. Тишина мгновенно сжала их, и единственное, что слышалось, — это шум дождя и учащённое дыхание ребят. Раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь. — Казначей! — прозвучал грубый голос. — Открывай, братва приехала! Побазарить по-хорошему надо, по понятиям. Сердце заколотилось так, что стучало прямо в горле. — Слышь, урод! Мы знаем, что ты здесь. Вылазь, сука, или сами зайдём! — прозвучал злой, прокуренный голос другого бандита. Тишина. Они ждали ответа. Дети прижались к стене у лестницы, дышали ртом, тихо-тихо, каждое слово снаружи отчётливо пробиралось через тонкие доски. Оля стала дальше всех от двери и закрыла лицо ладонями. — Ладно, по-хорошему выходить не хочет, — вздохнул бандит. — Ты баллон взял? — Какой баллон? — недоумённо переспросил второй. — Со станнером, блядь! С болтом, на воздухе. Скотобойный. — А… ну, забыл, Михалыч. — Баклажан, ну ты еблан. Тебе вообще ничё доверить нельзя. Терь выбивай дверь как хочешь, хоть лбом. — Да щас сделаем. Фил, помогай. И началось. Удары. Сначала кулаками, потом ногами и плечами. Дверь тряслась — крест над ней покачивался, пока наконец не грохнулся к ногам Антона. С наличников сыпалась пыль. Каждый удар отдавался в стенах, в костях, заставляя стены дрожать. Дерево скрипело, доски гнулись, но держались — дверь хоть и старая, но с надёжным замком. — Что им надо? — дрожащим голосом спросил Рома. Антон не сразу ответил. Он застыл, уставившись на дверь, словно пытался прожечь её взглядом. Лицо исказилось в гримасе ужаса, губы едва шевельнулись. — Им нужен мой отец… — наконец выдавил он, почти шёпотом. — Открывай, крыса! За пацанов ответишь, подстилка ментовская! — кричал отморозок, тяжело вздыхая, голос рвался сквозь град ударов. Грохот не прекращался ни на минуту. Дверь чудом сдерживала каждый новый удар. — Дверь крепкая, сука… — харкнул хриплым голосом бандюган. — Ща вынесем, Михалыч! Ещё разок! — Хорош шуметь, идиоты! — удары прекратились так же внезапно, как и начались. — Надёжный замок вкрутил. Готовился, падла. Баклажан, ты канистры из багажника вытащил? — Не. — Так пиздуй за ними! Чё ты ждёшь? Шаги раздались, отдаляясь с каждой секундой, становясь всё тише. — Пусть они уйдут! Пусть они прекратят! — захныкала Оля, сжавшись в уголке, дрожа от страха. Вдруг вдалеке раздался вой сирены. Милиция. Свет от проблесковых маячков полоснул по окнам, на мгновение выхватывая из темноты кухню. Хлопнула дверца машины, затем — тяжёлое хлюпанье сапогов по грязи. — Оружие на землю! Милиция! — крикнул оперативник, голос гремел сквозь дождь. «Ура! Мы спасены!» — ликование Антона было мгновенным, но кратким. Из-за угла дома раздался выстрел из ружья. Мальчик не видел и не слышал выстрела напрямую, но ощутил это по внезапно оборвавшейся команде: кто-то из бандитов подстрелил милиционера, и тот рухнул. — Блядь… — выдавил один из отморозков. — Только жмуров нам ещё не хватало. Теперь точно по тихой не получится. — А мы никого не убивали, — почти спокойно, с едва уловимой усмешкой произнёс главный бандит. — Труп вместе с УАЗиком сожжём… а ментовские стволы себе заберём. Чего добру пропадать? Но сначала — наш клиент. Баклажан, ты принёс канистры? — Да. — Лей бензин по периметру — хата вспыхнет, как спичка. Раздалось шуршание канистр. Плеск. Запах бензина — резкий, тошнотворный — пробился через щели и пополз вверх, наполняя дом удушливым духом. Лили по крыльцу, по стенам, под окнами — щедро, не жалея. — Они нас сожгут! — завопила Катя, срываясь на крик. — Я хочу к маме! — зарыдала Оля, уткнувшись в грудь Антона. Мальчик дрожащей рукой провёл по её волосам, пытаясь успокоить, хотя сам едва держался. — Не бойся, Оль… Они нас не тронут, — прошептал он, скорее убеждая себя. — Ещё как тронут! — резко возразил Рома, оглядываясь по сторонам. — Всё, отходим. Спичку — и в ложбинку за сто метров. Через десять минут уже полыхнёт. Пусть думают — проводка загорелась, — усмехнулся главный. Щелчок спички. Короткий треск. Сначала едва уловимый, потом всё гуще — запах дыма начал проникать внутрь, смешиваясь с бензином. Тепло ударило в спину — огонь уже лизал доски крыльца, жадно цепляясь за стены. Дым и запах гари начали опалять лёгкие. — Гори-гори ясно, чтобы не погасло! — донёсся насмешливый хор голосов, удаляющийся в темноту. Где-то наверху что-то сухо надломилось и с грохотом рухнуло. — Скорее! — завопил Рома. — Крыша вот-вот обвалится! К своему удивлению, Антон действовал быстро, почти на автомате, будто в нём проснулся кто-то другой — холодный и решительный. Он натянул на всё ещё температурившую сестру верхнюю одежду, схватил топор и упавшее распятие, крепко сжал руку Оли. — За мной! — крикнул мальчик и пинком распахнул чёрный ход. Дети бежали так, как никогда раньше. Дорогу впереди озаряло жёлтое зарево — пламя уже охватило дом, вырываясь наружу. С треском и дребезгом из окон брызнули закопчённые стёкла. Оля еле перебирала ногами, спотыкаясь на каждом шагу, и Антону приходилось то и дело подхватывать её на руки — тогда её маленькие ботиночки беспомощно болтались в воздухе. Даже так Катя отставала сильнее всех, тяжело дыша и едва поспевая. Только Рома впереди мчался на всех парах, как Соник, будто не чувствуя усталости. Света становилось всё больше. Антон не оглядывался, но ясно представлял, как дом превращается в пылающее кострище, как огонь пожирает игрушки, кассеты с мультфильмами, мебель и одежду. Пламя ревело в унисон с ветром, а искры уносились в ночное небо. Внезапный порыв сорвал с головы Оли шапочку и унёс её в прожорливую темноту, но никто даже не попытался обернуться. Дети перепрыгивали через поваленные брёвна, трухлявые пеньки, цеплялись за корни. И вдруг нога Антона угодила между корней — резкая боль пронзила ступню. Он сделал ещё шаг, потом другой — боль пульсировала, отдаваясь в голову, пока он не выдернул ногу резким рывком. На коже тут же расползся кровоточащий порез. Но адреналин заглушал боль — он продолжал бежать. Ветер яростно хлестал по спинам беглецов, словно подгоняя их вперёд. — Бежим! Нельзя останавливаться, бежим! — орал во всю глотку Рома. Они мчались сквозь тайгу, почти не разбирая дороги. Лес вокруг был тёмный, тяжёлый, пропитанный сыростью. Дождь не прекращался ни на секунду — холодные струи били по лицу, стекали за ворот, пропитывали одежду насквозь. Под ногами чавкала размокшая земля, скользкая глина тянула вниз, не давая нормально оттолкнуться. Ветер рвал верхушки деревьев, гнал между стволами протяжный гул, от которого казалось, будто сам лес стонет. Ветки хлестали по лицу и рукам, оставляя царапины, цеплялись за одежду, тянули назад. В темноте почти ничего не было видно — вспышки огненного зарева позади растворялись вдали. Воздух был тяжёлый, насыщенный запахом мокрой хвои, земли и далёкого дыма. Где-то позади трещало и ревело пламя, и этот звук смешивался с шумом дождя, создавая глухой, давящий фон. Рома продолжал нестись впереди, как угорелый, временами исчезая между деревьями и снова появляясь, пока вдруг не исчез совсем — будто его проглотила сама земля. Антон резко остановился на краю, тяжело дыша. Оля с разбегу врезалась в него и тут же обхватила руками, а Катя, запыхавшись, наконец догнала их. — Антон, куда он пропал? — выдохнула она, пытаясь отдышаться. Перед ними зияла чёрная пасть оврага, опутанная толстыми, скользкими от влаги корнями деревьев. Из глубины тянуло холодом и сыростью. Внизу, среди грязи и камней, скорчился Рома — не заметив обрыва, он сорвался с крутого склона. — Ах ты ж, сука! Ах ты ж, падла! — кричал хулиган, впиваясь пальцами в мокрую землю. — Рома! Из оврага доносились стоны и тяжёлое дыхание. — Я сейчас! Оль, Кать, постойте здесь. Девочки нехотя отстранились, прижавшись друг к другу, а мальчик, отбросив топор в сторону, осторожно начал спускаться вниз, цепляясь за корни и скользя по глине. — Ой, бля… Да погоди ты, не дёргай, — стонал Рома, потирая и осторожно разминая запястье. — Не сломал? — Да не… ушиб вроде, — процедил он, поднимаясь на ноги и опираясь на стенку оврага. Парни попытались выбраться наверх, но ноги предательски скользили по мокрому склону, съезжая обратно. Глина осыпалась под руками. Наконец они нащупали толстый корень старого дерева и, цепляясь за него, словно по кривой лестнице, начали подниматься вверх, пока они, хрипя, не ступили на твёрдую землю. Дальше дети уже не бежали — плелись, едва переставляя ноги по размокшей земле. Дыхание сбивалось, в груди жгло, каждый шаг давался с усилием. Катя что-то отчаянно бормотала себе под нос, слова путались и тонули в шуме дождя, а Оля тихо причитала, всхлипывая, что хочет домой, к маме и папе. Ветки хлестали по лицам, спутав волосы и одежду. Корни и поваленные стволы под ногами грозили спотыканием, и ребята не раз падали, замаравшись в грязи с ног до головы, а глаза щипал холодный дождь. Тропинки превращались в узкие ручьи, смывая следы и оставляя вокруг глухую, сырую тьму. Наконец лес редел, деревья становились редкими и тонкими, и перед глазами открылась пустая, мокрая автомобильная дорога. — Что теперь? — глухо спросила Катя, сжимая руки в кулаки. — Блядь! — Ромка пнул воздух, а потом медленно опустился на сырую землю, снимая с себя промокшую кепку. — А жизнь ведь только начала налаживаться. В воздухе повисла гнетущая тишина, которую внезапно разорвала Оля: — Там машина! — крикнула девочка, указывая пальцем на два ярких огонька фар, пробивающихся сквозь дождь. Ребята обернулись и увидели свет, стремительно приближавшийся к ним. Сердца застучали быстрее. Автомобиль нёсся по мокрому асфальту, фары резали дождь, оставляя внизу длинные блестящие полосы. Дети выбежали на середину дороги и замахали руками. Водитель резко вдарил по тормозам, шины забрызгали грязью, а дверь машины с хлопком распахнулась. Антон всмотрелся — и сердце его сжалось от радости: за рулём был его отец. Мужчина сначала таращился ошалевшими глазами, потом, не выдержав, выбежал из машины, спотыкаясь, и побежал навстречу Антону и Оле. — Папа! Папочка! — закричала Оля, протягивая дрожащие от усталости руки к отцу. Мужчина опустился на колени, обхватив детей большими руками. Щетина колола кожу, но Антон чувствовал только тепло и защиту, как будто весь мир снова становился на свои места. — Простите меня, пожалуйста, простите! — сипло выдавил отец, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём на лице. — Я не должен был уходить… Боже мой, не должен был… — Дом сгорел. Они подожгли… — едва слышно произнёс Антон, стараясь сдержать голос. Отец только коротко кивнул, тяжело дыша, и перевёл взгляд на других детей, оценивая их состояние и усталость. — В машину! Живо! — крикнул он, хватая Олю. Оля первой забралась на заднее сиденье, едва удерживаясь на ногах, и сразу уснула. Следом за ней в салон скользнула Катя, напряжённо осматриваясь по сторонам, а потом — Антон. Рома занял переднее сиденье, всё ещё сжатый в напряжении. Отец не сразу сел за руль. Он зыркнул в сторону редеющего леса, сжав челюсти и злым движением сплюнул в грязь, закрывая следы. Потом быстрым движением замазал номера машины и, наконец, уселся за руль. Машина рычала, сцепление скрипело на мокром асфальте, и они медленно двинулись прочь, оставляя за собой дымящиеся остатки дома и пустую, дождливую дорогу. — Они подстерегли нас в лесу… эти сраные вурдалаки, которые хуже зверей, — глухо произнёс мужчина, глядя в окно. — Я до последнего хотел верить, что тот ублюдок нас не нашёл… но там были его дружки. Дождь за окном понемногу стихал, больше не лил стеной, а лишь редкими, тяжёлыми каплями бил по стеклу. Сквозь тучи пробивался бледный свет, и Антон на мгновение задумался — не рассвет ли начинает рдеть над чёрными вершинами сосен. Время будто сломалось, утратило привычный ход. Всё вокруг стало вязким, тягучим, словно каждая секунда растягивалась, теряя смысл. Казалось, даже капли дождя падают медленнее, чем должны. И только сейчас Антон заметил — в машине нет мамы. — Где мама?.. — тихо, почти шёпотом спросил он. Отец молча смотрел на дорогу, буравя её тяжёлым взглядом, сжимая руль так, что пальцы побелели. — Они нас на дороге перехватили… — глухо сказал отец. — Машину подставили. Она вышла… а я… не успел. Но сейчас главное — вы. Ты и Оля. В зеркале заднего вида вырисовывалась сонная мордашка сестры. — Тоша? — шёпотом произнесла сестра. — Да, Оленька? — Ты спас нас, братик. У тебя получилось… — девочка, тихо закашлявшись, зевнула и снова засопела, посасывая пальчик. — Всё обойдётся. Они нас не найдут. Больше никогда, — причитал отец, чуть сжав плечи, словно напрягаясь, чтобы удерживать детей в безопасности. — Я хочу уехать… куда угодно, — бормотала Катя. Резинка окончательно сползла, и коса расплесаль. Слипшиеся локоны падали на её лицо, скрывая эмоции. По правую сторону дороги догорал дом. Обуглившийся каркас проступил за рухнувшим фасадом, а крыша тлела. Хлопья серого пепла метались по ветру. «Всё кончено». Сгорело не только имущество и игрушки, не только рисунки — сгорела так называемая «новая жизнь» мальчика. Впереди не было видно ничего, кроме столбов деревьев, освещённых редкими фарами машины. Дом махал вслед столбом дыма, как прощальным алым платком. Антон смотрел в окно на своё отражение, пока машина неслась в неизвестность. Лес скрипел, шушукался, рассказывал о грехах, у которых длинные тени. Парень вытер чумазое лицо. Розовая линия обозначила горизонт, и Антон хотел верить, что скоро забрезжит рассвет. Ветер, холодный, но по-своему ласковый, проник в салон — это папа открыл окно, чтобы закурить сигарету. Ветер погладил водителя по скуле, заставил защипать глаза мальчугана на переднем сидении, юркнул между кресел, проверил, спит ли малютка, свернувшаяся клубочком. Волосы другой девочки, молчаливо глядящей перед собой, шевельнулись и разошлись, как лёгкий занавес. Катя нервно улыбнулась — её улыбка была похожа на вспоротую от ножа рану, свежую и болезненную. Антон сначала напрягся, испугавшись, что девочка сходит с ума, но мгновенно понял: глупо судить кого-то после того, что они пережили. Он сам выглядел не лучше — грязный, взъерошенный, измученный. В конце концов, эта девочка была единственной, кто подошёл, чтобы утешить его, не дав, как Роме, утонуть в отчаянии после пропажи Полины. Она, хоть и криво, пыталась дать её свет, что разлетелся осколками и исцарапал душу Антона, навсегда сгинув в той злополучной зиме. Юноша осторожно обнял Катю, чувствуя её дрожь, и в ответ она тоже крепко заключила его в объятия.