Тихая гавань

Рыба оказалась просто рыбой. Уилл смотрел в тарелку, стоящую на прикроватном столике, и не мог отделаться от мысли, что это тест. Белая мякоть, разломленная вилкой на волокна, политая лимонным соком и посыпанная укропом. Пара отварных картофелин рядом. Ни соусов, ни затейливых гарниров, ни подачи, достойной ресторана с тремя мишленовскими звездами. Просто еда. Ганнибал сидел в том же кресле у окна, наблюдая за ним с выражением, которое Уилл не мог прочитать. Любопытство? Ожидание? Голод? Чужой голод — не физический, другой, который всегда светился в глазах Лектера, когда он смотрел на людей. — Ешь, — сказал Ганнибал. — Остынет. — Я смотрю, нет ли там... — Там ничего нет, Уилл. — Ганнибал чуть наклонил голову. — Кроме рыбы, соли, лимона и укропа. Клянусь тебе. Если хочешь, я съем первым. — Не надо. Уилл взял вилку. Левая рука не слушалась — пальцы едва сжимались, дрожали, и пришлось переложить вилку в правую. Движение вышло неуклюжим, почти жалким. Он почувствовал, как вспыхнули щеки — глупая, детская реакция на собственную беспомощность. — Твоя рука, — сказал Ганнибал. — Можно посмотреть? — Нет. — Уилл. — Я сказал нет. Ганнибал промолчал. Уилл поднес вилку ко рту, прожевал рыбу. Она была хороша — конечно, она была хороша, Ганнибал не умел готовить плохо, даже с одной рукой, даже из того жалкого набора продуктов, что мог найти в рыбацкой хижине. Нежная, тающая, с легкой кислинкой лимона. — Ну как? — спросил Ганнибал. Уилл поднял на него глаза. — Ты хочешь, чтобы я похвалил твою стряпню? — Я хочу знать, вкусно ли тебе. — Зачем? Ганнибал помолчал. Его здоровые пальцы — те, что не были на перевязи — легонько барабанили по набалдашнику трости. Ритм. Узнаваемый. Гольдберг-вариации. — Затем, что я никогда не готовил для тебя просто еду, — ответил он наконец. — Всегда было что-то еще. Сообщение. Сейчас — нет. — Сейчас — нет, — эхом повторил Уилл. — Сейчас я просто хочу, чтобы ты поел. Ты должен есть, чтобы поправиться. — Чтобы поправиться и что? — Уилл отложил вилку. — Чтобы снова стать частью твоей коллекции? Чтобы ты мог закончить то, что начал? Ганнибал смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно, с трудом поднялся с кресла, опираясь на трость. Подошел к кровати — каждый шаг давался ему с видимым усилием. Он остановился в полуметре. — Ты не часть коллекции, Уилл, — сказал он тихо. — Ты — единственное, что я не хотел коллекционировать. Ты — то, что я хотел сохранить. — Сохранить? — Уилл дернулся, забыв о ребрах, и едва не задохнулся от боли. — Ты разрезал живот Абигейл! Ты дал мне поверить, что я убил ее! Ты... — Я знаю. Ганнибал стоял неподвижно. В сером свете, падающем из окна, он казался призраком — бледным, полупрозрачным, почти нереальным. Повязка на лице, перевязанная рука, сгорбленные плечи. — Я знаю, что я сделал, — повторил он. — И я знаю, что это нельзя исправить. Ничего нельзя исправить. Абигейль мертва. Джек жив? Я не знаю. Алана я тоже не знаю. Беделия... Беделия, возможно, жива. Возможно, нет. Но это все — там. — Он чуть повел подбородком в сторону окна, в сторону моря, в сторону всего мира. — А здесь — только мы. Ты и я. И твоя злость. И моя... моя вина. Уилл замер. — Твоя что? — Вина, — повторил Ганнибал. Это слово звучало в его устах чудовищно, неправильно, как звучала бы молитва в устах сатаны. — Ты удивлен? — Ты не способен на вину. — Ты так думаешь? — Я знаю. Ганнибал наклонился ближе. Так близко, что Уилл увидел капли пота на его лбу, почувствовал запах — больничный, с примесью йода и чего-то сладковатого, гнилостного. Раны. Ганнибал гнил заживо под этими бинтами. — Ты ничего не знаешь, Уилл, — прошептал он. — Ты знаешь только то, что я позволял тебе знать. А я позволял тебе видеть монстра. Потому что монстра легче ненавидеть. — А кто ты, если не монстр? Ганнибал выпрямился. Медленно, осторожно, будто каждое движение причиняло боль. — Не знаю, — сказал он. — Но я хочу узнать. Если ты позволишь. Уилл смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, горячее. Не злость. Нет, злость была раньше. Это было что-то другое. Жалость? Сострадание? Желание ударить его по лицу и одновременно — прикоснуться, проверить, настоящий ли он? — Отойди, — сказал он. — Ты воняешь. Ганнибал моргнул. Потом, впервые за долгое время, на его губах появилось подобие улыбки, почти человеческой. — Да, — сказал он. — Прости. Мне нужно сменить повязки. Ты поможешь? — Я? — Ты единственный, кто здесь есть. Уилл хотел отказать. Хотел сказать: иди к черту, сам справляйся, я тебе не медсестра. Но слова застряли в горле, когда он увидел, как дрожит здоровая рука Ганнибала, сжимающая трость. Как он покачивается, едва удерживая равновесие. — Черт с тобой, — выдохнул Уилл. — Тащи свои бинты. --- Ганнибал раздевался медленно. Не из кокетства — просто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Уилл сидел на кровати, подложив под спину подушки, и смотрел. Зрелище было не для слабонервных. Торс Ганнибала, когда-то идеальный, вылепленный, как у греческой статуи, сейчас представлял собой карту ран. Ребра проступали сквозь кожу — он потерял много веса, слишком много за те дни, что они провели здесь. Но главным было не это. Главным был бок. Рана тянулась от подмышки почти до талии — глубокая, рваная, с неровными краями. Уилл видел швы — грубые, наспех наложенные, явно не профессиональные. Кожа вокруг них покраснела, вспухла, сочилась сукровицей и чем-то желтым. — Камень? — спросил Уилл. — Что? — Ганнибал чуть повернул голову. — Рана. От камня? — От камня и от удара. Когда мы упали, я пытался прикрыть тебя. Повернулся так, чтобы принять основной удар на себя. Камень вошел сбоку. — Ты прикрывал меня? — Ты был без сознания. Я — нет. — Ганнибал поморщился, пытаясь снять остатки бинта с руки. — Помоги. Уилл протянул руку. Пальцы дрожали — от слабости, от напряжения, от того, что он прикасался к Ганнибалу Лектеру не затем, чтобы ударить или задержать, а затем, чтобы помочь. Бинт присох к ране. Пришлось отмачивать — Уилл лил теплую воду из таза, которую принес Ганнибал, и тянул медленно, миллиметр за миллиметром. Ганнибал молчал, только мышцы на спине ходили ходуном, да дыхание становилось все более частым, поверхностным. Когда бинт наконец отошел, Уилл увидел рану полностью. Кость. Он видел ребро Ганнибала. Белое, чистое, блестящее влагой, выглядывающее из развороченной плоти. Мясо вокруг расползалось красным, воспаленным, с желтыми прожилками гноя. — Господи, — выдохнул Уилл. — Господь здесь ни при чем, — отозвался Ганнибал. Голос его звучал ровно, но Уилл чувствовал, как дрожит его спина. — Только бактерии. И мое идиотское решение не принимать антибиотики, потому что я не знал, выживешь ли ты. — Ты не принимал антибиотики? Из-за меня? — Мне нужно было следить за твоим состоянием. Антибиотики могли меня вырубить. Я не мог рисковать. Уилл смотрел на рану, на кость, на гной, и чувствовал, как внутри все закипает. — Ты идиот, — сказал он. — Ты чертов идиот. Ты сгниешь заживо. — Возможно. — Ганнибал чуть повел плечом. — Но ты жив. Значит, я не зря рисковал. — Заткнись. — Уилл... — Заткнись, мать твою. Уилл схватил салфетку, смочил ее в теплой воде и прижал к ране. Ганнибал дернулся, выдохнул сквозь зубы, но не закричал. — Чистить надо, — сказал Уилл, не глядя ему в лицо. — Гной убирать. Иначе сдохнешь. — Я знаю. — У тебя есть чем? — В аптечке. Скальпель. Антисептик. Новые бинты. Уилл замер. — Скальпель? — Нужно срезать омертвевшую ткань. Иначе заживления не будет. — Ты хочешь, чтобы я... — Ты единственный, кто здесь есть, — повторил Ганнибал свою фразу. — И у тебя есть опыт. — Опыт? — Уилл чуть не рассмеялся. — Я чистил рыбу. Я не хирург. — Ты справишься. — Ганнибал повернул голову, посмотрел на него через плечо. В глазах его не было страха. Только доверие. Абсолютное, пугающее доверие. — Я верю тебе. Уилл смотрел в эти глаза — уставшие, больные, но все еще горящие тем странным огнем, который он так хорошо знал, — и понимал, что выбора нет. — Неси свой скальпель, — сказал он. — И дай мне выпить. Что-нибудь крепкое. --- Ганнибал нашел бутылку. Местный самогон, пахнущий рыбой и спиртом, обжигающий горло, как жидкий огонь. Уилл сделал три глотка подряд, прежде чем передал бутылку Ганнибалу. Тот пил спокойно, маленькими глотками, будто дегустировал коллекционное вино. Потом Уилл взял скальпель. Инструмент был хороший — настоящий, хирургический, не какой-то там канцелярский нож. Уилл подержал его над огнем свечи — Ганнибал кивнул, одобряя — и обмакнул в спирт. — Режь по живому, — сказал Ганнибал. — Не жалей. Омертвевшее уйдет, живое останется. Если сомневаешься — режь глубже. — Я не хочу тебя убить. — Ты не убьешь меня, Уилл. — Ганнибал чуть улыбнулся. — Я слишком нужен тебе. — Нужен? — Уилл поднес скальпель к ране. — Ты мне не нужен. — Тогда зачем ты это делаешь? Уилл не ответил. Он сделал первый разрез. Кровь хлынула сразу — теплая, густая, заливая пальцы. Ганнибал дернулся, выдохнул, стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Уилл резал. Он отсекал серые, мертвые лоскуты, счищал гной, оголяя здоровое мясо. Видел, как пульсируют мышцы под кожей, как бьется жизнь в этом теле, которое он так долго хотел уничтожить. Пальцы скользили в крови, скальпель то и дело норовил выскочить из ослабевшей руки, но он продолжал. — Хорошо, — выдохнул Ганнибал. — Хорошо. Еще. Там, глубже. — Заткнись. — Ты справляешься. Ты... — Заткнись, блядь! Уилл резанул глубже, чем планировал. Кровь потекла сильнее, заливая рану, скрывая обзор. Он выругался матом — длинно, грязно, слыша, как дрожит голос. — Тампон, — сказал Ганнибал. — Быстро. Уилл схватил салфетку, прижал к ране. Кровь пропитала ткань мгновенно. Еще одну. Еще. — Давление, — сказал Ганнибал. — Держи. — Я держу. — Не отпускай. — Я сказал, держу! Они сидели так минуту. Две. Пять. Кровь наконец замедлила бег, стала сочиться медленнее, позволяя увидеть края раны. — Зашивай, — сказал Ганнибал. — Я не умею. — Научишься. Игла есть. Кетгут рассосется сам. Просто стяни края. Уилл посмотрел на иглу. Изогнутая, с уже вдетой нитью. Ганнибал подготовил все заранее — даже умирая от боли и инфекции, он оставался Ганнибалом Лектером. Контроль. Подготовка. Никаких случайностей. — Ты все спланировал, — сказал Уилл. — Я спланировал возможность, — поправил Ганнибал. — Ты делаешь выбор. Уилл воткнул иглу в кожу. Ганнибал зашипел сквозь зубы. Уилл шил — криво, неуклюже, пропуская стежки, затягивая слишком сильно там, где надо слабее. Но шил. Стягивал края раны, закрывая обнаженное ребро, пряча внутренности обратно в тело. Руки дрожали. В глазах щипало то ли от пота, то ли от слез — он не знал. Он просто продолжал, стежок за стежком, пока рана не превратилась в длинный, кривой шрам, похожий на след от молнии. — Готово, — сказал он наконец. Голос прозвучал хрипло, чужим. Ганнибал медленно, осторожно выдохнул. Его спина, все это время напряженная как струна, обмякла, плечи опустились. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Ты молодец. — Не смей меня хвалить. — Я не хвалю. Я констатирую факт. Уилл отбросил иглу. Посмотрел на свои руки — красные по локоть, липкие, пахнущие железом и смертью. — Я только что резал тебя, — сказал он. — И зашивал. Как... как мясо. — Как пациента, — поправил Ганнибал. — Ты спас мне жизнь, Уилл. — Я не хотел. — Это не важно. Важен результат. Уилл поднял на него глаза. Ганнибал смотрел в ответ. И в этом взгляде не было торжества. Было только... что? Благодарность? Изумление? Что-то, чему Уилл не мог подобрать названия. — Ты чудовище, — сказал Уилл. — Да. — Ты убил мою дочь. — Да. — Ты разрушил мою жизнь. — Да. — И я только что спас тебя. — Да. Уилл закрыл глаза. В темноте плыли красные пятна. — Значит, я тоже чудовище, — сказал он. — Нет, — ответил Ганнибал. — Ты — тот, кто смотрит на чудовище и видит в нем себя. И не отворачивается. Тишина. Только дыхание, только шум моря за окном, только запах крови и спирта. — Заткнись, — прошептал Уилл. — Просто заткнись. И начал бинтовать рану.