Мышка

      — Не трогай меня, грязная попрошайка! — полный отвращения визгливый голос резанул по ушам. Так, собственно, и началось моё утро. Не со звона будильника, не с тёплого неспешного душа, ленивых сборов и чашки кофе. Совсем не так, как я привыкла и ожидала.       Куда-то под рёбра пришёлся неожиданный пинок, и я на секунду поразилась ощущению полёта, после чего сдавленно ахнула от боли из-за жёсткого удара о камень. Зрение слегка поплыло, и я не могла выделить хоть один чёткий объект среди множества серых пятен, пляшущих перед глазами. В голове пронеслась мысль об очках, кинутых на прикроватный столик перед сном, но тут же исчезла от прострелившей тело боли. Происходящее осталось для меня загадкой, ведь следующий удар пришёлся по рёбрам и меня выключило, словно по щелчку пальцев.

***

      Следующее пробуждение произошло из-за чувства невероятного страха, почти переходящего в животный ужас. И принадлежало это всё не мне, но ощущалось так же ярко. Чьи-то руки, чьи-то взгляды, чей-то смех… Отчаяние, выворачивающий наизнанку страх, боль и… Огонь. Много огня — целое море. Запах дыма и гари. Чьи-то крики и собственный хрип. Эти воспоминания принадлежали не мне, нет, но они были в моей голове, являлась неотъемлемой частью воспаленного разума. Не было ответа на тысячи «почему?», были только эмоции, только ощущения. Не мои, но такие же сильные.       Сквозь какофонию пугающих образов внезапно прорвалось то, что было реально. Холод булыжной мостовой. Впивающиеся в обожжённую и исцарапанную кожу камушки и песчинки. Боль в рёбрах и где-то ещё. Шум улицы, отдалённый, но куда более близкий, чем голоса и чужие эмоции. Волна ледянящего осознания выбила из кошмара наяву, заставив окунуться в реальность. Меня вырвало желчью. Желудок свело, горло обожгло изнутри, а перед глазами, итак ничего особо не видящими, расплылись разноцветные пятна. Но стало легче — воздух наполнил лёгкие, слёзы словно смыли из глаз грязь, мешавшую увидеть, а реальная боль помогла очнуться.       Я села. С трудом, но отодвинулась от грязной лужицы, отползла в тень и, подтянув к груди ноги, сжалась в максимально маленький комочек. Было страшно и больно, совсем как в том не-сне-воспоминании, но только теперь все было реально. И это маленькое тело, покрытое холодным липким потом (мерзость!), ничуть не похожее на моё собственное. И грязные, спутанные волосы, закрывающие глаза. И недавний (или давний?) пинок под рёбра тоже не был порождением кошмаров.       Я заснула в своей честно выстраданной квартирке — шестьдесят пять квадратных метров в обычной многоэтажке в Пекине. В чистой, уютной, с расставленными по своим местам (точнее, разложенными в творческом беспорядке) вещами. С рыбками в аквариуме на полстены, с белым котом на чёрном пиджаке, кинутом на кресло — конец недели, постираю ещё. С ужином, так и не достаным из микроволновки, с заваривающимся в большой кружке чаем, недочитанной книгой, положенной на столик в развёрнутом виде обложкой кверху — закладка где-то потерялась…       Вокруг воняло, где-то страдальчески постанывали люди, словно умирающие или, как я, мучающиеся кошмарами. От них несло, от брусчатки, во многих местах запачканной подозрительными жидкостями, несло, казалось, от запаха аж глаза резало. Мне было здесь не место. Нет, нет, нет! Я хочу обратно! К своим незаконченным конспектам, взятым на переписывание у одногруппника, к практике с пациентами, к наброскам картины, к черновикам романа! Я хочу обратно в свою жизнь, а не в этот ад из грязи, боли и ужаса! Пожалуйста!       Вслух не получилось сказать ни единого слова. Стоило открыть рот, как горло обжигало болью, а звуки не шли. Даже кряхтение, даже хрипы. Если бы я могла говорить, то от отчаянного крика содрогнулось бы все вокруг, но мне оставалось только обхватить себя руками — тощими, грязными, чужими — и покачиваться, молясь о том, чтобы проснуться. Дома. У себя. В безопасности.

***

      Проснуться не удалось. Я не знала, сколько времени прошло — все чувства исчезли. На место отвращению пришёл холод, запахи расстворились — или пропитали меня так, что я их не замечала — звуки таких же бродяг-бездомных (как я теперь понимала) стихли. Я не слышала ничего, кроме мерного гула, напоминающего самолёт. Глаза ничего не видели. Я слишком долго таращила их в кирпичную стену, в темноте пытаясь разгядеть хоть что-то, слишком часто тёрла, пытаясь развидеть окружающую действительность и забывая, что мои руки теперь не чистые и ухоженные.       Меня словно поместили в вакуум, но не полностью. Находящийся в агонии мозг всё ещё мог что-то делать, и я не переставала думать. Всем, на что меня хватало, теперь стали мысли. Сперва примитивные, на уровне инстинктов — холод, запах, голод, боль, страх. Позже — вопросы. Где, почему, кто, зачем. Ответы на них находились в памяти — чужой, непонятно, откуда и почему (опять — вопросы) появившейся, но в какой-то степени полезной. Она в равной мере и не давала мне сойти с ума, и, напротив, толкала к краю.       Я по неизвестной причине перестала быть «Елизавета Лапинская, ладно, для вас, товарищи-китайцы, просто Вэйлин». Больше не было студентки-медика, выучившей язык и свалившей в Китай. Была только… Айви? Айви Грей? Или же «Эй, мелкая, а ты знаешь, за сколько тебя хозяин даст попользовать, а?». О, биография юной мисс Грей, гражданки Великобритании, была бы очень интересна для психолога или автора дарк-романов! Но не для того, чтобы прочувствовать ее на себе полностью — с учётом детского обостренного, но своеобразного восприятия! Отделить зерна от плевел оказалось сложно, но мозг с отчаянной радостью цеплялся за это и старался понять хоть что-то.       У Айви Грей не было родителей или других родственников. По крайней мере, она их не помнила — её осознанный возраст начинался в приюте, названия которого мне было неизвестно. С самого детства она была ребёнком… Проблемным, скажут взрослые. Возможно, я с ними соглашусь, возможно, возражу — когда всё внимание распределено между пятидесятью и более детьми проблемным можно назвать и тихоню. Айви просто была… Яркой. Живой. Шумным, активным, даже буйным, несмотря на наказания, которые никакого воспитательного эффекта не имели, ребёнком. С ней часто происходили странности, стоило ей испытать сильные эмоции. Странности мелкие, незначительные, но они накапливались, подобно снежному кому, пока у начальниц приютов не сдавали нервы и дитё неразумное не переезжало в другой приют, где всё начиналось с начала. Айви, действительно, была весьма интересной юной особой, постоянно притягивающей внимание всеми возможными способами, специально или нет. Ну и вот, собственно. Притянула.       Кажется, примерно полгода назад воспитательница, откровенно заебавшаяся следить за шебутной мисс Грей, закрыла глаза на отсутствие некоторых документов, необходимых для удочерения, у какого-то толстосума. В памяти Айви он отпечатался как человек противный, а дальше дополнило моё красочное воображение, нарисовав картину, от которой становилось тошно. Богатенький дяденька без родственников и детей захотел удочерить девочку, ну, подумаешь, ничего такого — можно сказать. Но был один нюанс, меняющий абсолютно всё.       Такая яркая, как Айви, девочка, нужна была старому дяденьке не в дочки-матери играть. Видите ли, обслуживающий персонал борделей лучше с малолетства обучать и приучать к послушанию… И когда малышка Айви переступила порог его дома, она подписала себе приговор. С того момента странности, сопровождающие её всё время, начали приводить к наказанию в виде порки, голодовки, беспрерывного стояния с вытянутыми руками на протяжении многих часов… А за острый язычок полагалось то же самое. Молчать и «не чудить» — закон выживания. Призрачный шанс заснуть без боли. Нет, ее вовсе не сдавали клиентам «в аренду», она пока что была лишь скромной обслугой, подносящей еду, напитки, убирающей беспорядок, бегающей по поручениям, но… Взгляды. Слова. Жесты. Такие же, как и по отношению к тем, кто уже работал телом. Постоянные половые акты, далеко не всегда в комнатах, для этого выделенных — то места не хватало, то терпения гостей. Периодические споры пьяных посетителей о том, сколько за неё — за Айви, маленькую девятилетнюю девочку — запросит хозяин борделя, если её захотят выкупить. Ей нужно было всё это видеть и слышать, не имея права отвести взгляд или сопротивляться.       Боль от наказаний. Липкий ужас от прикосновений. Голос, поселившийся внутри и повторяющий тоном «хозяина»: Молчи. Не двигайся. Угождай. Это твоё предназначение. Твоя природа и цель. Ты не существуешь без этого.       Я, пытаясь справиться со всем этим потоком образов, чувств и ощущений, совсем не поняла, что произошло и в какой момент все достигло крайней точки, но это произошло, и тогда… Место, в котором мучали Айви Грей, сгорело дотла. Казалось бы, и она должна сгореть — девочка просто сидела, боясь двинуться, когда огонь пожирал всё вокруг. Но… Что-то пошло не так, и она оказалась в том месте, где в себя пришла я — очевидно, новая обитательница — или пленница — этого тела.       Всё это было настолько мерзко и отвратительно, что хотелось проблеваться, проораться и прореветься. Доступно мне было только последнее: голос исчез, словно не бывало, а изо рта уже ничего не выходило. Я не могла пошевелиться от усталости и истощения — только сидеть всё в той же позе и беззвучно рыдать.       После ответов… Пришли мысли о действиях. Надо было встать. Пойти помыться, неважно, где — да хоть в Темзе (Айви, вроде как, жила в Лондоне), господи! Найти еду — в желудке уже ничего не осталось. Выйти к людям, наконец! К нормальным, а не к бомжам вроде тех, что вокруг. Но было страшно. Чувства Айви словно теперь касались и меня — я боялась шевельнуться. Издать хоть какой-то звук. Словно призраки прошлого, чужого прошлого, могут настигнуть и меня. Было нужно что-то делать — разум вопил, умоляя жить, умоляя двигаться, бороться. Но как? Я не могла — любая мысль о том, чтобы существовать, вызывала отвращение. Ко всему: к себе, за то, что такая жалкая, к этому телу, за то, что с ним произошло, к совокупности предыдущих вещей — за то, что они такие грязные. То, что не смыть ни водой, ни чем-то ещё, заставляло расцарапывать отросшими ногтями кожу и дрожать от этого чувства — жуткого, ведь я понимала, что оно неверно.       Но настал момент — и всё исчезло. В голове осталась только я, и вся боль, все страдания Айви оказались отгороженны от меня толстой стеной. Да, и в ней есть трещинки, через которые прорываются слабые ручейки чужих тревог, но в голове стало тихо. И отчётливо прозвенела одна мысль: «Я. Хочу. Жить.». И всё вдруг стало просто: встать, пойти, упасть, ведь ничего не видно, поползли — не понятно, куда, но как можно дальше отсюда. Дальше от беспросветного отчаяния, от сжирающих изнутри мыслей, от холода и страха. Я не знала, куда, зачем и как я ползу — только понимала, что не хочу умирать. Не хочу сдаваться. Я умела и умею приспосабливаться, я должна справиться и на этот раз!       Да, я потеряла буквально всё, включая свою жизнь. Но я всё ещё, как ни парадоксально, жива! Я всё ещё могу что-то сделать, могу начать с начала, как бы больно и тяжело ни было от понимания, что вот, всё оно — потеряно. Безвозвратно, да, потеряно, но… Я это верну. Я, Айви Грей, клянусь себе, что смогу выжить здесь и добьюсь того, чего не успела в прошлой жизни!       Когда сил ползти не осталось, я упала на землю и, чувствуя под подбородком жёсткие камушки, бессильно разревелась, пытаясь остаться в сознании и продолжить путь. Чьи-то голоса доносились до меня словно сквозь толщу воды, и, как я ни пыталась их разобрать, разум, впервые за долгое время работающий так много, не выдержал и выключился.