Тихая гавань

Прошел месяц. Уилл перестал считать дни — они текли один за другим, серые, влажные, наполненные запахом моря и жареной рыбы. Рука понемногу оживала. Ганнибал делал массаж каждый вечер — долгий, мучительный, заставляющий Уилла скрежетать зубами и сжимать здоровую руку в кулак, чтобы не заорать. — Терпи, — говорил Ганнибал, не поднимая глаз. — Нерв просыпается. Это больно, но это хорошо. — Откуда ты... а-а-а, сука... откуда ты знаешь? — Я изучал медицину. И не понаслышке знаю, как восстанавливаются нервы. Уилл хотел спросить, откуда именно Ганнибал это знает — сам ли пережил или наблюдал за кем-то, кого потом убил и съел. Но не спросил. Потому что, во-первых, сил не было, а во-вторых... во-вторых, ему вдруг стало все равно. Эта мысль пришла не сразу. Она вызревала внутри долго, как нарыв, и лопнула в один из таких вечеров, когда Ганнибал массировал его руку, а за окном лил дождь, и пахло сыростью и водорослями. Мне все равно. Мне все равно, кого он убил. Мне все равно, что он сделал. Мне все равно, что он чудовище. Потому что я тоже. Уилл посмотрел на Ганнибала. Тот сидел сгорбившись, сосредоточенно разминая его пальцы, и в свете керосиновой лампы (электричество здесь давали с перебоями) его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости. Шрам на виске заживал хорошо, розовой полоской, которая со временем должна была побелеть. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? — спросил Уилл. Ганнибал поднял глаза. — Сейчас? — Сейчас. Всегда. Ганнибал помолчал, продолжая массировать его пальцы — большой палец Уилла вдруг дернулся, оживая, и оба замерли, глядя на это маленькое чудо. — Я вижу человека, — сказал наконец Ганнибал. — Который мог бы стать моим братом. Моим отражением. Моей совестью. — Совестью? — Уилл усмехнулся. — У тебя нет совести. — Ты ошибаешься. У меня есть совесть. Просто она... не такая, как у других. — Ганнибал снова принялся за массаж. — Я знаю, что такое хорошо и что такое плохо. Я просто не считаю, что эти категории применимы ко мне. — А ко мне? — К тебе? — Ганнибал чуть наклонил голову. — Ты всегда применял их к себе. Слишком строго. Слишком безжалостно. Ты видел зло в себе там, где другие видели только усталость и боль. Уилл молчал. — Знаешь, что меня в тебе поразило с самого начала? — продолжил Ганнибал. — Не твоя эмпатия. Не твой ум. А твоя способность видеть чудовищ и не становиться ими. Ты смотрел в бездну — и бездна смотрела в тебя. Но ты не падал. Ты балансировал на краю, истекал кровью, но не падал. — А теперь? — Теперь ты упал. — Ганнибал улыбнулся — мягко, почти нежно. — И оказалось, что в бездне не так уж страшно. Особенно если там есть с кем поговорить. Уилл высвободил руку. — Ты строишь из меня монстра, чтобы оправдать себя. — Нет, Уилл. — Ганнибал посмотрел ему прямо в глаза. — Я просто признаю, что ты всегда им был. Скрытым. Задавленным. Завернутым в семь слоев вины и сочувствия. Но монстр там жил. Всегда. Иначе ты не смог бы меня понять. — Я тебя не понимаю. — Понимаешь. — Ганнибал поднялся, опираясь на трость. — Лучше, чем кто-либо. Лучше, чем я сам. Он пошел к двери, но остановился на пороге. — Завтра придут рыбаки. Принесут почту. Газеты. Новости из мира. Ты хочешь знать, что там? Уилл подумал. Молли. Собаки. ФБР. Джек — жив ли? Алана — оправилась ли? Беделия — застывшая в своем пентхаусе статуя, которую он обещал Ганнибалу? — Нет, — сказал он. — Не хочу. Ганнибал кивнул, будто ожидал этого ответа. — Я тоже не хочу, — сказал он. — Но мне придется. Потому что однажды они придут сюда. И мы должны быть готовы. — Кто — они? — Все. ФБР. Полиция. Журналисты. — Ганнибал помолчал. — Мой мир никогда не был маленьким, Уилл. И твой — тоже. Рано или поздно они нас найдут. Уилл смотрел на него и вдруг понял, что Ганнибал прав. И что это знание — то, что их покой временный, — делает это мгновение, эту минуту, эту секунду бесконечно ценной. — Тогда не уходи, — сказал он. — Посиди еще. Ганнибал замер. Потом медленно, осторожно вернулся к кровати. Сел на край, положил трость рядом. — О чем ты хочешь поговорить? — спросил он. — Ни о чем. — Уилл откинулся на подушки. — Просто посиди. Они сидели молча. Дождь стучал по крыше. Лампа коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Где-то вдалеке крикнула чайка — одиноко, тоскливо. — Знаешь, о чем я жалею? — вдруг сказал Ганнибал. Уилл повернул голову. — О том, что не убил меня, когда мог? Или о том, что не дал убить себя? — Ни то, ни другое. — Ганнибал смотрел на свои руки — здоровую и покалеченную, лежащие на трости. — Я жалею, что не показал тебе мир раньше. Не тот мир, который ты видел — преступления, кровь, смерть. А тот, который видел я. Красоту в хаосе. Порядок в разрушении. Гармонию в диссонансе. — Ты показывал. Через свои... блюда. — Это было неправильно. Я пытался накормить тебя правдой, но правда не может быть переварена чужим желудком. Ее нужно прожить самому. Уилл молчал. — Сейчас, — продолжил Ганнибал, — ты начинаешь ее проживать. И я вижу, как ты меняешься. Как спадают пелены. Как ты смотришь на мир не через призму чужой боли, а через призму... себя. — Я смотрю на мир через боль в руке и ребрах. — Это тоже часть тебя. Твоя боль. Твоя слабость. Твое выздоровление. — Ганнибал чуть улыбнулся. — Ты становишься цельным, Уилл. Впервые в жизни. Уилл хотел возразить. Хотел сказать, что он всегда был цельным, просто мир был сломан. Но слова застряли в горле. Потому что Ганнибал был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось Уилла. Это бесило. Это пугало. Это... притягивало. — Сыграй мне что-нибудь, — попросил Уилл. Ганнибал поднял бровь. — На чем? Здесь нет фортепиано. — Свистни. Насвисти. Ты же умеешь. Ганнибал помолчал. Потом, к удивлению Уилла, кивнул. — Что ты хочешь услышать? — Что-нибудь... красивое. То, что ты играл бы мне, если бы мы были в другом мире. Где не было бы убийств. Где мы встретились бы иначе. Мелодия лилась тихая, печальная, прозрачная, как вода в горном ручье. Уилл не знал этой музыки — или знал, но не мог вспомнить название. Что-то старинное. Что-то, написанное для клавесина или лютни. Что-то, отчего щемило сердце. Ганнибал свистел, чуть покачиваясь в такт, и Уилл смотрел на него и видел человека все еще тянущегося к красоте, как цветок тянется к свету. Мелодия замерла. — Что это было? — спросил Уилл. — Гольдберг-вариации. Ария. Бах написал их для человека, который страдал бессонницей. Чтобы тот мог слушать музыку и забывать о своих тревогах. — Помогало? — Не знаю. Но мне всегда помогало. Уилл смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то теплое, что-то, чему он не мог подобрать названия. — Давай еще, — попросил он. — Пока я не усну. Ганнибал улыбнулся — по-настоящему, почти робко. И засвистел снова. Уилл закрыл глаза. Звучание обволакивало, убаюкивало, уносило куда-то далеко, где не было боли, не было страха, не было прошлого. Только море за окном, только тепло чужого тела рядом, только тишина, наполненная звуками. Боже, подумал он засыпая. Я пропал. Я пропал, потому что полюбил чудовище. Или потому что стал им сам. Утром он проснулся оттого, что Ганнибал тряс его за плечо. — Вставай, — голос был напряженным. — Рыбаки пришли. Принесли газеты. Уилл сел, протирая глаза. — И? — И там это. — Ганнибал протянул ему мятый лист. — Читай. Уилл взял газету. Взгляд упал на заголовок, и сердце пропустило удар. «КАННИБАЛ ЛЕКТЕР: ПОИСКИ ПРЕКРАЩЕНЫ. ТЕЛА НЕ НАЙДЕНЫ, НО ЭКСПЕРТЫ УВЕРЕНЫ — ВЫЖИТЬ НЕВОЗМОЖНО» Ниже — фотография. Скала. Море. Место, откуда они упали. И мелким шрифтом: «ФБР сворачивает операцию. Семья Грэма (бывшая жена Молли Грэм и ее сын Уолтер) отказываются от комментариев. Джек Кроуфорд в больнице, состояние стабильное. Алана Блум выписана, восстанавливается дома». Уилл перечитал три раза. — Они думают, что мы мертвы, — сказал он. — Да. — Они прекратили поиски. — Да. — Мы... свободны? Ганнибал посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — Мы свободны, — сказал он. — Если свобода — это быть мертвым для всего мира. Если свобода — это этот дом, это море и больше ничего. Уилл смотрел на газету. На фотографию Молли — счастливую, живую, далекую. На Уолтера, прижимающегося к ней. — Я хочу написать ей, — сказал он. — Сказать, что я жив. — Ты не сделаешь этого. — Почему? — Потому что тогда она умрет. — Ганнибал говорил спокойно, без угрозы. — Если мир узнает, что ты жив, они придут за тобой. За мной. А если они придут за мной, я буду защищаться. И твоя Молли окажется на линии огня. Ты хочешь этого? Уилл молчал. — Я не угрожаю, Уилл. Я предупреждаю. Ты знаешь меня. Ты знаешь, на что я способен. Если на нас нападут — я буду убивать. И не смогу остановиться. Потому что я буду защищать тебя. И себя. И то, что у нас есть. — Что у нас есть? Ганнибал помедлил. — Дом, — сказал он. — Возможно, единственный дом, который у нас когда-либо был. Уилл смотрел на него. На шрам на виске. На перевязанную руку. На глаза, в которых плескалась та же боль, что и в его собственных. — Ты чудовище, — сказал он. — Да. — Но ты прав. — Я знаю. Уилл отложил газету. Посмотрел в окно. Море было спокойным сегодня — серо-зеленым, лениво перекатывающим волны. — Значит, мы мертвы, — сказал он. — Для всего мира. Для всех. — Для всех, кроме друг друга. Уилл кивнул. — Тогда давай завтракать, — сказал он. — Я хочу яичницу. С беконом. Если бекон не из людей. Ганнибал улыбнулся — той самой, новой улыбкой, которую Уилл начал узнавать и наблюдать все чаще и чаще. — Обещаю, — сказал он. — Сегодня — обычный бекон. И пошел к печке. Уилл смотрел ему вслед и думал о том, что свобода — странная штука. Иногда она пахнет морем, жареным беконом и тишиной. Иногда она пахнет смертью. Иногда — и тем, и другим одновременно. Но сейчас, в это утро, в этом доме, с этим человеком — она пахла домом. Настоящим домом. Тем, которого у Уилла никогда не было.