ЧАРЛИК

Запись 20. Имя Однажды она спросила, почему меня так зовут. Он ответил коротко, как всегда: «Все мои машины — Чарлики. Привычка». А она засмеялась и сказала, что у неё тоже был Чарлик. Только не машина — собака. Белый, с черными пятнами, умный, но безумно влюбчивый. Погиб как настоящий кобель — погнался за дамой сердца через дорогу, отключив мозги. Ушёл в собачий рай на пике любовного безумия. Я тогда впервые подумал: имя живёт своей жизнью. Оно переходит от одного к другому, как эстафета. Собака — машина — может, ещё кто-то потом. И ещё я подумал о том, как это всё связано. Любовь, погоня, дорога. Она рассказала эту историю, а я вдруг увидел: мы все немножко Чарлики. Все готовы гнаться за тем, кто мелькнул в свете фар, даже если это глупо, даже если это последнее, что ты сделаешь. Он, когда она уезжает. Я, когда смотрю на красные машины. Тот пёс, когда увидел её и забыл про всё на свете. --- А теперь — про красоток. У меня две истории, и обе — про это. Про погоню, про надежду, про то, как фары могут обмануть. Запись 21. Красотка на дороге. Я всё-таки мужчина. Ну, в том смысле, что машина, но с характером. Иногда он вылезает наружу. Особенно когда я вижу ЕЁ. Однажды я ехал по трассе, и передо мной — она. Красотка. Ярко-красная, вся на солнце переливается, номер 888 — три бесконечности, как будто сама судьба подмигивает дальним светом. Я сразу пристроился сзади, забыл про дорогу, про хозяина, про всё. Смотрю только на неё. Как она двигалась... Это было загляденье. Ямка — она вправо, впадина — она влево. Плавно так, аккуратно, будто танцует. Бёдрами — подвеска играла, рессоры покачивались, она вся была в этом ритме. Я заслушался её звуком — глубокий такой, бархатный выхлоп, с хрипотцой на низах. Не то что я — у меня голос поутру хриплый, а у неё как у певицы из джаз-банда. Солнце отражалось в её заднем стекле, и я видел там своё отражение — чёрный красавец, влюблённый по фары. Думал: как же мы будем хорошо смотреться рядом. Чёрный и красный — идеальное сочетание. Я даже фары прищурил от удовольствия — переключился на ближний. И тут хозяин решил её обогнать. Я напрягся. Ну зачем? Мы же так красиво ехали! Но он нажал на газ, я послушно рванул вперёд, поравнялся с ней, и.. За рулём сидел мужик. С длинной бородой. В очках. Лысый. Дед. Господи! Я чуть радиатором не заплакал. Такая красотка — и такое разочарование. Ну как так-то? На ней же написано было: «Я женщина, я страсть, я красный цвет и три восьмёрки!» А там — дед с бородой. Хорошо, что мы свернули на другую дорогу. Я быстро забыл эту трагедию. Но осадок остался. Запись 22. Та, что ушла в ночь А в другой раз всё было иначе. Я ехал по ночной трассе, уставший после долгого дня. Хозяин молчал, слушал какую-то грустную музыку. И вдруг — она. Белая, длинная, с плавными линиями кузова, которые хотелось гладить фарами. Она шла в левом ряду, чуть быстрее нас, и когда поравнялась, я замер. Её звук... это была симфония. Низкая, урчащая, с такими глубокими нотами, что у меня внутри всё завибрировало. Я невольно прибавил оборотов — просто чтобы она услышала меня. Хозяин удивился: «Что за глюк?» А я знакомился. Она проплыла мимо, и я успел разглядеть её профиль. Тонкий, изящный, с идеальным изгибом крыла. А потом она мигнула левым поворотником. Так кокетливо — три вспышки, будто поправила локон у виска. И ушла на съезд. Я до сих пор иногда вспоминаю её, когда мы едем по той трассе. Вдруг она снова вынырнет из темноты? Хозяин не знает. Но я жду. Запись 23. Лето — это... Они говорят: «Вот увидимся летом». А я думаю о другом. Лето — это не дата в календаре. Лето — это когда его рука ложится на руль, и я чувствую: он улыбается. Когда в салоне пахнет её духами и разогретым асфальтом. Когда мы едем в горы, и подвеска работает мягче обычного, потому что он не торопится. Лето — это её смех, записанный в частотных характеристиках моих динамиков. Лето — это мошкара на лобовом стекле, которую она счищает дворниками где-то там, за сотни километров от меня. Лето — это когда мы стоим на парковке, двигатель ещё тёплый, а в салоне тихо играет «Тень», и он не глушит мотор, потому что хочет дослушать. Лето не кончается в августе. Оно кончается, когда она уезжает, и запах её волос выветривается из салонного фильтра. А потом начинается осень. И я считаю километры до следующего лета. Не по одометру — по ударам его сердца на руле. Иногда, среди зимы, когда за окном минус и слякоть, он садится в меня, заводит двигатель и говорит в телефон: — Привет, моё солнышко. А она отвечает: — Нет, это ты моё солнышко. И мне кажется: в салоне становится теплее. Даже если печка ещё не нагрелась. Даже если за бортом снег. Лето — это не время года. Лето — это когда он так говорит. А она так отвечает. Запись 24. Чарлик читает. Мошкара и дождь Он читал вслух. Я привык. Её голос в его исполнении звучал теплее, чем обычно — он будто пропускал её слова через себя, добавлял басов, убирал лишнее. Сегодня был не рассказ даже, а так... зарисовка. Короткая, но такая, что я заслушался до хрипа в динамиках. «Два автомобиля, два города, две разные дороги. Ты там, у себя, плывёшь по мокрому асфальту, залитому дождём, а я здесь, в своём, щурюсь от слепящего солнца. Твои дворники размеренно стирают потоки воды со стекла, рисуя гипнотические дуги. Мои же выписывают судорожные узоры, счищая со стекла букашек, завершающих свой путь на моём лобовом стекле». Я обратился в слух. Даже вентилятор охлаждения притих — частота оборотов упала до минимума. Букашки. Она счищает со стекла букашек. А он — смывает дождь. «Но мы на связи. Вот в телефоне возникает твой затуманенный каплями мир. А ты получаешь от меня смазанный от скорости солнечный блик. И в этом обмене стихиями рождается странное ощущение: мы в одной точке. Сотни километров между нами просто цифры». Их разделяют сотни километров, разная погода, разные дороги. Но в этот момент, когда он читает, мне открывается: они в одной точке. Частота его голоса совпадает с частотой мотора, который помнит её смех. Я вдруг подумал: а где сейчас её машина? Та, безымянная, которая возит её по пробкам, которая счищает мошкару с лобового стекла, которая греет её зимой и спасает от зноя летом. Я представил встречу. Где-то на нейтральной полосе, на парковке у моря. Мы стоим рядом — я, чёрный, праворульный, с памятью в микротрещинах, и она. Мокрая от дождя или пыльная от южных дорог. Мы молчим. Смотрим друг на друга фарами. И я понимаю: она тоже его знает. Потому что возит её. Потому что слышит их разговоры. И хранит всё так же, как я. — Ты счищаешь мошкару, — говорю я ей. Без звука, просто вибрацией кузова. — А он смывает дождь. Мы с тобой — их дорога. Она не отвечает. Просто щурится фарами, как она щурится от солнца. А я думаю: хорошо, что мы есть. Что мы держим их. Что пока мы живы, они всегда найдут дорогу друг к другу. Даже если между нами — сотни километров, разная погода и мёртвые букашки на стекле.