Мышка

      «В последнее время я слишком часто просыпаюсь в новой обстановке» — пронеслась в голове меланхолично-ироничная мысль, когда я открыла глаза и уставилась в потолок. Потолок. Не грязно-серое небо, не низ какого-нибудь балкона, под которым я лежу, не подозрительные лужи вокруг. Чистый, белый, холодный потолок, от которого веяло чем-то родным — медицинским. Запах антисептика, писк приборов (удивительно, что в шестьдесят девятом они уже были), стерильная чистота, кого-то отталкивающая, но для меня самая уютная, пожалуй.       Я с трудом повернулась. В вену была воткнута иголка капельницы, так что я старалась не слишком тревожить её, но лежать в одном положении было сложно. Вокруг было, в целом, то, что я и ожидала увидеть — весьма допотопного вида приборы, несколько пустых коек между моей и следующей занятой (о чём говорила небольшая ширма), белые стены и полупрозрачная дверь в конце помещения. Интересно, а как я здесь оказалась вообще? Неужто кто-то добрый увидел помирающую на улице девочку и решил принести в больницу? Слабо верится, если честно. Надеюсь, я не попаду в ситуацию ещё хуже, чем у настоящей Айви была, и меня подлечат, а потом просто сдадут в приют.       Просто лежать и думать мне определённо было противопоказанно, ведь голову сразу наполнили беспокойные мысли, касающиеся моего нынешнего положения. Я шикарно говорила на китайском и немного на французском, но английский у меня всегда западал — я ненавидела его в школе и, отучившись, с радостью забыла абсолютно. Так что к моменту своего… переселения?.. я на этом языке уже давно была ни бе, ни ме, ни кукареку. Даже экзамены в китайский ВУЗ сдавала на китайском, хоть это было и сложно. А от Айви мне перешла только память, но не знание языка — вот что обидно. Её воспоминания были не текстом, а образами, и они были почти безмолвными — всё, что девочка услышала, передавалось мне ощущениями и лишь иногда фразами. Да лучше бы вообще тогда ничего не переходило…       Стоило только подумать о том, что я видела в памяти Айви, как сразу стало тошно и противно. Я была тепличным цветочком, который, пусть и добился определённых успехов в жизни потом, кровью и тяжким трудом. Я могла неделями спать по несколько часов в сутки или не спать, подрабатывать в двух местах и одновременно быть репетитором, есть раз в несколько дней из-за отсутствия времени или денег, тонуть в попытках совместить работу-учёбу-работу, впадать в депрессию, падать в обмороки от усталости, но… Но я никогда не сталкивалась конкретно с этой стороной жизни. Мне прежде не было знакомо то отчаяние и отвращение, те грязь и мрак, с которыми столкнулась сперва Айви, а потом, резко и неожиданно, и я сама. Меня это всё пугало, как и то, что я почти не могла разделить эти воспоминания и свои, настолько яркими и сильными они были. И сейчас, лёжа в стерильно-чистой комнате, я чувствовала себя невыносимо грязной, словно всё это произошло со мной.       Дверь открылась с легким щелчком. Я дёрнулась было, но вспомнила, как хреново бывает, если резко встать, и легла обратно. В помещение зашла женщина, больше похожая на его продолжение, чем на отдельный объект. Белый халат, убранные волосы, спущенная под подбородок маска. Бесстрастное выражение лица, безразличный и будто затуманенный взгляд серых глаз с тёмными кругами снизу, ровная линия чуть поджатых губ. Она механически проверила что-то на приборах соседнего пациента, механически же повернулась ко мне. Её поведение пугало — я не смогла бы отличить её от робота, но почему?       Она, записав показатели с моих приборов, начала что-то говорить, при этом не меняясь в лице. Я замотала головой, развела руками, показала на горло, открыла рот, попыталась хоть что-то произнести… Пантомима могла бы длиться ещё долго, но она сообразила дать мне свой блокнот и ручку. Я взяла их с облегчением и сомнениями — ну и что, что мне есть где писать, что писать-то? Подумав, всё же накарябала дрожащей рукой «I don't speak English» и решила, что коммуникацию на этом можно завершить.       Женщина нахмурилась — это была первая эмоция, что я увидела на её лице, что-то с сомнением пробормотала и ушла. Я пожала плечами и постаралась поудобнее устроиться на скрипнувшей кровати. Ситуация понятнее не стала, но поделать с этим я ничего пока что не могла. Стараясь не думать ни о чём, кроме стоящей перед глазами больничной стены, я считала маленькие трещинки на ней. Их было немного, но ближе к потолку всё же пробегала тонкая серая сеточка, выделяющаяся среди идеального белого полотна. Лучше было думать о том, откуда они могли появиться и почему их не заделали, чем о собственном положении.       Занятие оказалось настолько занимательным, что я пропустила момент, когда в помещение зашла всё та же женщина-врач и какой-то мужчина, тоже в медицинском халате. Я оторвалась от сетки трещинок и с вопросом (надеюсь) в глазах уставилась на пришедших. Они же устроились у моей кровати и мужичок начал что-то говорить, нарочито медленно выговаривая слова. Правда, я не поняла ни слова даже так, но его явно это не смущало (или же он просто не заметил). В голове вместо хоть каких-то попыток воскресить знания была лишь блаженная пустота. Я уставилась на него, как на идиота. Они думают, что я резко заговорю на английском, если произносить слова медленнее, или что?       Тут до меня дошло, что Айви, вообще-то, была гражданкой Великобритании, и её неумение «спик инглиш» должно было вызвать вопросы, и я панически постаралась напрячь мозги. Английский где-то закопошился, но заговорить на нём я всё равно бы не смогла. Стало страшно так, что захотелось спрятаться или убежать отсюда подальше — что если узнают, заберут на опыты и будут изучать такой интересный экземпляр — пришельца из будущего? Я, конечно, сама не была невинной овечкой, и ради науки не отказалась бы заразить кого-то смертельным вирусом, чтобы изучить его, посмотреть на изменения в организме, или например поменять чей-то геном… Но жертвой экспериментов мне становиться не хотелось! Ладно, раз не могу заговорить, то действуем по экстренному плану Б. Главное, чтобы поверили.       Протянув руку и после секундной задержки получив блокнот, я принялась писать, забив на грамматику и стараясь не спутать слова. Рука всё ещё тряслась так, словно я не спала несколько дней и закидывалась литрами кофе вместо еды. Буквы скакали и «падали» то вперед, то назад, но мне всё же удалось написать несколько предложений:       Я ничего не помню. Я не знаю, где я и что произошло. Я знаю, что я Айви Грей и мне девять. Кто вы? Где я?       Вручив предмет своих трёхминутных страданий врачам, я до боли сжала запястье правой руки левой так, что длинные ногти слегка расцарапали кожу. Меня слегка трясло. Я боялась, действительно, блять, боялась — я уже пережила за последние несколько дней больше, чем ожидала когда-либо и я не хотела! Не хотела столкнуться с чем-то, что может сломать уже не Айви, а меня!       Но, к счастью, они вроде как поверили и, ещё несколько минут попытавшись что-то до меня донести, ушли. Я нервно выдохнула (получилось похоже скорее на всхлип) и разжала побелевшие пальцы. На фоне светлой кожи алые лунки выглядели заворащивающе. Я ненадолго залипла, глядя на них. В голове была каша, и если раньше меня оттолкнуло бы подобное, то сейчас… Это стало подобием якоря, за который удалось зацепиться. Боль отвлекала, и в ней было что-то, приносящее облегчение, но, всё же, неразумно пытаться что-то с собой сделать, особенно если ты находишься в больнице.       Вскоре принесли еду — жидкую и холодную овсянку, стакан чая с сахаром и кусочек хлеба. М-да… Мрак. Съесть достаточно небольшую порцию оказалось неожиданно сложно, так что я остановилась на чае и хлебе, а на овсянку глянула с сомнением и отодвинула. В небольшом окне виднелся кусочек вечернего неба, так что я поддалась усталости и легла спать.

***

      На следующий день начался калейдоскоп событий, медленно меняющих мою жизнь в лучшую, как я решила думать, сторону. Меня стали водить на ежедневные анализы, потом — к врачу, который сидел надо мной часами и чуть ли ни силой заставлял учить язык (хотя на деле я была только рада, ведь без понимания окружающих я точно долго не протяну).       Когда я стала понимать чуть больше, чем «здрасте-до-свидания», то наконец узнала, почему миссис Свонн (та самая женщина с каменным лицом), да и все окружающие в целом не понимали того, что я молчу. В моём организме просто не было отклонений или травм, из-за которых я не могла бы говорить! И в медкарте Айви (удивительно, что её смогли где-то откопать, как и другие документы) тоже значилось, что отклонений в речи нет, значит, это лично моя проблема. Но я правда не могла, и это было очевидно окружающим, потому меня так старались промариновать в больнице подольше — пытались узнать причину. На деле меня можно было выписывать через неделю, но на практике это случилось почти через месяц.       За это время я успела познакомиться со своей соседкой-одногодкой — Мэри МакДональд. Она сломала ногу и должна была лежать тут ещё неделю после того, как меня выпишут. Странно, конечно, что нас поместили в одну палату, но в то же время я была рада этому — Мэри оказалась очень общительной, а я, сидя рядом и просто слушая её, могла ненадолго отвлечься, да и язык подтянуть, стараясь перевести быструю речь. До моего появления ей было совсем не с кем говорить, кроме родителей, приходящих раз в неделю — по воскресеньям — и всего на два часа. Она была шумной, но, если бы не это, я сошла бы с ума — оставаться в тишине было невозможно. Я боялась спать, ведь во снах ко мне приходили образы из прошлой жизни — моей или Айви, не важно: от этого всегда было одинаково хреново. Но девчонка меня вытаскивала, заполняя собой всё пространство, и я была благодарна за возможность приползти к ней в койку и прижаться, проснувшись в холодном поту от кошмара. Я не любила физический контакт с посторонними людьми, но сейчас слишком отчаянно нуждалась в нём.       Кстати, из этого знакомства я извлекла ещё одну небольшую выгоду — родители девочки, явно благодарные мне за то, что в их встречи дочь перестала выть о том, как хочет домой, по просьбе-капризу дочери (которой не нравилось, что я не могу ей отвечать, если заканчивался выданный врачом на день листочек) купили мне толстый блокнот и несколько ручек-карандашей. Не самое дешёвое, наверно, удовольствие в это время, но и семья МакДональд была весьма обеспеченной.       И последний факт меня напрягал — девочка из обеспеченной семьи оказалась в одной палате с сироткой с улицы? Точнее, я оказалась с ней в одной палате? Это вообще возможно? Да и кто вообще меня сюда принёс, а потом оплатил пребывание? Но стоило мне спросить об этом кого-либо из персонала, как их взгляд пугающе стекленел и они молчали, пока их что-нибудь не отвлекало. Меня это пугало и напрягало, но никаких догадок на сей счёт я не заимела за всё время пребывания в больнице. Как оказалось, очень сложно разобраться в чём-то, если ты оказалась в чужом теле, в чужой стране и в прошлом.       Но настал момент долгожданной выписки (хотя неизвестность меня пугала), и Мэри, заобнимав меня на прощание, торжественно вручила мне десять монеток. Я подобного подарка не ожидала, но девочка принялась объяснять, что «ты мне сказала, что поедешь в приют, а там тебе не будут давать деньги, верно? Ну я подумала, что не знаю, что тебе подарить, а так ты сама купишь. Только не потеряй!». Десять фунтов для меня деньги достаточно большие по меркам этого времени, и столь щедрому подарку я очень удивилась. Она ещё долго не хотела меня отпускать, но пришла миссис Свонн, и, позволив девочке ещё раз обнять меня, повела на встречу с директрисой приюта для девочек имени Святой Марии, в который меня смогли определить.       Выйдя за стеклянную дверь не в медицинской ночной рубашке, в которой я тут ходила практически всё время, а в шерстяной серой юбке до колена, высоких чулках, сероватой блузке, колючей шерстяной жилетке и тяжёлых коричневых ботинках размера на два больше моего собственного я чувствовала лёгкую, трепетную надежду на то, что всё налаживается, и тягучий страх перед неизвестным, мягко и неспешно душащий меня.