Зайчик. Переосмысление

Примерно в это же время в Москве: Ночь в бункере на 2-й Фрунзенской, дом 7, была тёплой, тяжёлой и пропитанной перегаром. Белые стены большого зала потемнели от табачного дыма и копоти, но чёрные плинтусы и чёрный крашеный пол чётко отсекали пространство, будто кто-то провёл жирной тушью по всему цокольному этажу. Узкие окна-бойницы почти под самым потолком пропускали лишь слабый жёлтый свет уличного фонаря. На полу в беспорядке лежали серые матрасы — прожжённые сигаретами, скомканные одеяла. Вдоль стен стояли самодельные деревянные лавки. На столе в центре, помимо светильника — батарея бутылок: «Русская» водка, мутный самогон в пластиковой таре из-под «Фанты» и бутылка чачи. Андрей сидел, привалившись спиной к стене, держа на коленях старую обшарпанную гитару. Пальцы, ещё не до конца отошедшие от армейских мозолей, уверенно перебирали струны. Вокруг него, обнявшись за плечи, сидели пятеро-шестеро товарищей по партии — молодые, уже изрядно пьяные, с красными от водки и самогонки глазами. Кто-то курил, стряхивая пепел прямо на чёрный пол, кто-то хлебал из гранёного стакана, закусывая чёрным хлебом с салом. — Так, парни, — окликнул Андрей, громко покашляв в кулак. — Ещё одну песню играю и всё. Я заебался эту гитару настраивать. Он ударил по струнам и начал низко, хрипло: — Меня призвали в летний тихий вечер, отправили служить на край земли… Накинули шинельку мне на плечи, большие дали очень сапоги… И вот уже пусты мои карманы, в желудке больше водка не бурлит. И вместо корефанов капитаны кричат со всех сторон: как хочешь, так живи. Голоса подхватили сразу — грубо, с пьяной яростью, раскачиваясь в унисон: — Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер… Пусть провожают, дембельским взглядом смотрят нам вслед… Давят на плечи погоны мои, ноги натёрли мне сапоги, и никуда мне от них не уйти… Песня гремела под низкими потолками. Красный флаг с чёрной «лимонкой» слегка колыхался над ними. Портрет улыбающегося Че Гевары смотрел со стены. На столе звякали бутылки, кто-то уже разлил очередную порцию чачи, кто-то ржал, выкрикивая слова вместе с Андреем. Андрей вёл дальше, уже чуть тише, с кривой усмешкой, но в глазах появилось что-то тяжёлое: — Не будут больше надо мной смеяться и пиздить по углам меня деды… Не буду по ночам я подрываться, а лучше посмотрю спокойно сны… И розовый закат, и тихий вечер вполне со мной согласны, так и знай: Никто мне не поможет, ни за что на свете я не вернусь сюда. Припев снова взорвался громче прежнего — уже почти криком: — Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер… Пусть провожают, дембельским взглядом смотрят нам вслед… Давят на плечи погоны, ноги натёрли мне сапоги, и никуда мне от них не уйти… Андрей на секунду замолчал, взял паузу, перебрал пару аккордов. Кто-то из ребят сунул ему в руку стакан с чачей. Он залпом выпил, крякнул и продолжил уже совсем другим, почти светлым, но всё ещё хриплым голосом: — Но вот уходят службы дни последние, и завтра зачитают нам приказ… И в этот вечер солнечный, весенний со службой разлучат, ребята, нас… Мы будем вспоминать в руке с бокалом про службы этой тягостные дни, И завтра старшина, уверен, скажет: теперь гражданский ты, как хочешь, так живи. Припев опять ударил по ушам, но теперь в нём уже звучала не злость, а предвкушение: — Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер… Пусть провожают, розовым взглядом смотрят нам вслед… Пусть все подруги ласки свои нам доверяют, нежной любви… Были солдаты — теперь мы деды… Кто-то из парней уже стоял, обняв соседа за шею, и орал припев вместе с Андреем. Гитара гремела, голоса срывались, но никто не останавливался. Андрей продолжал, уже почти смеясь сквозь хрип: — Нам больше не нужны кусков приказы, довольно погоняли, хватит с нас… Прощайте наши рваные матрасы, прощай, резиновый противогаз… Пусть автоматы носят молодые, нам надоел убийственный металл… Прощайте марш-броски и строевые, я всё это прошёл и испытал… Последний припев они уже пели все вместе, громко, нестройно, но с какой-то отчаянной, пьяной радостью: — Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер… Пусть провожают, розовым взглядом смотрят нам вслед… Пусть все подруги ласки свои нам доверяют, нежной любви… Были солдаты, теперь мы деды… Мы больше не деды, довольно, хватит, на родину домой пора давно… И в сердце навсегда в твоём остался тот магазин, в котором есть вино… Два года мы с тобой его не пили, так выпьем за тех, кто в сапогах… Дай бог, чтоб и они, как мы, служили, не дай бог попасть на горный Карабах… Андрей уже почти выкрикивал последние строки, пальцы жёстко били по струнам: — Пусть в твои окна смотрит беспечный дембельский вечер… Пусть провожают, розовым взглядом смотрят нам вслед… Пусть все подруги ласки свои нам доверяют, нежной любви… Были солдаты, теперь люди мы… были солдаты, теперь люди мы! Гитара дала последний аккорд и затихла. В зале на несколько секунд повисла тяжёлая, пропитанная дымом и перегаром тишина. А потом все разом заржали, закричали, начали стучать стаканами по столу. Андрей откинулся назад к стене, вытер пот со лба и криво улыбнулся. В груди всё ещё неприятно сжималось. Вдруг в коридоре послышались быстрые шаги. В большой зал вошёл дежурный — Вован по кличке «Телефон», худой парень с повязкой на рукаве и вечно сонными глазами. Он только что сидел в приёмной, где за столом лежали стопки свежей «Лимонки» и стоял чёрный стационарный аппарат. — Андрюха! — громко сказал он, перекрывая шум. — Тебе звонят. Из милиции. Очень срочно. Говорят, дело касается твоей матери. Смех и крики резко стихли. Парни замолчали, всё ещё обнимая друг друга за плечи, но уже разжимая хватку. Андрей поднял голову, не сразу врубаясь в смысл слов. В ушах ещё звенел припев про розовый дембельский вечер. — Чё? — хрипло переспросил он, ставя гитару на пол рядом с собой. — Какая, на хуй, милиция? — Отдел внутренних дел Пировского района Красноярского края, — чётко повторил дежурный. — Сказали: «Срочно позовите Смирнова Андрея Петровича, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения. Дело касается его матери. Очень срочно». — Блядь… — тихо выдохнул Андрей, вытирая ладонь о чёрные штаны. — Чё этим козлам от меня нужно? — буркнул он, с трудом поднимаясь с матраса. Ноги слегка заплетались от водки и самогонки. Он прошёл по чёрному полу в узкий коридор, где на столе стояла лампа и чёрный телефонный аппарат. Трубка лежала рядом на столе, снятая с рычага. Андрей взял её, поднёс к уху и тяжело выдохнул. — У аппарата. — Вы — Смирнов Андрей Петрович? — спросил голос с сильным сибирским акцентом, усталый и официальный. — Какие-то претензии, начальник? — пьяно усмехнулся Андрей, опираясь рукой о стену. На том конце линии на секунду повисла пауза, будто милиционер собирался с мыслями, потом голос продолжил ровно и жёстко: — Сегодня в своей квартире скончалась ваша мать, Лилия Павловна. Возможно, инфаркт. Мы на месте, протокол составлен. В квартире находилась ваша младшая сестра Екатерина, двенадцати лет, но она сразу после смерти матери убежала и пока не найдена. Вы — ближайший родственник. Нужно срочно приезжать: вопросы с телом, захоронением, розыском ребёнка и опекой. Когда сможете выехать в Красноярский край? Андрей замер. Пьяная усмешка медленно сползла с лица. В голове, ещё полной песни и водочного тепла, будто кто-то резко выключил свет. Он стоял в полутёмном коридоре бункера, прижимая трубку к уху, и смотрел на белую стену, где висел выцветший плакат с гранатой-«лимонкой». Где-то за спиной в большом зале тихо переговаривались парни, звякнула бутылка. — …Что? — наконец выдавил он хрипло, уже почти трезвым голосом. — Как скончалась? Вы… серьёзно? — А на кой чёрт мне ещё звонить в такое позднее время по-вашему? Смеха ради? Повторяю вопрос: вы когда сможете приехать? Андрей медленно опустился на стул. Трубка стала тяжёлой, как кирпич. Он смотрел на белую стену перед собой, и не мог выдавить ни слова. — …Катя одна была? — тихо спросил он. — Одна. Соседи услышали крики и вызвали нас. Андрей закрыл глаза. В голове крутилось только одно: «Катюха… маленькая моя стерва… куда ты побежала, дура?» Милиционер кашлянул в трубку: — Ну так что? Вы ответите на мой вопрос? Или там, в вашей тусовке, не принято отвечать на них? — Не раньше трёх суток, — парень медленно мотал головой. — Если билетов не будет — неделю точно. — Езжайте срочно — времени в обрез. Вы же не хотите, чтобы Катю забрали в детдом? — Хорошо, — пробурчал Андрей, бросив трубку телефона на рычажки. В голове шумело — то ли от чачи, то ли от слов милиционера. Тяжело вздыхая, он сунул руку в карман штанов, вытащил потрёпанный бумажник. Открыл — внутри лежали три смятые пятидесятирублёвки, пара десяток и мелочь. На билет до Красноярска — даже на самый дешёвый плацкарт — даже близко не хватало. — Блядь… денег кот наплакал, — тихо выругался он и встал. Вернулся в большой зал. Там уже было тише: кто-то закуривал, кто-то допивал остатки из стакана, травя похабные анекдоты. Когда парень вошёл в зал, все товарищи по партии уставились на него мутными и красными от водки глазами. Андрей молча подошёл к своему матрасу, присел на корточки возле старого чемодана и, отставив расстроенную гитару, начал собирать вещи. В нос ударил привычный запах ацетона и типографской краски. Сменное бельё, предметы гигиены, паспорт — всё одним махом летело в чемодан. — Меченый, ты куда собрался? — первым заговорил коренастый парень Серёга по кличке «Бритый», поднявшись с матраса. Андрей выпрямился, взяв чемодан в правую руку. Голос его был трезвым, но ещё хрипловатым: — Мать сегодня померла. Сказали, от инфаркта. А сестра моя, Катюха, из дома сбежала сразу после. Менты сказали — срочно приезжай, тело забирать, ребёнка искать, опеку оформлять. Иначе её в детдом загребут. В зале повисла тяжёлая тишина. Кто-то из присутствующих поставил бутылку мимо стола, отчего та упала, звякнув. Вован-«Телефон» присвистнул. — Пиздец… протянул Ринат, татарин, который громче всех подпевал песню, — Соболезную, брат. — Да ладно соболезновать, — буркнул Андрей, надевая пальто, — Мне бабки нужны. На билет до Красноярска. У меня в кармане — хуй да ни хуя. Скиньтесь, кто сколько может. Я же не на бухло прошу. Всё в дело. Парни переглянулись. Андрей воспринимался в их глазах как человек дела, который умеет держать слово — не каждый бы осмелился устроить граффити-рейд возле американского посольства и правительственных зданиях, а потому каждый решил оттянуть из своих карманов по возможности. Первым полез в карман Бритый. Вытащил три помятые сотенные, сунул Андрею: — Держи триста. На жрачку в дороге тоже возьми, не с голоду же ехать. Следом — Вован-«Телефон». Он протянул полтинник и ещё две сотни: — У меня самого с гулькин хрен осталось после вчерашнего, но на, бери. Ринат молча достал триста пятьдесят — почти всё, что у него было: — Бери. Сестру обязательно найди. А мать… ну, земля пухом. Кто-то из задних рядов кинул две сотни: — От меня и от Пашки, он спит уже, но не обидится. Андрей собрал деньги в кулак, быстро пересчитал. Вышло около тысячи ста рублей. На самый дешёвый плацкарт должно хватить, если повезёт с ближайшим поездом, и ещё останется на еду и телефонный звонок. — Спасибо, пацаны, — сказал он уже тише, пряча деньги. — Реально выручили. Верну, как смогу. С шабашек отработаю, честное слово. — Да ладно возвращать, — Бритый хлопнул его по плечу. — Ты только там держись. Если менты начнут прессовать по поводу партии — звони сразу в штаб. Может, адвоката какого-нибудь нашего подключим. Андрей кивнул, настегнул пальто и взял в руки чемодан. В грудине проступила изжога. Он прошёл через зал, мимо красного флага с чёрной «лимонкой», мимо портрета Че, который всё так же улыбался со стены. У выхода обернулся на товарищей, сидевших среди матрасов и пустых бутылок: — Ладно, я пошёл. На Ярославский. Если билетов не будет — перекантуюсь где-нибудь до утра. Парни подняли стаканы и просто сказали: — Удачи, брат. Андрей вышел в холодный московский подъезд, поднялся по ступенькам и шагнул на ночную улицу. За спиной остался тёплый, пропитанный перегаром и табачным дымом бункер. Впереди — Ярославский вокзал, поезд и далёкий Красноярск.