Зайчик. Переосмысление

Гришечкин вышел из кабинета начальника с довольной рожей, как будто только что выиграл в лотерею, а не получил очередную выволочку. В коридоре он на секунду остановился, достал телефон и быстро набрал сообщение: «Яковлев, Рябов — через пять минут у машины. Берём притон на Солнечной. Не опаздывать, суки». Через три минуты у служебного «Форда» уже стояли старший лейтенант Яковлев — спокойный, немного флегматичный опер с вечным выражением «я всё видел» и сержант Рябов — молодой, но уже битый жизнью парень с широкими плечами. — Что опять? — спросил Яковлев, закуривая. — Притон. Нелегалы, герыч, мет. Роман Викторович лично разрешил. Я веду. Рябов присвистнул: — Класс. А если что — стреляем? — Стреляем только если они первые начнут, — Гришечкин подмигнул. — Но лучше без шума. Хотя… если что, я скажу, что они сами виноваты. Яковлев тяжело вздохнул: — Опять ты нас под монастырь подведёшь… — Не ной. Поехали. Время — деньги. Они загрузились в машину. Гришечкин сел за руль, хотя формально дежурным водителем был Рябов. «Форд» выехал со двора отдела и покатила в сторону Солнечной улицы. В машине было тихо первые две минуты. Потом Гришечкин не выдержал: — Слушай, Яковлев… а ты за ЦСКА или за «Зенит» болеешь? Яковлев даже не повернул головы: — Саня, заткнись. Я уже знаю, чем заканчиваются твои разговоры про футбол. Я слышал, какие пропиздоны тебе Пчёлкин вставлял в кабинете. — Да ладно тебе! Просто спрашиваю. Рябов с заднего сиденья хмыкнул: — Капитан, вы лучше скажите, что мы делать будем, если они действительно вооружены будут. — По стандартной схеме. Я и Рябов — на вход, Яковлев — страхует сзади. Если дверь не открывают — вышибаем. Если начнут дёргаться — валим на пол и работаем. Главное — не дать им время спрятать товар и стволы. — А если сразу пальнут? Гришечкин усмехнулся в зеркало заднего вида: — Тогда будем писать рапорт, что «вследствие оказания сопротивления сотрудникам правоохранительных органов был произведён нетрадиционный метод расследования». Сычёвский стиль. Яковлев только покачал головой и усмехнулся: — Ха! И то верно. Владимирыч — тот ещё кадр. Машина свернула на Солнечную. Дом девятнадцать был типичной девятиэтажкой советской постройки, с обшарпанным подъездом и тусклым светом над дверью. Квартира сорок семь — на четвёртом этаже. Гришечкин припарковался чуть в стороне, заглушил мотор. — Всё, ребята. Работаем. Тихо, быстро, без геройства. Если что — я первый иду. Они вышли из машины. Ночь была тёмной, где-то вдалеке лаяла собака. С неба падал небольшой снег. В подъезде пахло кошками и старым линолеумом. Поднявшись на четвёртый этаж, Гришечкин прижался ухом к двери квартиры под номером сорок семь. Изнутри доносились приглушённые голоса и звук работающего телевизора. Он кивнул остальным, достал пистолет и тихо, но уверенно постучал три раза. — Открывайте, полиция! Уголовный розыск! За дверью мгновенно стало тихо. Потом раздался лёгкий шорох, и мужской голос с сильным узбекским акцентом ответил: — Кто там? Нет никого… — Хорош пиздеть! Мы всё видели! — рявкнул Гришечкин. Дверь наконец открылась. В проёме стояла женщина лет тридцати в каком-то рваном халате и никабе, сдвинутом на лоб. Глаза у неё были совершенно стеклянные — обдолбанная в хлам. — О… мусора… — с трудом выговорила она, уставившись на оперативников тупым, мутным взглядом. — Ого! Перед нами проницательный человек, парни! — усмехнулся Гришечкин, оглянувшись на Рябова и Яковлева. Он достал удостоверение, раскрыл его перед лицом женщины и представился: — Капитан Гришечкин, уголовный розыск. Это квартира Абдулрашидовых? — Ну! — Хуй гну. Где наркота? — Какая наркота? — А у тебя её мало? Ну давай, перечисляй, я остановлю, когда надоест. Женщина внезапно плюнула ему в лицо. Гришечкин на секунду замер, потом схватил её за горло, с силой прижал к стене коридора и приставил ствол «Грача» к её щеке. — Проверить хату! — рыкнул он остальным. — Есть! — хором ответили Яковлев и Рябов и ломанулись внутрь. Из квартиры сразу донёсся тяжёлый топот сапог, оставляющих на полу грязь и стаявший снег. Гришечкин сверлил наркоманку взглядом, не ослабляя хватку. — Чем торгуешь, красавица? Мяу-мяу? Хмурым? Солями? Она начала быстро бормотать что-то на узбекском. Гришечкин зажал ей рот ладонью. — Чтоб ты сдох, сука… — процедила она сквозь его пальцы. — Взаимно, гнида черножопая, — спокойно ответил капитан. В этот момент из глубины квартиры раздался возбуждённый голос Рябова: — Ох ебать! Капитан, гляньте сюда! Тут героина — все полки заставлены! Гришечкин грубо схватил женщину за локоть и втащил её в квартиру. Картина внутри была знатная: на книжных полках — пакеты с белым порошком и прекурсорами, в углу — самодельные лабораторные аппараты, под лампой для выращивания — довольно приличная плантация конопли. У батареи были пристёгнуты наручниками двое мужчин — нелегальные мигранты. Они орали что-то на своём языке, которого никто из оперов не понимал. Яковлев подошёл к Гришечкину и молча показал большой свёрток с гашишем. — Два кило, минимум. — Вижу, — кивнул капитан. — Пахнет пожизненным. Рябов, отстёгивай этих упырей и грузи в машину. На месте разберёмся. В ту же секунду из дальнего коридора послышались тяжёлые шаги. Из комнаты вышел крупный бородатый мужчина с обрезом в руках. Гришечкин среагировал мгновенно. В долю секунды он вскинул «Грач» и дважды нажал на спусковой крючок. Грохот выстрелов разнёсся по квартире. Мужчина с обрезом дёрнулся, выронил оружие и тяжело рухнул на пол. Из-под него начала быстро расползаться тёмная лужа. В квартире повисла звенящая тишина. Гришечкин всё ещё стоял с вытянутой рукой, тяжело дыша, и смотрел на тело. — Бля… — выдохнул он и вдруг коротко, нервно хмыкнул. — Ну что, парни, поздравляю. Мы только что устроили полноценный «двухсотый» в рамках рядовой операции по наркоте. Красавцы. Гришечкин стоял ещё несколько секунд, глядя на тело, потом медленно убрал «Грач» в кобуру, выдохнул сквозь зубы и достал телефон. Сигнал был слабый, но на звонок хватило. Рябов и Яковлев замерли, понимая, что сейчас будет главный разговор. После третьего гудка в трубке раздался уже знакомый усталый, но тяжёлый голос: — Слушаю. — Роман Викторович, это Гришечкин, — спокойно начал капитан, хотя в голосе уже проскальзывали нотки «ну держись». — У нас тут небольшой… апгрейд операции. — Какой, на хуй, апгрейд? — сразу насторожился майор. — Ты где? — Солнечная, девятнадцать, сорок седьмая. Как вы и сказали — взяли группу. Лаборатория полная: героин на полках, прекурсоры, самодельная кухня, конопля под лампой и минимум два кило гашиша. Два таджика или узбека в наручниках… хуй знает, короче. Баба ещё обдолбанная в никабе. — Это я уже понял по твоему «апгрейду». Дальше давай. Гришечкин посмотрел на труп и коротко усмехнулся, хотя веселья в глазах не было: — А дальше — хозяин квартиры вышел из комнаты с обрезом в руках. Прямо на нас. Пришлось работать по делу. Два выстрела. Он, короче, кони двинул. В трубке повисла тяжёлая пауза. Потом майор очень тихо и очень грязно выматерился. — Ты только его завалил? Что насчёт Рябова с Яковлевым? — Все трое целы. Обрез не подкинутый — настоящий, лежит рядом, пальцы ещё на нём. Мы ничего не трогали. Шеф снова выдохнул — долго, сквозь зубы, как делал всегда, когда сдерживался, чтобы не заорать. — Значит, так, омен ты злоебучий… — начал он официальным тоном, но сразу сорвался: — Ты, сука, совсем охуел?! Я тебе группу дал на тихий притон, а ты мне там перестрелку устроил?! — Роман Викторович, он реально полез с обрезом, — спокойно ответил Гришечкин. — Я не собирался проверять, заряжен ли он. Два раза в корпус — и всё. Мы живы, это главное. Майор помолчал секунду, потом уже чуть тише, но всё ещё зло: — Ладно… держи периметр. Ничего не трогайте. Я сейчас сам выезжаю. Следственный комитет вызову по дороге, криминалистов и СОГ. Понятых возьмём своих, чтоб не было сюрпризов. И слушай меня внимательно, оборотень: чтобы всё было чисто. Ни одной лишней царапины на этих уродах. Особенно на бабе. Если она начнёт орать, что вы её били — я тебя лично в подвале отдела закопаю. Понял? Гришечкин невольно улыбнулся уголком рта — даже в такой момент шеф назвал его привычным прозвищем. — Понял, товарищ майор. Если что, обрез видели все трое. Положение тела тоже. — Я буду через двадцать пять минут. Пока держите квартиру. И если кто-то из них начнёт рыпаться — заткни красиво, но без следов. Ты меня понял? — Красиво — это как? — невинно уточнил Гришечкин. — Как ты умеешь, сука. Всё, отбой. Майор отключился. Гришечкин убрал телефон и посмотрел на своих оперов. Рябов всё ещё стоял над трупом с обрезом в руке, Яковлев вёл съёмку квартиры на телефон. — Ну что, орлы, — спокойно сказал капитан, — шеф в ярости, но едет лично. Значит, у нас есть минут двадцать пять, чтобы всё красиво оформить. Яковлев — продолжай фоткать и снимать видео: особенно обрез в руке у этого красавца и кровь. Рябов — этих двоих у батареи грузи в машину, отдельно от бабы. И смотри, чтоб не начали орать. Он подошёл к женщине, которая сидела на полу и тихо раскачивалась, бормоча молитвы или проклятия на узбекском. Присел на корточки напротив неё. — Слушай сюда, красавица, — тихо и почти ласково сказал Гришечкин. — Сейчас приедет большой начальник. Если хочешь не сесть на пожизненное за лабораторию и соучастие в покушении на полицейских — будешь рассказывать только одну версию: твой муж увидел ментов и сразу схватился за обрез. Поняла? Иначе я найду способ сделать так, что ты тоже «сопротивлялась». А Роман Викторович меня в этом поддержит. Он добрый. Женщина подняла мутные глаза. В них уже не было прежней наглости — только страх. Гришечкин выпрямился, оглядел квартиру и тихо добавил, уже себе под нос: — Бля… ну и денёк. Теперь ещё и шампанское генералу придётся заново покупать, чтобы шефа задобрить… Рябов не удержался и тихо хмыкнул.