Тихая гавань

Вкус крови во рту был соленым. Уилл понял это не сразу. Сначала была темнота — густая, ватная, без сновидений. Потом темнота стала пульсировать в такт с болью, тяжелой и ровной, как прибой. Боль жила где-то в левом боку, в виске, в позвоночнике — он не мог бы сказать точно, где кончается одна и начинается другая. Они перетекали друг в друга, как вода. Потом появился вкус. Соль. Железо. Что-то еще — горькое, травяное, почти аптечное. Он попытался пошевелить языком и понял, что рот влажный изнутри, но сухой снаружи. Губы потрескались. Кто-то смачивал их водой? Или это была кровь? Его кровь? Чужая? Мысли приходили обрывками, не желая складываться в предложения. Падение. Скала. Ветер. Его лицо. Глаза. Руки вокруг талии. Он держал его. Когда они летели вниз, Ганнибал держал его. Не пытался оттолкнуться, не искал опоры — просто сжимал пальцы на его куртке так, будто хотел врасти в него, стать единым целым перед ударом. Зачем? Мысль утонула в новой волне боли. Где-то далеко, за пределами его закрытых век, скрипнула половица. Шаги. Легкие, осторожные, но в них не было крадущейся мягкости хищника — скорее, неуверенная поступь человека, который сам едва держится на ногах. Уилл попытался открыть глаза. Веки не слушались. Или слушались, но света не было — только смутные, размытые тени, плывущие в красно-черном мареве. Он увидел (или ему показалось?) силуэт. Высокий, чуть сгорбленный, опирающийся на что-то — трость? Край стола? Силуэт двигался медленно. Подносил что-то к его лицу. Влажная ткань коснулась лба — прохладная, пахнущая той же горечью, что жила у него во рту. — Пей. Голос был хриплым, севшим, почти неузнаваемым. Без бархата, без насмешливых ноток, без той опасной музыки, что всегда звучала в нем прежде. Просто усталый, больной человек. Ганнибал? Уилл хотел спросить, но горло свело судорогой. Он закашлялся — и едва не задохнулся от боли, вспоровшей грудь изнутри. Ребра. Сломаны. Много. Чья-то рука приподняла его голову. Осторожно, почти невесомо, хотя пальцы дрожали от напряжения. К краю губ поднесли что-то металлическое — кружку? — и теплая жидкость потекла в рот. Бульон. Овощной. Без соли, без специй, пресный до тошноты. Но горло схватило его, как воду в пустыне. Уилл глотал, захлебываясь, чувствуя, как часть капель стекает по подбородку на шею. — Тихо, — сказал голос. — Не торопись. Я никуда не уйду. Я никуда не уйду. Эти слова, сказанные этим голосом, были настолько чудовищны в своей абсурдности, что Уилл чуть не рассмеялся. Но смех тоже вышел бы кашлем. Вместо этого он провалился обратно в темноту, унося с собой странное, неуместное чувство… безопасности? --- Следующий раз, когда он очнулся, в комнате был серый свет. Не солнечный — пасмурный, тяжелый, какой бывает только у моря поздней осенью. Он сочился сквозь неплотно задернутые шторы, ложился пятнами на потертый деревянный пол, на тяжелую мебель темного дерева, на стопку книг у кровати. Кровать. Он лежал в кровати. Настоящей, с простынями, пахнущими лавандой и сыростью. Голова покоилась на подушке — слишком высокой, неудобной, но Уилл не мог пошевелиться, чтобы поправить ее. Он посмотрел вниз. Тело под одеялом казалось чужим, плоским, уменьшившимся в размерах. Левая рука лежала поверх одеяла — и была замотана бинтами от пальцев до локтя. Бинты чистые, свежие, наложенные с хирургической аккуратностью. Кто-то менял их. Не раз. Уилл попробовал пошевелить пальцами. Боль отозвалась мгновенно — острая, режущая, как удар током. Но пальцы дрогнули. Значит, не отрезаны. Значит, не парализован. Просто… раздавлены? Разможжены? Он не помнил, чтобы падал на руку. Или помнил? Камни. Острые камни внизу. Удар. Темнота. Он перевел взгляд дальше. Грудная клетка была туго стянута эластичным бинтом — под одеялом угадывались плотные слои марли. Ребра. Он не ошибся. Левая нога тоже не двигалась — зафиксирована шиной, тяжелой, неудобной. Сколько? Сколько времени он здесь? Где «здесь»? Кто его нашел? Кто… — Ты очнулся. Уилл дернулся — и зашипел от боли. Голос раздался слишком близко. Он повернул голову (шея отозвалась тупой, ноющей болью) и увидел. Ганнибал сидел в кресле у окна. Уилл смотрел на него и не узнавал. Это был не тот Ганнибал Лектер, что входил в зал суда с улыбкой, от которой у присяжных подкашивались колени. Не тот, что накрывал стол на двоих в своей столовой, играя сонаты на воображаемом фортепиано. Не тот, что стоял на краю скалы с окровавленным лицом и смотрел на него, Уилла, как на единственное чудо в своей коллекции чудовищ. Это был сломанный человек. Левая половина его лица скрывалась под повязкой — край белой марли выглядывал из-под спутанных, давно не мытых волос. Вторая рука — не та, что держала скальпель, не та, что гладила Абигейл по голове — висела на перевязи, туго замотанная до самого плеча. Он сидел сгорбившись, опираясь здоровой рукой на трость, и его глаза — эти глаза, в которых всегда горел ровный, холодный огонь — сейчас были мутными, уставшими, с темными кругами до скул. На столике рядом с креслом стояла чашка. Пар поднимался над ней тонкой струйкой. Травяной чай. Тот самый, горький. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Две минуты? Уилл потерял счет времени. Внутри него не было ничего. Пустота. Боль выжгла все эмоции, оставив только сухой, колючий вопрос, который не хотел формулироваться в слова. Ганнибал пошевелился первым. Он попытался встать — и Уилл увидел, как дернулись мышцы его здорового плеча, как побелели костяшки пальцев, сжимающих трость. Ему было больно. Ему было чертовски больно, и он пытался это скрыть. Пытался выглядеть так, будто контролирует ситуацию. — Не вставай, — хрипло выдавил Уилл. Голос прозвучал как карканье. Чужой, надтреснутый, старый. Ганнибал замер. Потом, помедлив, опустился обратно в кресло. Медленно, осторожно, не сводя с Уилла глаз. — Ты говоришь, — сказал он. Тихо. Без интонации. — Ты — нет. Ганнибал чуть наклонил голову — привычный жест, но сейчас он выглядел неестественно из-за повязки. — Мне казалось, я говорю достаточно. — Ты не произнес ни одной цветистой метафоры за последние три минуты. — Уилл поморщился от боли в ребрах. — Я испугался, что ты умер. Это должно было прозвучать как шутка. Черная, злая, привычная для них обоих. Но вышло почти честно. Почти страшно. Ганнибал молчал долго. Так долго, что Уилл успел насчитать десять ударов сердца (своих — чужих он не слышал) и подумать, что сейчас снова провалится в беспамятство. — Я не умру, Уилл, — наконец сказал Ганнибал. — Я обещал тебе. — Ты никогда ничего мне не обещал. — Я обещал тебе это. Тем, что не отпустил тебя там, наверху. Наверху. На скале. Перед падением. Уилл закрыл глаза. В темноте снова всплыло лицо Ганнибала — спокойное, почти умиротворенное, с кровью, стекающей по виску. И его руки. Руки, сжимающие его куртку с силой, которой не должно было остаться в теле после удара Фрэнсиса. — Ты идиот, — прошептал Уилл. — Мы могли просто умереть. — Мы могли, — согласился Ганнибал. — Но мы не умерли. Кто-то посчитал иначе. — Кто? — Рыбаки. Люди Чийо. Я не знаю. Я очнулся здесь раньше тебя. На день. На два. Мне сказали, что нас нашли внизу, на камнях. Думали, мы мертвы. Удивились, когда ты задышал. — Ты задышал первым, — сказал Уилл, не открывая глаз. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты слишком любопытен, чтобы умереть, не узнав, чем это кончится. Ганнибал хмыкнул. Коротко, почти беззвучно. Но Уилл услышал. — Ты прав, — сказал Лектер. — Я хотел узнать, что будет дальше. И я хотел, чтобы ты был рядом, когда это случится. Уилл открыл глаза. Ганнибал смотрел на него в упор. Взгляд его — уставший, больной, мутный — вдруг стал прежним. Тем самым. Пронизывающим, раздевающим, видящим насквозь. — Ты злишься на меня, — сказал Ганнибал. Не спросил — констатировал. — Я не могу злиться, — ответил Уилл. — У меня на это нет сил. — Это пройдет. — Что пройдет? — Слабость. — Ганнибал чуть наклонился вперед, опираясь на трость. — А злость останется. Ты будешь злиться на меня за то, что я не дал тебе умереть. За то, что мы здесь. За то, что ты жив. Уилл молчал. — И это правильно, — продолжил Ганнибал. — Твоя злость — это топливо. Она заставит тебя встать. Она заставит тебя выздороветь. Она заставит тебя… — Заткнись. Ганнибал замолчал. В комнате стало тихо. Только ветер шуршал за окном, да где-то далеко кричали чайки. Море. Они у моря. Уилл смотрел в потолок и считал трещины в штукатурке. Одна, вторая, третья. Они ветвились, как реки на карте. Как вены. Как кровеносные сосуды. — Кто меняет повязки? — спросил он, не оборачиваясь. — Я. — Ты? — Уилл повернул голову. — Ты едва сидишь. — Я достаточно хорошо сижу, чтобы промыть рану и наложить швы. — В голосе Ганнибала мелькнула тень прежней сухости. — Уверяю тебя, мои руки помнят, что делать, даже когда я сам этого не помню. Уилл представил это. Ганнибал, с переломанной рукой, с разбитой головой, ковыляющий к его кровати с тазиком воды и бинтами. Ганнибал, который всю жизнь только и делал, что забирал, — отдающий. Ухаживающий. Спасающий. — Ты мог дать мне умереть, — сказал Уилл. — Да. — Почему не дал? Ганнибал посмотрел на свою перевязанную руку. Долго, внимательно, будто видел ее впервые. — Потому что тогда бы я остался один, — ответил он. — А одиночество — это единственное, чего я по-настоящему боюсь. Уилл хотел рассмеяться. Хотел сказать: ты, Ганнибал Лектер, боишься одиночества? Ты, кто убивал всех, кто подходил слишком близко? Но не сказал. Потому что это было правдой. Он видел это в глазах Ганнибала — там, на скале. Он видел это сейчас, в этом сером свете, в этой чужой комнате, среди запаха моря и лаванды. — Есть хочешь? — спросил Ганнибал. Уилл моргнул. Слишком резкая смена темы. Слишком бытовой вопрос. — Что?.. — Есть. Хочешь. — Ганнибал говорил терпеливо, как с ребенком или с раненым. — Ты не ел почти три дня. Только бульон. Нужно начинать нормальную еду. — Ты… — Уилл запнулся. — Ты готовишь? — А кто еще? — Ганнибал приподнял бровь — та, что была видна из-под повязки. — Здесь нет ресторанов. И вряд ли рыбаки, которые нас нашли, умеют обращаться с продуктами лучше меня. Уилл закрыл глаза. Это было слишком. Слишком нормально. Слишком по-человечески. Ганнибал Лектер, каннибал и психопат, убийца десятков людей, предлагает ему поесть. Ганнибал Лектер сидит в кресле у окна с перевязанной рукой и смотрит на него, как сиделка на тяжелобольного. — Что это будет? — спросил Уилл, не открывая глаз. — Человечина? Тишина. Долгая, тягучая. — Нет, Уилл, — ответил Ганнибал наконец. — Сегодня — просто рыба. Ее поймали утром. Я видел, как она плавала. — Ты не убивал ее сам? — Не мог. — В голосе Ганнибала мелькнуло что-то похожее на досаду. — У меня только одна рабочая рука. Пришлось просить. Уилл открыл глаза и посмотрел на него. Ганнибал Лектер, просящий рыбаков поймать ему рыбу. Ганнибал Лектер, который не может убить даже рыбу своими руками. — Мир сошел с ума, — сказал Уилл. — Возможно, — согласился Ганнибал. — Но мы все еще в нем. И нам нужно есть. Он снова попытался встать — на этот раз медленнее, осторожнее, опираясь на трость и подлокотник кресла. Уилл смотрел, как он поднимается, как его лицо белеет от боли под повязкой, как дрожит здоровое плечо. — Сядь, — сказал Уилл. — Ты упадешь. — Я не падаю, Уилл. — Ганнибал выпрямился, на мгновение став похожим на себя прежнего — высокого, прямого, опасного. — Я споткнулся один раз. Этого достаточно. — Ты споткнулся о скалу. — Я споткнулся о тебя. Они снова посмотрели друг на друга. И в этом взгляде не было ненависти. Не было злости. Не было страсти. Только усталость — бесконечная, как море за окном, и что-то еще. Что-то, чему Уилл не мог подобрать названия. — Неси свою рыбу, — сказал он наконец. — Но если я увижу в ней хотя бы малюсенький намек на человечину — я убью тебя. Даже одной рукой. Ганнибал улыбнулся. Едва заметно, уголком губ. Впервые за этот разговор. — Обещаю, Уилл, — сказал он. — Сегодня — только рыба. Завтра посмотрим. И, развернувшись, медленно, опираясь на трость, пошел к двери. Уилл смотрел ему вслед. На его сгорбленную спину, на неуверенную походку, на то, как он бережно придерживает перевязанную руку. Мы не должны были выжить, подумал он. Мы должны были умереть там, внизу, обнявшись, как влюбленные идиоты. Почему мы живы? Ответа не было. Только шум моря за окном, запах лаванды от простыней и странное, глухое чувство в груди, которое могло быть чем угодно — от голода до зарождающегося покоя. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.