Тихая гавань

Восстановление оказалось пыткой. Уилл ненавидел свое тело за то, как медленно оно возвращалось к жизни. Каждое утро начиналось с попытки сесть — и каждое утро заканчивалось тем, что он падал обратно на подушки, обливаясь потом и матерясь сквозь зубы так, что Ганнибал за соседней стеной (он спал в соседней комнате, в такой же кровати, в такой же позорной беспомощности) мог бы составить словарь, если бы захотел. Ганнибал не хотел. Он просто приходил каждый раз, когда Уилл начинал особенно громко ругаться, и молча подавал ему воду, таблетки или свежие бинты. Они почти не разговаривали. В этом была странная, тягучая тишина, похожая на ту, что бывает в доме, где недавно кто-то умер. Только мертвецами здесь были их прежние жизни. И Абигейл. Абигейл была мертва всегда, и это никогда не переставало болеть. На пятый день (или седьмой — Уилл сбился со счета) он впервые встал. Это случилось случайно. Ганнибал ушел к рыбакам — за продуктами, за новостями, за тем, чтобы просто исчезнуть на пару часов и дать Уиллу возможность побыть одному. Уилл лежал, смотрел в потолок и вдруг понял, что если не встанет сейчас — сдохнет. Задохнется в этой кровати, в этом доме, в этом сером свете, который никогда не менялся. Он спустил ноги с кровати. Боль в левой ноге, зафиксированной шиной, была ожидаемой. Боль в ребрах — тоже. Но боль в левой руке, когда он попытался опереться на нее, оказалась такой, что перед глазами вспыхнули белые звезды. — Бля-а-ать, — выдохнул Уилл, закусывая губу. Рука не слушалась. Пальцы дергались, но сжать их в кулак было невозможно — они просто не сгибались до конца, застыв в каком-то промежуточном положении, похожем на коготь. Нервы, подумал Уилл. Перебиты. Или передавлены. Или... Он не был врачом. Он был эмпатом, который чувствовал чужую боль как свою, и сейчас, впервые в жизни, его собственная боль была громче всех остальных голосов мира. Он встал. На одной ноге, хватаясь здоровой рукой за спинку кровати, потом за стену, потом за подоконник. Дополз до окна, рухнул на подоконник, тяжело дыша, и уставился наружу. Море. Серое, бескрайнее, равнодушное. Волны накатывали на скалы внизу, разбивались в белую пену, отступали и накатывали снова. Чайки кричали, кружа над водой. Где-то далеко, на горизонте, виднелся силуэт корабля — маленький, почти игрушечный. Уилл смотрел на это и чувствовал, как внутри отпускает что-то, сжатое в тугой узел все эти дни. Мы живы, подумал он. Мы реально, блять, живы. Дверь открылась. Уилл обернулся — слишком резко, едва не упал, удержался, вцепившись в подоконник. Ганнибал стоял на пороге с корзиной в здоровой руке. В корзине лежала рыба — несколько штук, серебристых, еще трепыхающихся, — и какие-то овощи, и бутылка темного стекла. Они смотрели друг на друга. — Ты встал, — сказал Ганнибал. — Ты зрячий, — ответил Уилл. Ганнибал чуть приподнял бровь — та, что была видна из-под повязки. Повязку он сменил, теперь она закрывала только часть лба и висок, оставляя глаз открытым. Под ней угадывались свежие швы — Уилл видел, как аккуратно они наложены, и почувствовал укол чего-то, похожего на гордость. Он тоже умел шить. Оказывается. — Рыбаки сказали, что в городе есть врач, — произнес Ганнибал, проходя в комнату и ставя корзину на стол. — С рентгеном. Могут отвезти нас, если нужно. — Нас? — Тебя. — Ганнибал поправился слишком быстро, чтобы это было случайно. — Твоя рука. Ее нужно смотреть. — Моя рука — не твое дело. — Все, что с тобой происходит, — мое дело, Уилл. Уилл хотел огрызнуться. Хотел сказать что-то злое, колючее, что вернуло бы их обратно в привычную динамику. — Рука не работает, — сказал он вместо этого. — Пальцы не сгибаются. Ганнибал подошел ближе. Остановился в шаге, протянул здоровую руку. — Можно? Уилл помедлил. Потом протянул ему левую. Пальцы Ганнибала — прохладные, уверенные — коснулись его запястья, потом двинулись выше, ощупывая кости, сухожилия, мышцы. Уилл смотрел, как эти пальцы, те самые, что резали людей, теперь исследуют его тело с нежностью, от которой хотелось выть. — Переломы срослись неплохо, — сказал Ганнибал. — Но нерв... возможно, задет. Или отек давит. Нужен рентген. И невролог. — У нас здесь нет невролога. — У нас есть я. Уилл поднял глаза. Ганнибал смотрел на него в упор. Абсолютная, пугающая сосредоточенность человека, который решает задачу. — Я могу попробовать восстановить подвижность, — сказал Ганнибал. — Массаж. Упражнения. Если нерв не перерезан — шанс есть. — А если перерезан? Ганнибал помолчал. — Тогда ты научишься жить с этим. Люди живут и с худшим. Уилл выдернул руку. — Легко тебе говорить. Ты не калека. — Нет, — Ганнибал чуть усмехнулся, — я просто монстр с дырой в боку и шрамами на пол-лица. Мы оба теперь — ходячая катастрофа. Уилл смотрел на него и вдруг, неожиданно для себя, рассмеялся. Смех вышел хриплым, надтреснутым, почти истерическим. Но это был смех. Настоящий. Первый за... он не помнил, сколько. Ганнибал смотрел на него с выражением, которого Уилл никогда раньше не видел. Удивление? Радость? — Что? — спросил Уилл, отсмеявшись. — Ты смеешься, — сказал Ганнибал. — Я не слышал твоего смеха... очень давно. — Нечего было смеяться. — Да. — Ганнибал опустил глаза. — Наверное, нечего. Они помолчали. Потом Ганнибал развернулся, подошел к корзине, начал выкладывать рыбу на стол. — Я приготовлю ужин, — сказал он. — Если хочешь, можешь сидеть здесь и смотреть. Или можешь лечь обратно. — Я посижу. Ганнибал кивнул, не оборачиваясь. Уилл смотрел, как он чистит рыбу. Одной рукой — медленно, но с той же хирургической точностью, с какой делал все. Нож входил в серебристую плоть, отделял голову, потрошил, выскребал внутренности. Кишки летели в миску, кровь стекала по пальцам. — Я могу помочь, — сказал Уилл. — Нет. — Почему? — Потому что тебе нужно беречь руку. И потому что я хочу сделать это сам. — Опять контроль? Ганнибал обернулся. — Нет, Уилл. Не контроль. — Он посмотрел на свои руки, на рыбу, на кровь. — Это единственное, что я умею делать хорошо. Давать людям пищу. Даже если эта пища — не то, что они думают. Уилл понял. Не головой — нутром. Ганнибал Лектер, каннибал и убийца, всю жизнь кормил людей. Буквально и метафорически. Он давал им пищу — еду, искусство, музыку, разговоры. А потом забирал их жизни. Это был его способ существования в мире. И сейчас, когда мир сузился до этой комнаты, когда не осталось ни искусства, ни разговоров, ни убийств — осталась только еда. И он цеплялся за нее, как за последнюю нить, связывающую его с человечностью. — Хорошо, — сказал Уилл. — Готовь. Я посмотрю. --- Ужин вышел странным. Ганнибал жарил рыбу на маленькой печке, стоящей в углу комнаты. Масло шипело, запах расползался по дому, смешиваясь с запахом моря и сырости. Уилл сидел на подоконнике, закутавшись в одеяло, и смотрел. — Ты когда-нибудь жарил рыбу до этого? — спросил он. — Нет, — признался Ганнибал. — Обычно я предпочитал более сложные блюда. — Суфле из мозгов? Фуа-гра с кровью? — Именно. Уилл хмыкнул. — А теперь — рыба на сале. — Теперь — рыба на сале. — Ганнибал перевернул кусок, шкворчащий на сковороде. — И знаешь? Мне нравится. — Нравится? — Простота. — Ганнибал посмотрел на него. — Раньше я думал, что сложность — это признак мастерства. Что чем больше слоев, тем ценнее блюдо. Но сейчас... сейчас я понимаю, что иногда важнее всего просто накормить. — Накормить кого? — Тебя, Уилл. — Ганнибал говорил спокойно. — Сейчас для меня важно только одно: чтобы ты поел. Чтобы ты поправился. Чтобы ты был здесь. Со мной. Уилл молчал. Слова Ганнибала падали в тишину, как камни в воду. Расходились кругами, задевая что-то глубоко внутри, то, что Уилл прятал даже от себя самого. — Ты говоришь так, будто мы пара, — сказал он наконец. — Будто мы... вместе. — А разве нет? — Мы враги. — Мы были врагами. — Ганнибал снял сковороду с огня, поставил на деревянную подставку. — А теперь мы — два человека в пустом доме, которые зависят друг от друга, чтобы выжить. Враги так не поступают. — Как? — Не зашивают раны друг другу. Не готовят ужин. Не сидят на подоконнике и не смотрят, как другой возится у печки. Уилл хотел возразить. Хотел сказать, что все это — случайность, стечение обстоятельств, временное помешательство. Но слова не шли. Потому что Ганнибал был прав. Они не были врагами. Не здесь. Не сейчас. Они были чем-то другим. Чем-то, чему Уилл боялся дать название. — Давай есть, — сказал он вместо ответа. — Рыба остынет. --- Ночью Уилл не спал. Лежал в темноте, слушал, как ветер бьется в ставни, как где-то далеко кричат чайки, как Ганнибал ворочается за стеной. Мысли путались, цеплялись друг за друга, рождали обрывки снов наяву. Абигейл. Она приходила к нему каждую ночь. Стояла в углу комнаты, молчала, смотрела своими огромными глазами. Иногда на шее у нее была рана — та, которую Ганнибал нанес ей в Мизумоно. Иногда она улыбалась — и тогда Уилл видел зубы Ганнибала, острые, хищные. Сегодня она пришла снова. Но сегодня она не стояла в углу. Она подошла к кровати, села на край, взяла его за руку — за левую, больную, негнущуюся. — Ты простил его? — спросила она. — Нет. — А должен? — Не знаю. Абигейл склонила голову — жест, который она переняла у Ганнибала, сама того не замечая. — Он любит тебя, — сказала она. — По-своему. Но любит. — Любовь не должна так выглядеть. — А как должна? — Абигейл улыбнулась — грустно, понимающе. — Ты сам знаешь, Уилл. Ты всегда знал. С первого момента, как увидел его. Уилл хотел ответить, но Абигейл вдруг растаяла. Растворилась в воздухе, оставив после себя только запах — лаванды и крови. Он сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Рука болела — глухо, ноюще, как напоминание о том, что все это реально. За стеной скрипнула кровать. Шаги. Дверь открылась. — Уилл? — Голос Ганнибала в темноте звучал иначе — мягче, тревожнее. — Ты кричал. — Я не кричал. — Кричал. Во сне. Уилл промолчал. Ганнибал подошел ближе, остановился у кровати. В темноте его силуэт казался огромным, почти нереальным. — Абигейл? — спросил он тихо. Уилл дернулся. — Откуда ты... — Она снится мне тоже. — Ганнибал помолчал. — Каждую ночь. Уилл смотрел на него, пытаясь разглядеть лицо. Бесполезно — луна спряталась за тучи, в комнате было черно, хоть глаз выколи. — Что она тебе говорит? — спросил Уилл. — Ничего. Она просто смотрит. Как тогда. — Голос Ганнибала дрогнул — едва заметно, но Уилл уловил. — Я убил ее, Уилл. Я знаю. Я не ищу прощения. Но я хочу, чтобы ты знал: я жалею об этом. — Ты? Жалеешь? — Да. Не потому, что это было неправильно. А потому, что это сделало больно тебе. Уилл закрыл глаза. — Ты невозможен, — прошептал он. — Ты просто... невозможен. — Знаю. — Ты убил мою дочь, потому что хотел сделать мне больно. — Я убил твою дочь, потому что хотел, чтобы ты понял. Чтобы ты увидел меня настоящего. И чтобы, увидев, все равно остался. — Идиот. — Возможно. Тишина. Потом Уилл почувствовал, как кровать прогнулась под тяжестью другого тела. Ганнибал сел рядом. Близко. Так близко, что Уилл ощущал тепло его тела сквозь одеяло. — Можно я останусь здесь? — спросил Ганнибал. — Зачем? — Затем, что нам обоим снятся кошмары. А вместе их переживать легче. Уилл хотел сказать нет. Хотел сказать, чтобы он убирался к черту, оставил его в покое, дал дышать. Вместо этого он сказал: — Ложись. Но если храпишь — выгоню. Ганнибал хмыкнул — тихо, почти неслышно. Лег. На краю кровати, на спине, глядя в потолок. Они лежали молча. Минуту. Две. Десять. — Уилл, — сказал Ганнибал в темноту. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что не прогнал. Уилл фыркнул. — Спи, — сказал он. Ганнибал не ответил. Но через минуту его дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным — он уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров. Уилл лежал и слушал. Сердце Ганнибала билось рядом — спокойно, размеренно, почти убаюкивающе. Чудовище спало, свернувшись клубком на краю его кровати, и Уилл вдруг поймал себя на мысли, что ему... спокойно. Впервые в жизни — спокойно. Боже, подумал он, я схожу с ума. И провалился в сон без сновидений.