f*ckdrunk

Простыни Стида растекаются вокруг Эда. Он никогда ещё не был в этой кровати без одежды, но когда Стид проскальзывает рядом, холодный шёлк тут же теплеет. Эд дышит быстро — так безумно быстро, и столь же безумно медленно дышит Стид. Он знает — даже если сейчас остановится, отвернётся, свернётся в клубок, притворится задремавшим во властном комфорте этой каюты — он всё равно перейдёт Рубикон. Всё тело, от плечей до кончиков пальцев на ногах, слегка дрожит. Стид тянется вперёд и касается рукой подбородка — в кулаке бутылёк с маслом цвета мёда. Целует губы, уже припухшие и потрескавшиеся. Целует линию челюсти, покрасневшую от трения о его затылок кожу. Если Эд постарается, то сможет увидеть своё отражение в блестящих глазах Стида — так же, как отражались в них разноцветные фонари на палубе совсем недавно. Он замирает на секунду, пытается вдохнуть полной грудью — чувствует запах растоптанных лепестков перезрелых гибискусов на подошвах их сапог, перепутанных и заброшенных чёрт знает куда. — Что это? — нарушает влажное колдовство момента. Кажется, будто ему стоит замедлить происходящее. Может, он умер, — мысли разбегаются в разные стороны — и это его вечная награда. Стоит насладиться сполна. — Это, — Стид раскрывает ладонь, показывая маленькую бутылочку, — масло абрикосовой косточки. Прекрасно подходит для разной... кожи. Шекспир считал его афродизиаком. Румянец Эда стекает по горлу, по широкой розовой груди к соскам, которые Стид помнит с того самого дня, как пронзал его мечом. Розовые камешки. Обещание. Эд кладёт голову на дрожащую руку. — И это для меня? Для нас? Стид тянется через Эда, чтобы оставить масло на подоконнике, и притягивает его ближе, когда возвращается. Его поцелуй медленный и влажный. Стид на вкус немного как ром, немного как та грань, которую, как представлял Эд, они уже пересекли. Эд отвечает на поцелуй. Когда Стид прижимается ещё ближе, он вздрагивает от прикосновения твёрдого члена к его пока ещё мягкому. Задыхается. Кровь, которая ему нужна в мозге, уходит вниз, и Стид тихо стонет. Руки Стида направляют его таз обратно, к нему, и он поднимает бедро Эда так, чтобы оно оказалось между ног. Комната наполняется дыханием, тонкая шелковая простыня ускользает. Несколько капель стекают по запотевшим окнам около кровати, и у Эда от всего этого кружится голова. Он кладёт руку на грудь Стида, и весь покрывается мурашками и дрожит, несмотря на тепло. Стид целует кончик носа Эда, и его глаза рефлекторно закрываются. Эд не хочет думать о других любовниках или случайных связях, он не хочет бояться закрыть глаза, поэтому сжимает бедро Стида другой рукой. — Ты думал об этом? — Да. — И что же? Если Эд пытается отыскать страх или причину задержаться, он её не получит. — Думал о том, какой ты на вкус, Эд, — Стид заправляет кудрявую прядь за ухо. — О том, как твой живот будет выглядеть, прижатый к моему. Они оба смотрят вниз — светло-персиковый твёрдый торс Стида на фоне более тёмного стройного тела Эда, трясущегося как кролик. Два мягких живота прижимаются в центре, мелкие волоски запутываются и зудят от пота. — И? — Ты знаешь, чего ты хочешь, Эдвард? Потому что у меня было много времени подумать. Решить, чего я хочу. Эд сглатывает. Перед глазами — образ Стида над ним, открывшего рот в экстазе и сосредоточенно прищурившегося; его собственные ладони на тех бледных сосках Стиди; тело, дрожащее от того, на что способен Эд. Его погибель. Думал ли он об этом? Только с самого начала. — Что хочешь ты, Стид. Дрожь постепенно унимается, пульс замедляется, чтобы совпасть со Стидом. Стид снова накрывает их голубой простынёй и притирается ближе. За окном снова пускают фейерверки, и комната наполняется прерывистыми цветными сполохами. Стид целует веки Эда, целует кончик его носа, целует губы — но лишь недолго, украдкой вытягивая воздух изо рта. Стид целует острый подбородок Эда, затем мягкую кожу под ним, которую раньше не видел. Он целует яремную ямку, ястреба и корабль, широко лижет мягкий коричневый сосок и выдыхает дыхание Эда, пока тот не затвердевает. Втягивает в рот, проходясь верхними зубами и горячим языком. Хмыкает одобрительно — Эд дёргается и наблюдает, как подсвеченные, словно нимб, светлые волосы опускаются ниже, и нос Стида щекочет его твёрдый, истекающий член. — Сука, — выдыхает Эд. — Сука, сука. Стид. Стид дразнится вокруг головки и под гребнем, мягко двигая своей твёрдой, но нежной рукой. Эд чувствует, как светлые кудри прижимаются к его влажным волосам на лобке, и сглатывает вскрик шока, когда в одно мгновение его член полностью поглощается. Мокро. Просто проскальзывает. Руки Эда сами по себе цепляются за волосы Стида, и он смотрит — он хочет увидеть это, для потомков, но просто не может держать глаза открытыми. Когда всё ускоряется, влага всё же вырывается изо рта Стида, несмотря на то, как сильно тот втягивает щёки, стекает на уже влажный живот. Эд поднимает колено выше, и Стид отстраняется. Теперь он может видеть, и ему кажется, что этого хватит до конца его дней. Рубикон уже пересечён — он видел собственными уставшими глазами красные щёки и пухлые влажные губы грёбанного Стида Боннета, нависшие над его распутным членом. — Сука, — снова вырывается, и он хотел бы знать сотню языков, на которых можно было бы прошептать это. Стид улыбается. Он медленно поднимается, пока их губы не встречаются в небрежном поцелуе. Эд чувствует вкус собственного пота, и ему всё равно. Синева простыни придаёт Стиду временный потусторонний оттенок. — Ущипни меня. Прямо здесь, — Эд постукивает по оставшемуся необласканным соску, и Стид щиплет. Сильно. — О, дорогой, это реально. Это происходит в реальности. Взгляд Стида говорит — Эд скользит глазами по его брови, линии скул сверху вниз. «Я горячо тебя люблю», — говорит этот взгляд. Кристально ясно. Эд ахает. — Так. И что же ты хочешь? Стид снова тянется к подоконнику за маслом. — Прошу, — он говорит вежливо, выверенно. Продуманно и чертовски твёрдо. — Я бы очень хотел, чтобы ты взял эти прекрасные пальцы, — он вкладывает бутылёк в ладонь Эда, — и медленно, со знанием дела трахнул меня ими. А затем... Стид прижимает свой тяжёлый член к покрытому слюной члену Эда, и несколько раз толкается. — А затем — если захочешь — я бы был в восторге, если ты трахнешь меня этим, Эд. Эд отстраняется, чтобы устроиться поудобнее. Его ноги на мгновение немеют, но он всё равно вытаскивает пробку из маленькой бутылочки и толкает Стида на спину и неуклюже подпихивает подушку. Садится сверху, прижимаясь собственным горячим пахом к яйцам Стида, и льёт масло на ладонь. Он обхватывает их обоих, невесомо обводит головку и скользит туда, где их тела встречаются. Он отказывается позволить грубому опыту своей юности всплыть сейчас — никаких болезненных призраков сухих пальцев и быстрых выкриков его прошлых имён — и отползает на руках и коленях, пока не видит, как нижняя часть Стида Боннета подмигивает ему, умоляя смазать. Эд льёт больше масла на самые длинные пальцы, даёт немного стечь на ладонь. Оно тёплое и восхитительно пахнет, и он говорит вслух: — Спасибо, абрикосики, что отдали свои косточки ради этого. Когда Стид смеётся, мышцы сжимаются, словно подмигивая, и Эд на мгновение умирает. Его средний палец чертит линию вдоль, и Стид вздрагивает под ним, поэтому Эд наклоняется, чтобы поцеловать. Рот Стида открыт, припухшие губы контрастируют с бледным румянцем на лице. — О, Эд. Эд готов кончить лишь от этого. Мог бы, если бы не отвлёкся в ту же секунду. Ещё один раунд фейерверков сотрясает палубу над ними, пробиваясь сквозь цветочное кружево занавески. Пальцы Эда ложатся обратно, на этот раз слегка погружая подушечку. — Да, — он слышит, как Стид тихо шепчет губами. Он снова надавливает, поглаживает по кругу скользким и твёрдым всё глубже, пока не чувствует всплеск сжатых мышц, затягивающих его. Он посмеивается над этим ощущением. Представляет, как достают косточки из тысяч сладких, спелых абрикосов. Он устраивается удобнее, ложится сверху на Стида, и живёт этими волнами и рывками непроизвольных движений в ответ на то, как он двигает пальцами. Стид подмахивает на счёт в голове, контролируемо и обдуманно, пока Эд не находит то, на что надеялся, и проводит несколько раз. — Господи И-и... Стид не может закончить, но он так сильно прижимается к члену Эда, что ему приходится остановиться, чтобы пережать у основания. Губы Эда оставляют поцелуи вслепую по всему телу. Стид хнычет, когда пальцы покидают тело. — Так хорошо, Эд. Ты так хорош. Я так много об этом думал. Твой рот, твои пальцы.. Чёрт, Эд, ты заставляешь меня отчаиваться, — он тянется ниже и проводит рукой вдоль члена, пачкая ладонь маслом. — Слишком... слишком хорошо... погоди, — Эд складывается пополам и утыкается лицом в плечо Стида. Он кусает влажным поцелуем для уверенности, чувствуя биение сердца Стида всем телом, как чувствует взрезающий волны нос чужого корабля в море. Его зубы оставляют синяки на тонкой коже, и Эду это кажется секретным языком своего тела на теле Стида. «Я люблю тебя, — говорят они, изгибаясь. «Я люблю тебя, я люблю тебя, сука, я, чёрт возьми, люблю тебя», — вырезано слюной, румянцем и фиолетовым. — Подожди, — выдыхает Стид. Он чувствует, как широкие руки Стида поднимаются ему по спине. Сначала слегка, потом ногти вонзаются внутрь. Ладони скользят по поту, и Эд оказывается лицом к лицу с ожогом, который оставил Нед на драгоценном плече Стида. Эд целует рядом, осторожно, чтобы не прикоснуться к повреждённой коже. Склоняет голову и позволяет волосам укрыть их обоих для долгого, шумного поцелуя. — Мой малыш, — шепчет прямо в рот. Рубикон в зеркале заднего вида — уже на много миль позади. — Эй, — Стид проводит сухими пальцами по щекам. — Хочешь остановиться? — Что? Нет. А ты?.. — Эд. Я не думаю, что хоть один человеческий человек обладает такой степенью выдержки, но если нам нужен перерыв, или если ты не хочешь... — Нет, к чёрту «не хочу». Я хочу. Хочу. Не хочу причинить тебе боль. «Или себе, — думает он. — Или себе». — О, — Стид снова целует его, тихо постанывая в рот. — Мы этого не допустим. — Да? — Да. Стид перекатывается так, что Эд теперь под ним. Он садится на его бёдра, окна уже полностью запотели от влажности. — Мне нужно видеть твоё прекрасное лицо. Эд не думает, что может стать ещё краснее, но чувствует, как тепло на лице отражает тепло там, где их тела соприкасаются. Он подмигивает. — И тебя тем же концом по тому же месту. Улыбка. Он бы узнал эту улыбку в самой тёмной из комнат теперь. У неё своя, отдельная длина волны — у этой улыбки. Опаснее солнца. Заставляет сердце замереть. Нет. Заставляет биться. Стид находит масло и быстро смазывает дёргающийся член Эда. Ещё раз, для надёжности, опускается на него своими мягкими губами и лихорадочным языком. — На вкус как абрикос? — спрашивает Эд. — К моему удивлению, нет, — губы Стида поблёскивают от масла. — Но вкусно. Как в самых извращённых мечтах Эда, Стид слегка отклоняется назад, а затем опускается вниз. Член погружается неглубоко. — Чёрт. Чё-ё-ёрт. Медленно, детка. Медленно. Стид замирает и сглатывает, его прикрытые веки подрагивают. — О боже. — Да? — Да. Никто не существует за пределами этой синей кровати. За этой выпендрёжной дверью никого не существует. Никого не существует ни на палубе, ни у штурвала, ни в воде, ни на суше, ни где-либо ещё, только его Стид и он сам. Весь воздух в каюте был внутри них, всего воздуха в мире — который, возможно, существует, или нет, спросите позже — теперь никогда не будет достаточно. Эд наблюдает, как тело Стида скользит вниз, до самого конца. — Момент? — Что угодно, — хрипит Эд. Что такое слова? Странно чувствовать их на языке, на губах. Зачем слова, когда это? Стид сжимается вокруг него ежеминутно. — Стид. Вот — слово. Стид. Со Стидом всё в порядке. Как у него всё в порядке? Он поднимается над ним, и Эд старается, сначала очень нежно, встретить эти движения. Но сейчас звучат звуки — от Стида, от Эда — которые ускоряются, а затем исчезают. Проклятия? Молитвы? Опять же, секретный язык тел — и Эд никогда раньше здесь не был. В этом он уверен. Это ослепительно ново. Его пот даже пахнет иначе, смешиваясь с потом Стида. И он жив, почти вознесён, наблюдает, как запрокидывается голова Стида, смотрит на самые маленькие золотистые волоски на его горле в интимном лунном свете, когда губы Стида шевелятся, и он говорит в пустоту: — Боже, как бы я хотел это увидеть. — Что увидеть? Эд держит ритм, милая пружина оргазма начинает подниматься вверх от его скользящего, восхитительно приятно сжатого члена, когда Стид говорит: — Я хотел бы увидеть, как ты кончаешь в меня, Эд. Всё это. О, боже, как бы я хотел увидеть, как проливается каждая... И Эд заканчивается, как человек. Бестелесный, с пульсирующей и дёргающейся на всех поверхностях душой, он может поклясться, что слышит, как дерево в каюте дышит, и он всхлипывает, словно от боли. Тянется к Стиду и хватается за его подпрыгивающий розовый член как раз в тот момент, как тот резко опускается в последний раз и драматично падает на него. Сияющие ленты семени бесконечны между ними. Они слышат, как капли конденсата падают на подоконник. Они слышат шум собственной крови. Затем — друг друга. Если бы не это, Эд был бы уверен, что Стид мёртв. Эд глубоко вдыхает, делает жадный глоток воздуха каюты, и вышагивает пальцами вдоль позвоночника Стида. — Не-е-ет, — хнычет Стид, когда обмякший член высвобождается с чавкающим звуком, и гладкая жемчужная капля спермы вытекает следом. — Переживёшь! Стид трясётся. Эд подтягивает ногой простыню, хватает её и накрывает обоих, оставляя Стида лежать на себе. Замечает, что один из его любимых локонов Стида раскрутился. Обидно — он пыхтит, пытаясь снова закрутить своими влажными пальцами. Мир возвращается вокруг них, и они слышат команду на палубе наверху. Они слышат пение, звон мечей, звук многих шагов, хреново двигающихся в танце. Они слышат свой храп, слюну, стекающую на изысканные подушки Стида. Они слышат ясную розовизну рассвета, когда солнце встаёт новым днём. Эд смотрит на Стида, сморщившегося во сне, окрашенного светом. Это было не так, как он представлял. Это было не так. Он думал, что однажды вечером они будут в каюте Стида за бутылкой бренди. Они сидели бы так близко, что тепло Стида было теплом Эда, и Эд вытянул ногу, и, может быть, Стид предложил бы помассировать её. Или в том, что осталось от гардеробной, Стид попросил бы помощи у Эда с застёгиванием украшения или воротником, а Эд бы встал за ним и оставил один-единственный поцелуй в шею. Он не думал, что это будет после первого убийства Стида (хотя технически он всё же оставил людей с той вечеринки на корабле умирать, но да ладно); он надеялся, что это станет продолжением медленного танца, спотыкания губ после того, как они переборщат с пуншем. Но его тело не знает. Он сейчас в этом — расслабленный, жидкий и полностью пьяный от всего, что происходило ночью. Когда он осторожно выскальзывает из кровати и тянется к халату Стида, он видит глубокие царапины на спине и боках, которые тот оставил своими идеальными квадратными ногтями. Они похожи на жабры. В камбузе тихо, если не считать гудения большого чайника с горячей водой. Он готовит две тонкие чашки чая, берёт кусочек вчерашнего жареного хлеба, немного бекона и немного мармелада из личных запасов Стида. С внутренней стороны рукава халата прицепился кусочек бечёвки, он снимает её и бросает на поднос. Теперь она тоже часть всего этого. Он на цыпочках пробирается мимо разрозненных кучек сопящих тел на палубе — он видел их раньше, когда без церемоний сбросил за борт всю чёрную кожу — и на секунду завидует их молодости. Обычно, сейчас его колено бы кричало, шею невозможно было бы разогнуть, а пальцы на руках и ногах не слушались. Но не сегодня. Он возвращается в кровать, и Стид шевелится. Приоткрывает один глаз — сегодня больше зелёный, чем серый, — затем другой. Улыбка Стида медленная и искренняя. Эд смотрит на его губы, на согнутый ястребиный кончик носа, и Стид смотрит в ответ. Взгляд Эда говорит Стиду: «Что бы я ни сказал прошлой ночью, я в ужасе. Но, наверное, я сделаю это снова, если ты меня примешь». Глаза Стида говорят только — «Эдвард». Радость, сердца и Эдвард. Эд тянется к руке Стида. — Спасибо. Он действительно имеет это в виду. За то, что сделал этот шаг, пересёк черту за них обоих. За заботу о его теле. За компанию. Он рассказывает Стиду о Корзинке и теребит край бархатного халата — чтобы напомнить себе, что он здесь, здесь, — о русалке, мужчине-русалке, которым выглядел Стид, пока тот ест. — Как я выглядел? — Потрясающе. Эд отставляет поднос и втискивается между Стидом и стеной. Целует подмышку перед лицом и прикрывает глаза. — В следующий раз так, — шепчет. — Хорошо, — Стид целует его лоб. Они остаются так столь долго, сколько могут, Эд наблюдает, как свет ползёт по комнате, удлиняя тени и рисуя фигуры на обоях. Эд задаётся вопросом, представляя Цезаря в его идиотских сандалиях, стоящего по бёдра в реке невозврата — думал ли он тогда о Клеопатре? Об изгибе её соска в прохладном утреннем воздухе, или том, как её лоб говорил всё, что у неё на уме? Думал ли он о ней и обо всём, что ждало его впереди, или на секунду обернулся назад? Когда приходит Иззи, с ним приходит весь мир. То, что им нужно делать, те, кем они должны быть. День не станет ждать пару влюблённых. — Иди, — говорит Эд. — Капитанствуй. Он запускает руку под халат, ощупывая царапины, оставленные Стидом как обещание. Его жабры. Он теперь может. Может дышать под водой.