Мышка

      Тишина. Оглушающая, полная, неколебимая. Даже дыхание и стук сердца не слышно. Я стою на ледяном полу, холод которого чувствую даже сквозь ботинки. Они уже полностью пропитались влагой, и ноги замёрзли. Я стою, хотя не чувствую тела от холода, боли и усталости, стою, несмотря на то, что сознание уплывает туда, где всё хорошо. Умереть, кажется, сейчас так просто — просто закрыть глаза и не открыть больше никогда. Я настолько устала, что смерть не пугает, а манит. Но я всё ещё живу и всё ещё чувствую. И буду, потому что какая-то часть меня никогда не сможет сдаться и отступить. Она будет двигаться вперёд, даже если я превращусь в беспомощного инвалида, она будет бороться, когда я захочу отступить.       Наказание прошло в полусне. Разум просто отключился от шока, и я чувствовала только отголоски реальной боли, а голос, считавший удары, раздавался на окраинах сознания. Пять, десять, двадцать… Мир плывёт. Сделать вдох так же тяжело, как сдвинуть с места горы — чувство, будто лёгкие горят огнём, как и шея. Кожа на спине после одиннадцатого удара начала рассекаться до крови, и когда розги попадали по одному и тому же месту, в стороны летели мелкие алые капельки, а на спине вспыхивали багровые раны. Они не смертельные, просто болезненны. Безумно болезненны. Я переживу — я знаю это. Буду беззвучно вскрикивать и дёргаться от каждого удара, а после — прикосновения к ранам. Может, подхвачу какую-нибудь заразу, ведь никто кроме меня не станет за ними следить. Буду годами видеть в кошмарах лица других воспитанниц приюта — порка была показательной в целях большего эффекта — и сгорать от унижения. Но я ещё не готова умирать. Не так — это уж точно. Уверенность в этом — последнее, что у меня осталось, и я буду цепляться за это до самого конца.       Темнота в карцере абсолютная. Кажется, когда-то это был просто подвал, но сейчас он использовался как ещё один вид наказания. Я могу протянуть руку и коснуться железной решётки — я в клетке, как дикое зверьё. Хотя какое уж дикое — даже магия мне, чёрт возьми, дана, а я не могу ей воспользоваться. Слабачка. Жалкая до невозможности. Хочется прибить кого-нибудь, возненавидеть всех, но это всё равно не станет сильнее ненависти к самой себе.       Я злилась на Сэм. Знала, что, скорее всего, она не хотела мне навредить, просто выбрала свою подругу, а не меня. Это естественно — жертвовать кем-то ради не то что кого-то более близкого, а ради скорее себя и своего мирка. Я бы поступила так же, потому не могу осуждать. Но это не было оправданием, ведь собственная боль была мне куда важнее её страхов, и я не могла не чувствовать себя в какой-то степени преданой. И обиженной. До ненависти далеко, но, определённо, долю моих негативных эмоций получила и она.       Зато я ненавидела Алекс. Её, наверное, тоже можно понять, вот только… я не хочу. Мне плевать, что у неё за судьба, почему она стала такой и насколько ей было плохо, раз уж она сошла с ума. Мне плевать — она существует для меня лишь как причина страданий, и изнутри жжётся, подобно огню, желание заставить её почувствовать ту же боль, что чувствовала я. Я ненавижу ее до перехваченного дыхания. До выворачивающего изнутри чувства всепоглощающей злости. До темноты в глазах, до стиснутых зубов и впившихся в руку ногтей. Я хочу банально её ударить так, чтобы она не могла выдохнуть, так, чтобы кроме боли ничего не осталось. Я хочу воплотить в жизнь все её кошмары и бесконечно мучить за то, что она показала, какая я на самом деле слабая. Меня как будто разрывает на тысячи кусочков изнутри, а кулаки неконтролируемо сжимаются (и я признаюсь, что мечтаю сжать ее шею, а не воздух). Из горла рвётся безмолвный крик, полный угроз. Да, да, взрослая женщина — ай-ай-ай так относиться к ребёнку, что ты, Айви, она же просто не понимает… Прости её, будь умнее, не опускайся до её уровня… Так бы сказала моя мать. Вот только я уже терпела больше, чем должна была. Надо было воспользоваться своей силой сразу же, как осознала её, чтобы меня просто боялись тронуть. Так нет же.       Но никого я не ненавижу так, как себя. Боль отступила на второй план, страх и чувство беспомощности тоже. Осталась лишь ярость — всепоглощающая и бесконечная. Она, казалось, обжигала, растекаясь по венам вместе с кровью. Я чувствовала отвращение к себе, вспоминая, как тряслась от каждого чужого взгляда, как ревела, словно ребёнок, боялась шевельнуться. Этот мир дал мне магию — силу, с помощью которой можно поставить на колени любого, а я свернулась в трусливый комочек. Играла по правилам, думая, что так смогу выжить. Довольствовалась жалким подобием жизни, считая, что этого достаточно, хотя могла бы поставить их всех на колени. Боялась своей собственной природы, и вот до чего это довело — какая-то соплячка, чуть более сумасшедшая и дерзкая, чем я, превратила мою жизнь в ад несколькими действиями, простыми до иронии.       Я до боли стискиваю кулаки. Что, дотерпелась? Рука поднимается, и кулак обрушивается на стену в отчаянной ярости. Руку обжигает болью, но она стирается за багровым цветом злости. Костяшки ноют, кисть онемела, но я замахиваюсь ещё раз, и ещё, и ещё, лишь бы почувствовать чуть больше, успокоиться, выместись злость, наказать себя… Я не знаю, зачем я это делаю, но не могу остановить вновь поднимающиеся кулаки. По щекам начинают катиться злые слёзы. Чёртова. Слабачка. Что сейчас дёргаться? Бесполезная, жалкая, глупая… Злость кипит, и я с отголосками удивления отмечаю, что чувствую, как меня наполняет сила. Она течёт по венам жидким огнём, разгораясь и заглушая боль. Слабость снимает, как рукой, а когда мне приходит осознание, что даже коря себя, я занимаюсь саможалением, то мысли, гложущие меня, отходят на второй план, словно на безопасное расстояние. И всё меняется. Резко, как будто кто-то развернул меня на сто восемдесят градусов и заставил взглянуть на реальность.       Я всё так же жду выхода из карцера, но не чтобы окунуться обратно в этот сумасшедший круг унижений, а чтобы показать, что шутки кончились. Да, я умею не так уж и много, да, я физически слабее. Но это не значит, что я не смогу заставить их пожалеть и подчиниться. Злость даёт мне силу, притупляя боль. Я шевелю окоченевшими конечностями, разминая их. Кровь, успевшая запечься хрупкой корочкой на костяшках, вновь начинает идти, но сейчас на это плевать. Безделье раздражает, заставляя делать хоть что-то — и я делаю. Знаю, что это не даст мгновенных результатов, что я пожалею об этом, когда почувствую боль в непривыкших мыслях, но адреналин гонит сомнения прочь, оставляя лишь решимость. В темноте, к которой глаза постепенно привыкли, стараюсь заставить тело гнуться и работать. Пора перестать быть слабой. Обычная тренировка, занимавшая у меня от силы час в прошлой жизни здесь тянется бесконечно — я не спешу, выполняя всё максимально технично, так, как помню. Выжимаю себя до конца, чувствуя пьянящее удовлетворение. Мне не совсем понятно, куда двигаться, а пол с мелкой крошкой осыпавшихся стен обжигает холодом и сыростью, но я знаю, что теперь не остановлюсь. И пусть моих сил не хватает на много, но и этого достаточно.       Я не знаю, сколько прошло времени, когда я с грехом пополам закончила с упражнениями. Дыхание сбилось, перед глазами плыло, а меня, вновь вернувшуюся в стоячее положение, чтобы ничего не отморозить, потряхивало и шатало. Такое маленькое и незначительное, казалось бы, действие принесло невероятное удовлетворение, несмотря на вернувшуюся в двойном объёме физическую боль. Всё тело болит и ноет от усталости, но я улыбаюсь. Слегка безумно, возможно, но счастливо. На душе легче, но теперь о себе даёт знать лёгким покалыванием магия, накопившаяся за это время.       Я злюсь. Магия предала меня в самый нужный момент, дав урок — не приняв, не воспользуешься. Я несознательно отвергала её, инстинктивно боясь. Но сейчас разве есть, чего бояться? Я потеряю, лишь оставшись такой же, как сейчас, а значит, нужно позволить этой силе вести меня. И у меня словно срывает какую-то преграду, которая раньше сдерживала эту силу внутри. На несколько секунд мир взрывается фейерверком красок и крутится, как детская карусель, из-за чего я падаю на пол, схватившись за раскалывающуюся голову. С трудом отдышавшись, через пару минут я пытаюсь заставить магию вспыхнуть огоньком и осветить пространство вокруг, и, о боже, я чувствую, как она течёт, исполняя это. Как проходится по телу тёплой волной, покидая меня и формируясь в маленький огонёчек, пусть и потухший через пару секунд. Внутри всё, несмотря на мрачные мысли и обстановку, вспыхивает детским восторгом, и я, запрокинув голову, беззвучно смеюсь, глядя в потолок. На лице, наверняка, абсолютно безумная гримаса, но как же мне сейчас плевать.

***

      Как я понимала, сейчас был четвёртый день пребывания в карцере. Я определяла это по приносящим еду воспитаницам: «заключённым» полагался один приём пищи в день, и пока что мне приносили еду всего три раза. Я настолько горела желанием всё изменить, что даже наплевала на неаппетитность маленькой порции каши и съела её буквально за считанные секунды. Мои попытки в магию без самоповреждения и тренировки отнимали уйму сил. После первого дня, когда внутри вспыхнуло это «нечто», я провалялась на полу не один час, пытаясь встать. Это казалось абсолютно невозможным, каждая клеточка тела выла от боли и я бы сделала то же самое. Магия, получив выход, отзываться не хотела, а мышцы больше напоминали переваренные макароны, чем что-то, готовое к работе. Но я отклеилась от пола и заставила себя сделать хоть несколько упражнений, понимая, что для эффекта нужна регулярность. Работала я на чистой силе воли, так что любая еда была очень важна.       Один раз еду мне приносила Сэм. Она пыталась что-то объяснить, но я старалась не слушать, так что девочка перестала. Вместо извинений она рассказала, что весь приют едет оздоравливаться в какую-то деревню, и остаются только несколько больных, кухарка и я. Удивительно, что даже в нашем приюте есть какие-то оздоровительные мероприятия. Хотя, скорее всего, это из-за желания самой директрисы хоть куда-то съездить, иначе выделенные на это деньги тоже исчезли бы в никуда. Информацию я запомнила, но на Сэм внимание принципиально не обращала. Она больше не приходила.       Сейчас я спокойно сидела на полу, скрестив ноги под собой, и пыталась выжать из себя чуть больше магии, чем прежде. Я чувствовала себя одновременно и измождённой, и полной сил и желания действовать. Забавное противоречие. Дверь скрипнула, и по лестнице в карцер застучали башмаки. Я напряглась, расслабилась и изобразила максимально жалкий вид, о чём пожалела сразу же, как увидела вошедшую. Алекс.       Она смотрела на меня с насмешливой улыбкой победительницы, в то время как у меня внутри всё вспыхнуло адским пламенем и превратилось в бушующий океан ненависти. Она подошла, держа в руках поднос с тарелками, открыла ключом дверь клетки… И резко перевернула поднос. С громким треском разбивающейся посуды осколки тарелок вперемешку с горячей — удивительно — кашей разлетелись в стороны, частично попав на меня.       — Ты поняла, в чём была твоя ошибка, крыса? — насмешливо поинтересовалась она, присаживась рядом со мной на корточки. Я не шевелилась, чувствуя, как меня чуть ли не выворачивает от нахлынувшей ярости и отвращения. По всему телу пробегала крупная дрожь, от которой стучали зубы. Перед глазами темнело, а в ушах стучала кровь, не давая чётко мыслить.       Сдохни. Сдохни. Сдохни, блять, мразь! Умри! Захлебнись кровью и своим самодовольством! Сделай одолжение, помри где-нибудь в канаве, псина! Ненавижу… Как же я тебя ненавижу, сука!        — Я с тобой разговариваю! — она хватает меня за волосы и разворачивает к себе. Наши взгляды сталкиваются, и я не сомневаюсь, что она видит в моих глазах то же безумие, что и я в её.       Щелчок. Я почти слышу, как слетает предохранитель, и всё вокруг вспыхивает багрянцем. С неизвестно откуда взявшейся силой я толкаю её, чувствуя, как натягивается кожа головы, ведь Алекс всё ещё держит меня за волосы. Я падаю сверху на неё, придавливая к жёсткому полу. Кулак взлетает мгновенно, и на чужое лицо обрушивается град яростных, но смазанных ударов. Второй рукой я сжимаю её шею, стараясь придушить, лишь бы она не крикнула и не позвала на помощь. Алекс не уступает, пинаясь и колотя меня по груди в попытке оттолкнуть. Кажется, мы поломали друг другу ногти, исцарапали лица и повыдирали все волосы.       Расстановка сил резко меняется, и теперь уже она оказывается сверху, больно приложив меня лопатками об пол. Кулак приходит точно в нос, и я буквально слышу его хруст. Следующий удар вскользь проходит по виску. В глазах темнеет. Алекс всё так же не зовёт на помощь, и я понимаю, что она слишком уверена в том, что теперь-то победа точно за ней. Но я не сдамся так просто, иначе меня тут забьют до смерти! Я бью коленом в живот, чудом извернувшись в этом положении, и вновь перекатываюсь, сразу же хватая её за шею. На этот раз не отпущу!       Ярость застилает глаза, руки сжимаются сильнее с каждой секундой. Я вижу, как она хрипит, корчится и дёргается, пытаясь скинуть меня. Из разбитого или сломанного носа прямо в чужой приоткрытый в хрипе рот падает тяжёлая алая капля. Я вижу, как Алекс дёргается куда более живо, словно что-то толкает её против воли, она почти кричит, но звука нет, а из её рта выступает красноватая пена. В глазах темнеет, в то время как моё тело вспыхивает изнутри. Вены вновь жжёт магия, хлынувшая неудержимым потоком непонятно откуда, а сердце начинает биться гораздо быстрее, отчего становится очень плохо. Грудную клетку распирает от слишком большого количества воздуха, отчего дышать становится всё сложнее. Руки безвольно разжимаются, и в падаю рядом с Алекс, дергаясь в конвульсиях и не зная, сколько прошло времени. Эта пытка казалась бесконечной.

***

      Прошло, кажется, много времени прежде чем я очнулась. Моя тушка всё так же лежала на полу в карцере, но теперь он был не сырой и холодный, а горячий и сухой (даже потрескался немного), словно его нагрели до очень высокой температуры. Я с тихим страдальческим вздохом пошевелилась, чувствуя, как ломит каждую косточку. В то же время раны на спине вообще не давали о себе знать, как и пострадавший нос. Я перекатилась на бок и с трудом сдержала рвотный позыв, возникший от увиденной картины.       Алекс по-прежнему лежала рядом со мной в той же позе, что и в момент, когда я потеряла сознание. Но выглядела она абсолютно иначе. Её закрытые глаза ввалились, под ними залегли тёмные тени, а кожа побелела, истончилась настолько, что стали видны вены, и обтянула скелет. Губы потрескались и высохли. Сама она словно уменьшилась, превратившись в живой мешок с костями и органами. Волосы поблекли и где-то поседели. Она выглядела как пленница концлагеря, но… Почему?       Я застыла памятником самой себе, окоченев от ужаса. Она была жива, я видела, но… Почему Алекс превратилась в это? Что могло сделать её такой, какая сила способна за считанные часы, минуты даже, довести относительно здоровую девочку до такого истощения, что до от смерти отделяло несколько шагов? Как это вообще возможно? Разве возможно?       И ведь это сделала… Я. Мысль мелькнула яркой вспышкой, как молния. Я. Никто кроме меня не мог этого сделать, ведь в помещении находились мы одни. Я превратила Алекс в живой труп — но как? Неужели одними лишь желанием и ненавистью я сделала такое? Нет… Вспыхнуло воспоминание, как капля крови падает на чужие губы. Крови, полной взбудораженной яростной магии. Крови, насыщенной всеми моими эмоциями и тёмными желаниями, лишёнными сомнений. Ведь я думала, что это лишь желания, что этого никогда не случится на самом деле, а потому и не ограничивала себя, желая девчонке смерти и страданий.       Я попыталась почувствовать её магию, не касаясь тела — отвращение и опасение были сильнее страха, что она уже мертва. Но её магия… Откликнулась внутри меня. Она изменилась — чёрт возьми, прошло так мало времени, а она уже изменилась — и стала ощущаться почти так же, как и моя собственная, но разница всё же чувствовалась. Что, чёрт возьми, я сделала? Алекс была жива, но её тело истощилось, а магия оказалась во мне целиком и полностью.       Но ведь я не собиралась никого убивать на самом деле! Я бы не смогла, верно? Я бы остановилась, я бы не стала? Я бы… Испытывала сожаления? Вину? Ужас от осознания, что нарушила главный закон и почти лишила кого-то жизни, хотя должна была, как врач (пусть и будущий), спасать? Но этого не было. Было непонимание, шок от сделанного, страх наказания, облегчение от того, что ничья магия меня больше не коснётся, некоторая радость, что в приюте больше нет человека, чью волю я не смогла бы покорить, злорадство всплыло в глубине души, тёмное удовлетворение подняло голову, да даже исследовательский интерес проснулся, но раскаяние? Нет. Это пугало больше всего. Я почти убила человека, я лишила её магии, забрав себе, но не чувствовала ни капельки вины, хотя знала, что стоило бы. К горлу медленно, но верно подступала тошнота.       Внезапно я будто очнулась, отскочила от Алекс и бросилась в прикоткрытую железную дверь, чувствуя, как панически колотится сердце. Мне нельзя было оставаться здесь ни минуты, ведь неизвестно, когда другие люди решат спуститься и проверить нас. Конечно, они всё равно найдут Алекс, но там хотя бы не будет меня. Побег даст мне пусть недолгую, но всё же отсрочку, за которую я успею восстановиться, прийти в себя и придумать, как выкручиваться из ситуации. И, возможно, осознать, что почти убила человека (пусть и в целях самозащиты). Впервые за обе жизни. Рука скользнула под одежду, проверяя, на месте ли документы. На месте. Удивительно, но их у меня не нашли и не забрали. Значит, ничего не останавливает меня от побега.       Я выскочила из карцера и сразу же поняла, что сейчас ночь — из окошек в коридоре падал лишь лунный свет, а основное освещение было выключено. Точно, сейчас большинство в поездке, кухарка на ночь уходит к себе домой, у неё есть муж и маленькая дочь, а единственная надсмотрщица, что ещё здесь, спит на третьем этаже и ее даже пушечным выстрелом не разбудить. Алекс, очевидно, пришла ко мне после ужина, незадолго до отбоя. Выходит, что никто не сможет меня остановить. Я почти бегом поднялась до шестнадцатой комнаты. Она пустовала. Все кровати кроме той, что принадлежала Алекс, были аккуратно заправлены, а вещи Мэдди исчезли из шкафа — очевидно, её забрали в новую семью. Я вытащила с полки школьную сумку старшей соседки — она была куда более новой и прочной, чем моя, да и с большой вероятностью Алекс уже никогда не пригодится… Ладно, надеюсь, что я всё же не убила ее, потому что это было бы просто ужасно. Всё ещё не верю, что могла такое сделать, а от мысли, что я опустилась настолько низко и зашла так далеко становилось невероятно дурно.       Кинув сумку на кровать, я стала засовывать в неё всё, что могло влезть и пригодиться. Учебники, конечно, остались на полках, а вот несколько почти чистых тетрадок отправились внутрь — мало ли мне писать придётся. Вытащенные из невскрытого никем тайника карандаши, нож, блокнот и десять фунтов были убраны туда же. Все комплекты белья, сменная юбка (одолжила у Алекс, которая спустилась ко мне в ночнушке под пиджаком), чулки. Я пошарилась на полках соседок и нашла у каждой немного денег. Они тоже оказались в сумке, и стыда я почти не испытывала — одной они могут не понадобиться вовсе, а у второй я их изыму в качестве платы за подставу… Документы я тоже переложила в сумку, решив, что так надёжнее, чем таскать под одеждой. Собиралась я в спешке, периодически роняя что-то с громким стуком и испуганно замирая, чтобы через пару секунд продолжить сборы. Вещи мялись, падали, сумка не закрывалась, но в конце концов я всё же смогла собраться.       Потом голову посетила здравая мысль о том, что стоило бы переодеться, ведь шастать в приютской форме глупо: поймают и вернут. У меня никаких своих шмоток не было, но платье для походов в церковь было без приютской нашивки, так что я натянула его. Грубая шерстяная ткань неприятно кололась. Старый плащ на пару размеров больше тоже никак не выделялся, и я решила и его прихватить, тем более что погода портилась. Надо будет зайти куда-то и купить себе штаны и что-то, в чём меня не узнают… Но это уже потом.       Наспех собравшись, я осторожно вышла из комнаты и спустилась на первый этаж. Дверь в подвал была по-прежнему распахнута настежь, и я чётко видела силуэт Алекс, по-прежнему лежащей сломанной куклой. Подавив подступавшие к горлу желчь, а к глазам — слёзы, я закрыла дверь. Я не виновата. Не виновата. Нет. Просто я оказалась сильнее на этот раз, просто я хотела выжить, хотела отомстить.       Дверь на улицу поддалась с трудом. Сперва я не могла открыть замок, потом её заклинило, потом мне почудились шаги — всё это доводило до трясущихся рук и зарождающейся истерики, но в конце концов дверь поддалась и я наконец попала на свободу.       Холодный ночной воздух ударил в лицо, оглушая и заставляя застыть на несколько секунд. Ветер растрепал волосы и заставил плотнее запахнуть плащ. Я замерла, наслаждаясь моментом. Вокруг была сплошная темнота, а сгустившийся у самой земли туман лишь усиливал её. Мрачные тёмные здания выступали из тумана пугающими фигурами. Зато я видела небо — чёрный бархат с редкими огоньками звёзд, которые, на удивление, из этой части города можно было разглядеть. На улице стояла абсолютная тишина, не колышимая ничем. Ни пения птиц, ни мяуканья бездомной кошки за углом, ни звона разбитых бутылок, ни шагов задержавшегося на работе человека, спешащего домой. Даже трава не шелестела. Всё как будто бы вымерло. Закрыв за собой дверь, я, словно током ударенная, сорвалась с места и побежала по улицам, абсолютно не разбирая дороги. Поворот, переулок, тупик, разворот, пустая улица, погасший фонарь — всё смешивалось, превращаясь в сплошное пятно. Вдалеке грохотали первые раскаты грома, а звёзды медленно скрывались за густыми грозовыми тучами.       Районы сменяли один другой, становясь всё более приличными и чистыми. Впереди мелькнула неоновая вывеска продуктового магазина. Поколебавшись немного, я всё же осторожно подошла к нему. Он был закрыт, но, помучавшись пару минут, я смогла вскрыть замок магией. Дверь скрипнула, открываясь. Крадучись, я зашла, стараясь лишний раз не дышать и молясь о том, чтобы ни на кого не наткнуться. Внутри было темно, лишь холодильники в конце помещения давали немного света. Я прошлась между рядами полок, набрав немного того, что могло пригодиться. Пара яблок, несколько пачек печенья и шоколадок, три бутылки воды, один батон и какой-то сыр — то, что не испортится и сможет утолить голод. В другом отделе нашлись расчёска, зубная щётка и паста. Я старалась не сильно смотреть на цены, чтобы не чувствовать себя виноватой, но перед уходом всё же бросила в кассу полтора фунта из тех, что забрала у соседок. Мало, конечно, но хоть что-то       Выйдя на улицу, я обнаружила, что начался дождь. По возможности запихав краденое в сумку, а остальное держа за пазухой, я завернулась в плащ и побежала вперёд, громко шлёпая по стремительно растущим лужам. Через двадцать метров в ботинках противно хлюпало, а одежда промокла почти насквозь. Ливень с каждой секундой усиливался, а видимость падала. Лёгкие начинало жечь от быстрого бега. Я медленно замедлялась, переходя на шаг, и параллельно пыталась найти место, где можно будет перждать непогоду и понять, как быть дальше.       Мое спасение неожиданно приобрело вид огромного длинного здания с арками, башенкойс часами и табличкой «Кингс-кросс». Точно! Сесть и уехать на пару дней, неважно, куда, обдумать всё, принять решение, когда никакая угроза не висит дамокловым мечом. Глянув на табло с расписанием, я выцепила взглядом ближайший поезд, который должен был приехать через час. Поездка обещалась относительно долгая, целых пять часов. Пункт назначения меня не столь интересовал, так что я решила сесть на этот поезд и плевать, куда он меня привезёт. Подойдя к небольшому киоску с билетами, я постучалась в закрытое окошко, молясь о том, чтобы мне открыли. Через пару секунд створка отъехала, показав заспанное лицо продавщицы. Даже не вглядываясь в меня, она, получив бумажку с номером рейса, взяла деньги и протянула мне билет. В один конец.       Взяв билет, я дошла до пути, на который должен был прибыть поезд, и села на лавочку под навесом. Дождь громко стучал по железной крыше. На перроне не было ни души, кроме меня. Постепенно усталость и стресс взяли своё, и я начала проваливаться в сон, обхватив руками сумку и уронив на неё голову. Внутри роилось множество не самых приятных мыслей. Я думала о том, что сегодня стала преступницей дважды — или даже трижды. Забрала чужую магию, украла вещи и продукты, возможно, убила человека. Ещё сбежала из приюта и понятия не имею, вернусь ли — а если вернусь, то как. Воспользовалась магией во зло. Почувствовала не то, что должен нормальный человек от содеянного. Я просто… Уже не могла жить в прежнем своём мире. Он, мой мир, изменился, стал жёстче, стал жестоким и куда более опасным, чем раньше. И мне стоило измениться — и я сделала шаг в эту сторону. Я больше никогда не взгляну на ситуацию с прежнего ракурса, с которого смотрела моя слабая сторона. Теперь у меня появилось право создавать в этой игре на выживание свои правила и подчинять им других, но какой ценой будет это даваться? Смогу ли я и дальше не чувствовать угрызений совести за то, что придётся делать, и если да, не будет ли это хуже чувства вины? Я не знала.       Из мечущихся мыслей меня вырвал гудок подъехавшего поезда. Вздрогнув, я перевела взгляд на окружающее меня пространство. Людей на платформе добавилось, и они медленно затекали в вагоны. Когда небольшие очереди исчезли вовсе, я поднялась со своего места, подошла к заспанному проводнику, показала ему билет и, получив разрешение, поднялась по ступенькам. Спешно зайдя в вагон, я дошла до своего места (к счастью, ни сверху, ни сбоку, ни рядом никого не было), опустила сумку на стол, повесила сырой плащ на маленький крючок и принялась заправлять кровать. Запах чистого накрахмаленного белья успокаивал, а внутри, преодолевая шторм чувств, зарождалось предвкушение от поездки. Я обожала поезда.       Вскоре я свернулась на заправленном сиденьи, сумка перекочевала под него, а плащ сослужил роль шторки. Место было обустроенно с невероятным комфортом, и впервые за долгие месяцы я ощутила то самое счастье, которое появлялось не от отсутствия страданий, а от чего-то действительно приятного. На лице расползлась усталая, но довольная улыбка, а глаза стали медленно закрываться.       Убаюканная мерным стуком колёс тронувшегося поезда, я заснула. Этот поезд вёз меня в неизвестном, новом направлении, возможно, к лучшей жизни. В худшее верить не хотелось.