Последний маскарад лжи

Дольше всех держится не тот, кто сильнее,

а тот, кому есть к кому вернуться.

      Сознание возвращалось медленно — так возвращается зрение после слишком яркой вспышки: рывками, частями, не сразу понимая, что именно оно видит.       Первым пришёл холод.       Не тот, что бывает в плохо отапливаемой комнате. Не тот, что приходит с ветром. Этот был другим — густым, плотным, въевшимся под кожу настолько глубоко, что казалось, будто кости тоже промёрзли и теперь медленно отдают накопленный холод обратно в воздух. Он был везде — в спине, в шее, в пальцах, которые отказывались сжиматься нормально. Дыхание выходило короткими толчками, и каждый следующий вдох казался холоднее предыдущего, как будто лёгкие тоже постепенно перестают быть тёплыми.       Тилл медленно втянул воздух.       И тут же пожалел об этом.       Запах ударил сразу — тяжёлый, густой, сырой. Сладковатая нота, которая на секунду казалась почти знакомой — так пахнет испорченное молоко, оставленное в жару, — переходила в что-то более глубокое: тяжёлое, мясное, с примесью застоявшейся влаги и того особенного металлического холода, который бывает только в местах, где слишком долго хранили то, что хранить уже не следовало. Запах не висел в воздухе. Он лежал в нём пластами, как осадок на дне.       Тилл стиснул зубы, заставляя себя не задержать дыхание. Дыхание сейчас было важнее, чем неприятные ощущения. — Блять…       Голос вышел глухим, чужим, едва пробившимся сквозь горло. Будто его не выпустили до конца — придержали где-то у самой гортани, оставив только обрывок.       Глаза он не открывал.       Сначала надо понять. Где. В каком состоянии. Что слышно. Голова гудела ровно и низко, как трансформатор, в висках стучало, и каждый удар пульса отдавался в затылке тупой, мутной болью. Его вырубили. Чисто, аккуратно, без лишней возни — он не помнил даже толком, как именно. Только обрывки: экран. Запись с камеры. Цифры таймкода. Движение сзади — слишком быстрое, чтобы успеть среагировать.       Темнота.       И вот это — после.       Он наконец открыл глаза.       Сначала не увидел ничего. Совсем. Чернота была такой плотной, что несколько секунд он не мог понять, открыл ли он глаза вообще или ему только показалось. Потом — медленно, неохотно — начали проступать очертания. Слабые серые контуры. Намёки на стены. Что-то блестящее в углу — возможно, металл. Тени, которые постепенно начинали складываться в подобие пространства.       Стены слишком близко.       Потолок низкий.       Воздух почти неподвижный — только тихое, ровное гудение где-то на грани слышимости.       Холодильник.       Тилл не стал двигаться сразу. Прислонился затылком к стене, позволил глазам привыкать. Тьма отступала медленно, и вместе с ней начинало приходить ещё одно ощущение — то самое, от которого даже опытный человек никогда полностью не отвыкает.       Он был здесь не один.       Он не видел этого. Не слышал — никаких звуков, кроме собственного дыхания, в помещении не было. Просто знал — тем самым старым, древним знанием, которое появляется у тела раньше, чем у головы. В углу слева. Что-то. Кто-то.       Не двигалось.       Тилл медленно потянулся к карманам.       Пусто. Верхней одежды нет. Оружие забрали. Телефон, разумеется, тоже. Документы — даже фальшивые. Чисто, по-профессиональному. У этих тварей нашлось чему поучиться у настоящих людей.       Пальцы на секунду замерли у шеи.       Крест.       Он был на месте.       Тилл выдохнул — осторожнее на этот раз, стараясь не вдыхать слишком глубоко — и нащупал маленький выступ на обратной стороне. Щелчок был тихим, почти неслышным, но в следующую секунду тонкий луч света прорезал темноту.       И первое, во что он упёрся, было лицо. Тощее. Бледное настолько, что в свете фонаря выглядело почти зеленоватым. Безжизненно пустые глаза были открыты. Зрачки смотрели не на него — никуда не смотрели вообще, потому что смотреть там уже было нечем.       Тилл дёрнулся назад — резко, не контролируя себя, — и плечо ударилось о металл с глухим звуком. Сердце сорвалось с ритма, кольнуло где-то в горле, дыхание сбилось. Несколько секунд он просто сидел, чувствуя, как пульс долбит в висках, и заставлял себя смотреть. — Чёрт… — голос вышел тише. Почти шёпотом.       Теперь, когда свет держался ровнее, он видел больше. И от этого становилось не легче.       Тело лежало в углу. Не уложенное — отброшенное. Так не оставляют людей; так оставляют вещь, которая больше не нужна. Одна рука неестественно вывернута. Голова чуть запрокинута набок. Кожа в свете фонаря выглядела восковой, как у манекена в старой витрине. Никакого напряжения, только та особая тяжесть, которая остаётся, когда из человека уходит всё остальное и тело становится просто оболочкой, забывшей, зачем она.       Тилл заставил себя отвести луч.       И тут рука задела что-то мягкое на полу.       Мист на секунду перестал дышать.       То, что лежало рядом, сначала не складывалось в форму. Просто мятая масса. Слишком тонкая в одних местах, слишком плотная в других, с какими-то складками, которые не могли принадлежать ни ткани, ни бумаге. Тилл сдвинул луч ниже — медленно, против собственной воли, потому что часть его уже поняла, что это, и не хотела подтверждения.       Человеческая кожа.       Тилл узнал черты раньше, чем успел отвести взгляд. Линия скулы. Прядь волос, прилипшая к тому, что когда-то было лбом. Тонкая татуировка — едва различимая, бледная, но всё ещё узнаваемая — на лоскуте, который раньше был запястьем.       Лиззи.       Или то, что от неё осталось.       Тилл сидел абсолютно неподвижно несколько долгих секунд. Не из-за страха — страх к этому моменту уже отступил, превратившись в фон. Просто мозг отказывался работать с такой скоростью, с какой требовалось.       Эти твари не носят чужую кожу как маску. Полусгнившее тело настоящей Лиззи уже лежало в углу, а эта кожа, получается, копия. Они и её снимают полность, а затем оставляют после себя вот это. — Господи, — выдохнул он одними губами.       Где-то внутри, под рёбрами, что-то очень неприятно сжалось. Не для себя. Он привык. Он видел и хуже — не такое, но хуже своими способами. Сжалось для другого.       Если это происходит с Лиззи, значит, кто-то с её лицом — или уже не с её — ходит сейчас по городу. Так же, как ходил «Хёнву», убивший старика Хартли.       Тилл медленно выдохнул и заставил себя двигаться.       Мышцы отозвались плохо. Холод въелся в них так, что каждое движение приходилось делать на упрямстве. Пальцы плохо слушались, колени гудели. Он опёрся ладонью о стену, дал телу несколько секунд, и потом повёл лучом вокруг. Металлические стены. Крючья на потолке — пустые. Несколько контейнеров вдоль одной из стен. Коробки. Запах теперь стал понятнее: где-то здесь не только Лиззи. Скорее всего, не только она.       Дверь — сплошная, тяжёлая, без ручки с этой стороны. Замок снаружи.       Конечно.       Тилл подошёл, провёл пальцами по краю, проверил петли. Прислонился лбом к холодному металлу — на секунду, чтобы дать голове остановиться. И тогда услышал голоса. Глухие, приглушённые дверью, но достаточно различимые, чтобы цепляться за отдельные слова. — …этот уже не держит, — говорил кто-то. Голос пожилой, спокойный, почти ленивый. Старик. — Слишком слабый сосуд. — Тогда меняй быстрее. — Второй голос. Хёнву.       Только это был не Хёнву. Тилл понял это сразу — раньше, чем смог объяснить, почему. — Мы и так потратили слишком много времени. — Я не собираюсь брать первое, что попалось, — отрезал старик. — Ты видел, чем заканчивается, когда торопишься.       Короткая пауза. И потом — едва заметная усмешка в голосе: — Но наша девочка оказалась куда полезнее, чем я думал. Уже сменила оболочку и ушла за подходящим.       Тилл замер. — Кого нашла? — спросил «Хёнву». — Говорит, того, кто не вызовет вопросов, — отозвался старик. — Сильного. Не привязанного к этому городу — как и твой сосуд. И её новый.       Тишина стала плотнее. — Прекрасно, — сказал «Хёнву». — Чем быстрее управится, тем быстрее свалим. Мне надо покурить…       Картина сложилась слишком быстро.       Тилл стоял у двери, прижавшись лбом к холодному металлу, и чувствовал, как внутри что-то опускается — медленно, неприятно, не оставляя пространства ни для чего, кроме одной очень конкретной мысли.       Сосуды.       Не убийство — замена. Они не отнимают жизни просто так. Они занимают их. Снимают человека целиком, оставляют от него вот это — мятую массу на полу холодильника, — и продолжают носить его в мире так, что никто, кроме самого близкого, не замечает разницы.       И если «наша девочка» — Лиззи — сменила сосуд…       То теперь у неё лицо Тилла и она пошла к Ивану. — Блять…       Слово вышло почти беззвучно. Не злость — что-то острее. То ощущение, когда ты понимаешь, что уже опоздал, и можешь только надеяться, что не на всё.       Мист оттолкнулся от двери.       Думай. Думай. Сейчас не время для паники.       Он повёл лучом по помещению ещё раз — внимательнее, медленнее, отмечая всё, что могло пригодиться. Что-то тонкое. Жёсткое. Способное войти в замок. Нож не подойдёт — даже если бы он был, металл вокруг слишком толстый. Одежда — бесполезна.       Луч скользнул обратно к телу.       Тилл задержал дыхание.       Это неприемлемо. Потом медленно подошёл и присел рядом. Но справедливости ради, когда в их работе что-либо было приемлемым? — Прости, — тихо сказал он, хотя извиняться уже было не перед кем.       Это было первое, что пришло в голову, и почему-то казалось важным сказать. Лиззи не была живой, когда смотрела на Ивана. Когда смеялась с ним у стойки. Когда выпячивала эти свои кружева в попытке привлечь внимание. Но возможно, в ней даже что-то было — то, что заставило её посмотреть на него тогда определённым образом, что-то человеческое, что та тварь успела украсть вместе с лицом.       Возможно, она могла бы очаровать кого-то из туристов и выбраться из этого захолустья. Если бы её не нашли первой.       Пальцы коснулись её век. Осторожно, почти бережно. Кожа была холодной — естественно, ненатурально холодной, той, которая уже не вернётся к нормальной температуре никогда.       Часть его — тёмная, иррациональная, та часть, которая всю жизнь имела дело с тем, что не должно двигаться, но иногда двигается, — на секунду напряглась, ожидая, что веки сейчас задвигаются. Что рука дёрнется. Что зубы…       Лиззи осталась неподвижной.       Конечно.       Тилл выдохнул и провёл рукой по её волосам. Пальцы нащупали металл — тонкую заколку, покрытую инеем настолько, что её приходилось отделять от прядей по миллиметру. Подойдёт. Он осторожно вытащил её, выпрямил — чуть сильнее, чем требовалось, потому что руки уже не очень понимали, что такое «чуть» — и вернулся к двери.       Пальцы слушались плохо. Холод въелся в них до самых костяшек, и каждый сустав двигался с раздражающей задержкой. Но навык был не в пальцах. Навык был в голове, и голова работала.       Иван показывал ему это раз пять. Не меньше. Тилл тогда фыркал, называл его карманником, спрашивал, какие ещё запрещённые умения тот собирается ему передать в порядке романтических жестов. Иван только усмехался и направлял его пальцы — медленно, терпеливо, объясняя, как именно нужно слушать механизм, что он сам тебе подскажет, если правильно нажать.       Сейчас Тилл многое бы отдал, чтобы сказать ему спасибо.       И чтобы тот был жив, когда он это сделает.       «Не дай Бог, — подумал он, вставляя заколку в скважину. — Не дай Бог, хоть один волос…»       Замок не торопился.       Мист сосредоточился. Отбросил всё остальное — холод, запах, тело за спиной, то, что происходит сейчас где-то в мотеле. — Ладно… ладно…       Он не заметил, как начал говорить вслух. Голос звучал странно — тихо, почти как чужой, как будто принадлежал кому-то другому, кто пытался держать его в собранном состоянии. Пусть так. Пусть тогда говорит без умолку, лишь бы не отключиться.       Пару раз пальцы сорвались — холод не давал держать заколку точно — но он возвращался, переставлял, пробовал заново. На третий раз механизм поддался.       Щелчок прозвучал тихо, но для него — как выстрел.       Тилл замер. Прислушался, заранее прикидывая, что делать, если за дверью раздадутся шаги. Драться он сейчас мог в лучшем случае условно — холод сожрал большую часть сил, и любой нормальный противник уложил бы его за секунду. А они не были нормальными.       Тишина.       Колесо Фортуны, на которое он обычно не полагался, сегодня, видимо, решило сделать исключение.       Он медленно потянул дверь на себя. Та поддалась с глухим усилием, петли скрипнули — тихо, но в этой тишине достаточно отчётливо, чтобы Тилл на секунду затаил дыхание. Воздух снаружи показался почти обжигающим. Это было обманом — там не могло быть настолько жарко — но после холодильника любая температура выше нуля чувствовалась как горячая ванна.       Он выскользнул наружу. Тело слушалось хуже, чем хотелось бы, движения выходили чуть более медленными, чем должны были — и почти сразу он понял, что опоздал. — Ты куда-то собирался?       Тилл резко поднял голову.       Роберт Маршалл стоял в нескольких шагах от двери холодильника — спокойный, неторопливый, с тем выражением лица, с каким старые охотничьи собаки наблюдают за подранком, который ещё не понял, что бежать уже поздно. Очки сидели ровно. Руки были сложены за спиной — почти по-учительски, почти буднично. Если бы Тилл встретил его сейчас в каком-нибудь другом месте, он принял бы его за безобидного владельца книжного магазина, который вышел на крыльцо подышать вечерним воздухом.       Только в этом другом месте у владельца книжного не было бы такого взгляда.       Иван был прав. — Любопытно, — сказал Маршалл. Голос звучал почти тепло. Почти. — Обычно люди замерзают до того, как очнутся.       Тилл не ответил.       Он медленно сдвинулся в сторону, ровно настолько, чтобы между ним и стеной появилось пространство для манёвра. Заколка всё ещё была у него в руке — тонкая, бесполезная против чего бы то ни было крупнее запястья, но она была единственным, что у него вообще было.       Маршалл проследил за движением. Не торопился. — Не стоит, — сказал он. — Это плохая идея. Я понимаю — рефлекс. Но, поверь старику: ты сейчас не в той форме. — Спасибо за совет, — голос у Тилла вышел хриплым, низким, но твёрже, чем он сам ожидал. — Учту.       Старик мягко улыбнулся.       И двинулся.       Тилл успел увернуться — едва. Тело отозвалось на движение с задержкой в полсекунды, и эта полсекунды чуть не стоила ему всего: пальцы Маршалла прошли в нескольких миллиметрах от его горла и сомкнулись на воротнике, рванули вперёд. Тилл вписался плечом в металлический стеллаж, что-то с грохотом упало на пол, и в следующую секунду он уже бил — коротко, в живот, не целясь, просто чтобы выиграть пространство.       Кулак попал.       И провалился.       Не во что-то мягкое, как должно быть у человека. Не в живот. Туда, где должны были быть мышцы, рёбра, привычная плотность тела, — рука вошла во что-то, что мгновенно сжалось вокруг неё, как живое, и Тилл едва успел дёрнуться назад, прежде чем это что-то его удержало. — Блять, — выдохнул он. — Я же сказал, — мягко повторил Маршалл, восстанавливая равновесие так, будто его и не било. — Плохая идея.       Тилл отступил. Заколка всё ещё была в левой руке. Правая ныла, как будто он сунул её в чан с холодной патокой и едва успел вытащить. Сердце колотилось у самого горла — не ровно, рваными ударами, как у человека, у которого тело наконец вспомнило, что такое адреналин, и решило выдать всё разом.       Маршалл двинулся снова.       Тилл успел блокировать первое движение — поднырнул под руку, ушёл в сторону, схватил с ближайшего стеллажа что-то тяжёлое — банку, ведро, не разобрал, — и швырнул в голову. Старик уклонился ленивым движением, как будто ему просто стало любопытно, что именно летит. Банка ударилась о стену и покатилась.       Что-то блеснуло в морщинистой руке. Не нож. Что-то длиннее. Что-то, что не должно было помещаться в человеческом рукаве, но как-то помещалось.       Тилл почти уклонился. Резкая, чистая, как порез бритвой, боль прошлась по предплечью — не глубоко, но достаточно, чтобы тёплая кровь сразу же побежала по коже, пропитывая ткань майки. Он зашипел сквозь зубы и отступил, прижимая руку к боку. — Вот видишь, — почти ласково сказал Маршалл. — Это уже теплее.       Тилл не ответил.       Он смотрел на старика, на это спокойное лицо, на эти чёрные глаза, и думал ровно одну вещь: если он сейчас не выберется, Иван не узнает. Не узнает до самого конца. Будет смотреть на лицо, которое носит его имя, и не поймёт.       Эта мысль сделала с телом то, чего не делал адреналин.       Тилл двинулся первым.       Резко, низко, не по правилам — он рванулся не на старика, а в сторону, к стеллажу, и сорвал с крюка то, что висело там с тех самых пор, как это помещение использовалось по назначению. Старый разделочный крюк. Тяжёлый, длинный, с проржавевшим остриём. Маршалл не ожидал — не от того, что крюк, а от того, что Тилл вообще способен сейчас двигаться так быстро.       Удар вышел не такой, как он хотел: целил в шею, а попал в плечо. Но острие вошло — глубоко, с тем неприятным влажным звуком, который не забывается никогда — и старик впервые за всю битву издал звук. Не крик. Что-то ниже. То, что не должно звучать, потому что в человеческом горле нет того, что могло бы издать такое.       Мист не отпустил крюк. Дёрнул на себя — со всей силой, которая ещё оставалась в правой руке, — и потащил Маршалла за собой, разворачивая. Старик качнулся, и Тилл воспользовался моментом единственным способом, которым мог: швырнул его на торчащий из стены кусок арматуры, в ту неудачную, заброшенную деталь старого ремонта, которую никто никогда не убрал.       Арматура вошла в спину и вышла из груди.       Маршалл замер. Чёрные глаза на секунду стали ещё чернее — если такое было вообще возможно — и потом постепенно начали тускнеть, как будто кто-то медленно убавлял яркость на старом мониторе. Очки сползли на кончик носа. Рот приоткрылся. Что-то под кожей перестало двигаться. И только тогда старик стал выглядеть как старик.       Тилл сделал шаг назад. Ноги тряслись. Дыхание выходило короткими, рваными толчками.       Получилось.       Получилось.       Он позволил себе одну секунду. Только одну. Прислонился к стеллажу, закрыл глаза, попытался выровнять дыхание. Но этой доли секунды ему не хватило для восстановления, а потому, когда раздались шаги, он не мог физически сдвинуться к выходу. Не успел бы.       Тяжёлые, ровные, неторопливые — не торопящиеся, потому что некуда было торопиться. Тилл открыл глаза. Успел увидеть силуэт в дверном проёме. Лицо, которое он знал. Линию плеч, которую он знал. Походку — даже походку — которую он знал. Только это был не Хёнву. — Ого, — сказал двойник негромко, и голос его был ровным, любопытствующим, без всякой эмоции. — Ты и правда справился со стариком. Не ожидал.       Но разговаривает прямо как Хёнву.       Тилл выпрямился — насколько мог. — Подойди, — сказал он, поднимая крюк. Рука дрожала. — И узнаешь.       Двойник улыбнулся.       И двинулся.       Тилл успел замахнуться. Не успел ударить.       Существо двигалось быстрее, чем должно было двигаться человеческое тело — даже тело Хёнву, который и так был одним из самых быстрых охотников, кого Тилл знал. Крюк вылетел из руки раньше, чем он понял, что его выбили. Тилл попытался отступить — спиной впечатался в стеллаж. Попытался ударить локтем — рука была перехвачена в воздухе, скручена назад, и боль в раненом предплечье взорвалась так, что в глазах на секунду потемнело.       Он не успел даже выругаться.       Пальцы сомкнулись на его горле. Сначала — почти ласково, как пробуют рукоятку перед тем, как сжать. Потом — резче. Потом — так, что воздух перестал проходить совсем.       Тилл попытался — рефлекторно, бесполезно — оторвать чужую руку. Пальцы скользнули по чужому запястью. Чужое запястье не двинулось. — Знаешь, что забавно? — сказал двойник почти буднично, наклоняясь ближе. Глаза у него были холодные. Не как у Маршалла — глубже, пробирающие до ужаса. — Я ведь даже мог бы оставить тебя. Если бы ты не мешал. Но ты упрямый. Это плохое качество для сосуда.       В лёгких уже не было воздуха.       Мист пытался — пытался — но мир начал смещаться. Контуры расплывались. Звук в ушах становился громче, чем должен был быть, — низкий, ровный, забивающий всё остальное. Пальцы на горле не ослабевали. Не торопились. Существу некуда было торопиться.       «Иван», — подумал Тилл.       Это всё, на что хватило мысли.       «Иван»       Где-то очень далеко — или это было совсем рядом, он уже не понимал — что-то щёлкнуло.       Тихий, приглушённый, почти будничный звук — глушитель, понял он на самом краю сознания, кто-то с глушителем — и в ту же секунду хватка на горле дёрнулась. Не ослабла — именно дёрнулась, как ослабевшая струна, — и в следующий момент тело двойника рухнуло вперёд, на него, и они вместе пошли вниз.       Тилл упал плохо. На раненую руку, на спину, лицом куда-то в плечо твари, которая ещё минуту назад держала его за горло. Воздух ворвался в лёгкие резко, обжигающе, и он закашлялся — глухо, мучительно, всем телом. — …убери его. Убери, — голос рядом. Женский. Резкий.       Чужие руки стянули тяжесть с него — быстро, без церемоний — и через секунду тело двойника откатилось в сторону, и Мист впервые за бесконечно долгое время смог вдохнуть полной грудью.       Это было больно.       И ебать как хорошо.       Над ним кто-то склонился. Сначала он не понял — глаза не сфокусировались, контуры размывались, в висках всё ещё стучало низким бессмысленным гулом, — потом проступило лицо. Тёмные волосы. Знакомые черты. — Мист, — сказала Хёна. Голос у неё был жёстким, но в нём звучало то, что у настоящей Ким Хёны вместо мягкости — тревога, плотно упакованная в раздражение. — Эй. Эй, посмотри на меня. Ты со мной?       Тилл попытался кивнуть. Получилось плохо.       Она набросила что-то ему на плечи — кофту, поняла часть его сознания, она сняла собственную кофту, — и плотно запахнула её, прикрывая раненую руку. Пальцы у неё были быстрыми, точными, без лишних движений. — Дышать можешь? — Угу.       Это всё, на что хватило.       Чуть дальше, у тела двойника, стоял ещё кто-то. Тилл медленно повернул голову — это потребовало больше усилий, чем должно было, — и увидел.       Хёнву.       Настоящий.       Он стоял неподвижно, опустив руку с пистолетом, и смотрел на тело — на собственное лицо — с выражением, которого Тилл никогда у него раньше не видел. Не отвращение. Не страх. Что-то холоднее. Как будто смотришь на испорченную фотографию, на которой кто-то нарисовал поверх твоих черт что-то чужое.       Потом он медленно — очень медленно — убрал пистолет. И только после этого посмотрел на Тилла. — Жив, — сказал он. Констатация, в которой звучало что-то очень похожее на облегчение, тщательно завёрнутое в обычный для Хёнву тон.       Тилл попытался ответить. Из горла вышел только хрип. Хёна нахмурилась. — Не говори. Просто кивай. У тебя сейчас и так гортань… — Иван, — выдавил Тилл.       Получилось плохо. Голос вышел осипшим, ломким, как будто пропустили через тёрку. Но получилось.       Хёна замерла. — Что — Иван?       Тилл протянул руку — ту, которая всё ещё работала, — и схватил её за запястье. Слишком крепко. Пальцы сами не понимали, насколько крепко. — Иван, — повторил он. — В мотеле. Она… с его лицом. С моим. Она пошла к нему.       Несколько секунд Хёна смотрела на него молча. Потом её лицо стало другим. — Ву, — сказала она, не отводя взгляда от Тилла. — Машина.       Хёнву уже шёл к выходу.

***

      Дверь распахнулась с такой силой, что петли возмущённо взвыли, и красноватый отсвет вывески за окном на секунду качнулся по стене, будто даже свет в этом городе слишком устал, чтобы реагировать на резкие движения иначе, чем с ленивым раздражением.       Хёна вошла первой, и пистолет шёл впереди неё, как продолжение взгляда, — несколько долгих секунд её глаза обшаривали комнату в поисках угрозы, и за эти несколько секунд Тилл, державшийся теперь исключительно на молитвах и чистом везении, успел подумать, что если внутри всё окажется в порядке, то он просто сядет на пол прямо здесь, у самого порога, и больше уже никуда не пойдёт, чем бы это ни закончилось.       Угрозы в комнате не было.       Был только Иван — в одной майке и шортах, босой, со ссадиной у виска, которую Тилл, сам того не желая, заметил раньше, чем сумел разглядеть всё остальное в этой комнате, потому что глаза, измученные холодом и темнотой холодильника, в первую очередь цеплялись именно за него. Лицо у Ивана было усталым и каким-то опустошённым — таким оно становилось редко, лишь после тех немногих дел, которые он потом предпочитал не вспоминать вслух, и Тилл слишком хорошо знал это выражение, чтобы спутать его с обычной измотанностью долгого дня.       А у его босых ног, на вытертом ковре с тем самым «песочным» узором, лежало тело — связанное добротно, без спешки и без той дрожащей небрежности, что выдаёт страх: руки заведены за спину, лодыжки стянуты, ремень от халата затянут на запястьях узлом, который Мист узнал мгновенно, потому что когда-то сам показывал его Ивану на скучном дежурстве где-то между двумя штатами. Голова существа была повёрнута лицом вниз, светлые пряди прилипли ко лбу, и на нём была его рубашка и его джинсы — та самая ткань, которую Тилл этим же утром надевал на себя у зеркала в этом же номере, ещё не зная, чем закончится день.       Существо не двигалось, и только грудь поднималась и опускалась медленно, ровно, с той неестественной глубиной дыхания, которая бывает лишь у тех, кто потерял сознание.       Хёна опустила пистолет, хотя и не убрала его до конца, и сделала осторожный шаг внутрь. — Иван, — сказала она ровным голосом, поняв, что ничего ему не угрожает — вижу, ты в порядке.       Натт ответил не сразу, потому что смотрел вовсе не на неё, а на Тилла, обводя его взглядом сверху вниз медленно и тщательно, будто заново собирал из увиденного доказательства того, что перед ним действительно он и действительно живой: кофта Хёны, накинутая на плечи, нелепо огромные на нём штаны Хёнву, левая рука, которой Тилл цеплялся за дверной косяк как за последнюю опору, и правая, которую он не держал вовсе — просто прижимал к телу, словно так можно было удержать внутри то немногое тепло и ту немногую кровь, что ещё оставались. Тёмное пятно расползалось по ткани медленно и неотвратимо, а лицо у Тилла было того оттенка бледности, который у живых людей обычно не встречается.       С лица Ивана сошла та собранность, с которой он встретил их появление, и под ней не оказалось ничего, кроме плохо скрываемого страха, — он двинулся к Тиллу, не глядя больше ни на связанное тело у своих ног, ни на пистолет в руке Хёны, ни на что в этой комнате, что ещё минуту назад имело хоть какое-то значение. — Тилл.       Голос вышел тише обычного, намного тише, будто его придержали где-то в горле, не позволив прозвучать в полную силу. — Тилл, — повторил он и шагнул быстрее, преодолевая последнее расстояние между ними так, словно оно вдруг стало непозволительно большим.       Мист оторвался от косяка и качнулся ему навстречу, но на втором шаге колено снова сдало — не подломилось окончательно, просто разом перестало держать вес, как будто тело наконец сочло, что отыграло свою часть и дальше справляться не обязано, — и он начал заваливаться вбок, однако Иван оказался рядом раньше, чем падение успело завершиться, перехватив его осторожно под левую сторону, бережно обходя правую. Лицо Ивана было совсем близко, и Тилл успел подумать, что сейчас он что-то скажет, но тот не сказал ничего, только притянул его к себе медленно, с той тщательной, почти болезненной осторожностью, с какой берут в руки вещь, которую слишком боятся разбить, чтобы доверять собственным пальцам. — Он тебя тронул? Ты не ранен? — спросил Мист охрипшим, едва слушающимся голосом, в котором беспокойство пробивалось сквозь хрипоту острее любых слов, и непослушные пальцы сами потянулись к чужому лицу, проверяя то, чему глаза могли и не поверить.       Взгляд зацепился за тёмные следы на чужой шее, и сердце ухнуло куда-то вниз, в неприятную холодную пустоту. Дрожащие, ещё не отошедшие от холода пальцы замерли, а потом легонько, почти боясь, коснулись отметин — тех самых, которые он знал слишком хорошо, потому что сам не раз оставлял точно такие же на этой коже. — Ничего страшного, — мягко заверил его Иван, перехватывая его запястье, не отстраняя, просто удерживая. — Тилл, это же ты пострадал. Господи, что он с тобой сделал, на тебе живого места нет, нужно срочно в больницу...       Тилл не ответил. Он просто прижался лбом к его плечу, вдохнул знакомый, родной запах — тот самый, от которого что-то внутри, натянутое до предела весь этот бесконечный вечер, наконец начало медленно, неохотно отпускать, разжимаясь виток за витком, — и на несколько секунд во всём огромном и враждебном мире не происходило ровным счётом ничего, кроме этого тепла, этого плеча и этого запаха. А потом, где-то у самого его виска, прозвучало тихое, надломленное: — Слава Богу, ты жив. Я думал, тебя убили.       Хёна за их спинами молчала, давая этой тишине несколько секунд, которых эти двое, видит Бог, заслужили. Потом — Тилл услышал это, не оборачиваясь, — она медленно, тяжело вздохнула, как человек, которому совсем не хочется быть тем, кто разрушит момент, но который понимает, что больше некому. — Мне жаль вас прерывать, — сказала она тише, и в её голосе сквозила усталая, почти виноватая ровность. — Но, Иван, ты ведь не убил его. Специально?       Иван по-прежнему не отпускал Тилла, только чуть переместил ладонь выше, на затылок, удерживая его так, будто опасался, что стоит ослабить хватку, и тот снова начнёт оседать. — Это наш шанс узнать о шейпшифтерах больше, — проговорил он негромко, обращаясь не столько к Хёне, сколько куда-то в висок Тиллу, словно эти слова в первую очередь предназначались именно ему. — Я понял, что это двойник, и собирался его убить, но он поклялся на крови, что готов сотрудничать.       Тилл нахмурился, не поднимая головы от его плеча. Затея ему не нравилась — не нравилась глубоко, на том самом инстинктивном уровне, на котором охотник годами учится не доверять ничему, что носит чужое лицо. — Ты заключил с ним сделку на крови?! — голос Хёны взлетел от возмущения, хотя она и постаралась удержать его в рамках приличной громкости. — Это первый раз за всю историю, когда у нас есть живой, и его нельзя терять, — спокойно заверил Иван, и в этом спокойствии слышалась усталая уверенность человека, который уже всё взвесил. — Он будет слушаться и сотрудничать, но окончательный выбор всё равно за Джейкобом. — И что ты обещал ему взамен? — Хёна прищурилась, и Тилл понимал почему.       Клятва на крови никогда не работала в одну сторону: ни одна нечисть, посулившая золото, годы или удачу, не делала этого из щедрости, и за каждое обещание полагалась цена, обыкновенно не меньшая, чем то, что обещали. — Если Джейкоб согласится, а шейпшифтер будет сотрудничать и перестанет убивать людей, ему позволят жить как человеку, — ответил Иван, и от того, насколько буднично прозвучала эта чудовищная по своей сути фраза, в комнате на секунду стало тише. — Да ладно, — Хёна устало вздохнула, проведя свободной рукой по лицу. — И как он себе это вообще представляет?       Тилл закрыл глаза, слушая их вполуха, не двигаясь, потому что движение требовало сил, которых у него уже попросту не было. — Это ужасная идея, — произнёс он наконец, и собственный голос показался ему чужим — хриплым, надсаженным.       Иван на секунду замер. Видимо, ждал дальнейшего упрёка и не сразу понял, что продолжения не будет. — Тилл… У тебя кровь. — Знаю. — Много крови. — Знаю. Иван. Потом.       Хёнву к этому моменту уже шагнул в комнату, обойдя их стороной, и опустился на корточки рядом с телом на полу — проверил надёжность узлов привычным движением, нащупал пульс, приподнял существу веко, всмотрелся и удовлетворённо хмыкнул, как человек, оценивший чужую работу и не нашедший к чему придраться. — Хорошо связал, — заметил он спокойно, но затем прищурился, вглядываясь в Ивана. — Тебя изнасиловали?       Тилл молчал, уткнувшись в чужое плечо, но Иван почувствовал, как тот на секунду напрягся всем телом — коротко, глухо, той бессильной злостью, которой некуда было деться. Выжатый досуха, он мог только сжать пальцы на чужой майке чуть сильнее и не отпускать.       Иван почувствовал это движение и в ответ лишь чуть качнул его к себе, надёжнее устраивая в руках. — Не успели, — ровно отозвался Натт, не отводя взгляда, и в голосе не было ничего, кроме спокойной констатации. — Всё в порядке       Хёнву поднялся. Посмотрел на Хёну — коротко, по-семейному, одним взглядом, в котором умещался целый разговор. Хёна кивнула. — Я в закусочную, — сказала она. — Там Лиззи. И, скорее всего, ещё кто-то. Надо разобраться раньше, чем кто-то ещё откроет холодильник. — Я останусь до прихода Джейкоба, — Хёнву кивнул на тело.       Хёна перевела взгляд на Ивана и несколько секунд молча смотрела на них обоих — на то, как он держал Тилла, и на то, как Тилл стоял, опираясь на него почти всем весом, давно перестав делать вид, что справляется сам, — и лицо её на мгновение стало заметно мягче обычного. — У него обморожение, я вижу по пальцам, — сказала она. — И рана. И горло. И, почти наверняка, сотрясение. Вези его в больницу, сейчас же.       Иван кивнул, осторожно перехватил Тилла поудобнее, чтобы вести было легче, и двинулся к двери. Тилл попытался переставлять ноги сам — первый шаг получился, второй вышел заметно хуже, а третьего он, по правде говоря, уже почти не помнил.       В глазах потемнело — не резко, а медленно, исподволь, когда края картинки один за другим начали уходить в ровную серую муть, подбираясь к центру, и Тилл успел ещё подумать, что это плохо, что Иван сейчас непременно заметит и испугается, и что надо бы сказать что-нибудь успокаивающее, чтобы тот не пугался, — но именно в этот момент чьи-то руки осторожно подхватили его под колени, и пол ушёл куда-то вниз.       Натт его поднял на руки.       Тилл осознал это с заметной задержкой, уже оказавшись наверху, и левая рука сама, без всякого участия мысли, нашла его шею — не для того, чтобы держаться, а просто потому, что там было ближе всего и теплее всего во всём этом холодном, выматывающем мире. Он прижался носом к этой шее — к той самой, на которой ещё оставались чужие следы, что сейчас не имело ровным счётом никакого значения, — и закрыл глаза. — Тилл. — Мгм. — Тилл, не отключайся. — Мгм. — Тилл, слушай меня. Не отключайся, держись в сознании, хорошо? — Мгм.       Где-то на самом краю слуха Хёна что-то сказала Хёнву, и тот ответил ей коротко, односложно, а потом дверь номера закрылась — Тилл так и не понял, кто именно её закрыл: то ли Иван плечом, то ли кто-то из брата с сестрой им вслед.       Воздух снаружи оказался тёплым, и после промёрзшей до костей металлической коробки холодильника всё, что было хоть немного выше нуля, по-прежнему ощущалось как тёплая ванна, — Тилл отметил это с той странной, отстранённой ясностью, с какой замечают чужие мысли, словно кто-то другой думал их где-то совсем рядом, а ему оставалось только подслушивать. — Иван, — сказал он куда-то в шею. — М. — Я его убью, если Джейкоб его оставит, а он к тебе полезет.       Иван не сразу ответил.       Мист почувствовал, как у самой его щеки дрогнуло чужое горло, когда тот сглотнул, а потом — как руки прижали его чуть крепче, бережно, всё с той же стороны, что не болела, словно само это движение должно было сказать больше любых слов. — Не полезет, — сказал Иван тихо, и губы на секунду коснулись его виска — не поцелуй даже, просто прикосновение, оставленное там, где ближе всего. — Ни ко мне, ни к тебе. Это было моё первое условие.       Он помолчал, а потом добавил совсем тихо, куда-то в светлые волосы: — Мне никто не нужен с твоим лицом, Тилл. Мне нужен ты. Только не закрывай пока глаза, хорошо? Машина уже рядом.       Машина действительно была рядом. Мист слышал, как парень открывает дверь, осторожно, словно укладывая что-то хрупкое, опускает его на сиденье, придерживая затылок, чтобы тот не ударился о край. Прохладная кожа сиденья прижалась к спине, ремень мягко лёг поперёк груди, и на какое-то мгновение всё вокруг стало почти спокойным — впервые за этот бесконечный вечер.       Иван уже начал отстраняться, чтобы обойти машину и сесть за руль, но Тилл, не открывая глаз, нашёл здоровой рукой край его майки и слабо потянул — ровно настолько, чтобы тот остановился и наклонился обратно. И когда чужое тепло снова оказалось рядом, Тилл подался вперёд, прижался лбом к его лбу — устало, тяжело, держась на одном лишь упрямстве, — и едва слышно, на выдохе, сорванным до шёпота голосом произнёс: — Люблю тебя.       Всего два слова. Больше повреждённое горло не позволило бы, да больше и не требовалось — в них и так уместилось всё: и дорога, которую он прополз раненым, наплевав на обморожение, раненую руку, собственное сознание, лишь бы убедиться, что Иван жив; и страх, что не успеет; и то, чему он редко давал слова, потому что слова никогда не давались ему так легко, как давались поступки.       Иван замер.       А потом Мист почувствовал, как тот выдохнул — рвано, влажно, куда-то ему в кожу, — и как ладонь осторожно легла ему на щёку, бережно удерживая, будто боясь спугнуть. — И я тебя, — выдохнул Иван в ответ, и голос у него заметно дрогнул. — Всё, держись. Я довезу.       Тилл едва заметно качнул головой, не отстраняясь, и наконец позволил себе осесть в сиденье — но в этот раз он не проваливался в темноту, а просто отпускал себя в чужие руки, которые, он знал, не дадут ему упасть.

***

      Больница в Блэк-Месе оказалась немногим больше полицейского участка и выглядела так же, как и всё в этом городе, — будто её построили однажды и с тех пор только латали, не особенно надеясь, что кому-то здесь действительно понадобится серьёзная помощь.       Тилла забрали почти сразу, едва Иван внёс его через стеклянные двери приёмного покоя, на ходу выпаливая дежурной медсестре первое попавшееся объяснение — несчастный случай, переохлаждение, ножевое, — которое звучало достаточно плохо, чтобы его перестали расспрашивать, и достаточно правдоподобно, чтобы не вызвать звонка в полицию. Появилась каталка, появились чьи-то руки, кто-то начал задавать вопросы про аллергии и группу крови, и Тилла увезли за двойные двери, в которые Ивана не пустили, оставив его стоять посреди приёмного покоя с чужой кровью на майке и с тем особенным ощущением внезапной ненужности, которое наваливается, когда дело наконец вырвали у тебя из рук и заниматься больше нечем, кроме как ждать.       Иван опустился на жёсткий пластиковый стул у стены, упёрся локтями в колени и несколько минут просто сидел, глядя в одну точку на линолеуме, пока тело медленно осознавало, что всё, можно. И именно в этот момент в кармане завибрировал телефон. Джейкоб.       Натт прикрыл глаза, выдохнул и поднёс трубку к уху. — Я уже в курсе, что вы не дождались подкрепления, — раздался знакомый низкий голос вместо приветствия, и за ним отчётливо слышалось то, что бывает только в салоне машины: хлопок дверцы, шорох, чьи-то голоса на фоне. — Хёна успела позвонить. Так что начинай сразу с плохого. — Мы только что приземлились, — встрял откуда-то сбоку второй голос, бодрый и совершенно не подходящий к ситуации. — Эй, подвинься, я не помещаюсь… Иван, привет, ты живой там вообще? — Привет, Дьюи, — устало отозвался Иван. — Не отвлекай его, — третий голос, спокойнее и ниже, явно принадлежащий тому, кто давно привык быть взрослым в любой компании. Исаак. — Натт, рассказывай по порядку.       Иван потёр переносицу. — Тилл в больнице, — сказал он, и в трубке на секунду стало тише. — Жив. Ножевое в предплечье, не глубокое, но крови много. Переохлаждение — его держали в промышленном холодильнике. Возможно, обморожение пальцев. Горло — его душили, говорит с трудом. И, скорее всего, сотрясение. — Чёрт, — коротко сказал Джейкоб, и теперь в его голосе не осталось ничего от выговора. — Кто его так? — Шейпшифтер. Двойник Хёнву.       На фоне Дьюи присвистнул. — У Тилла не было шансов. — Их там было трое, — продолжил Иван. — Старик из книжного — Роберт Маршалл, тот самый воскресший дед, — двойник Хёнву и… — он на секунду замолчал, — и третий. Тот, что притворялся официанткой, Лиззи. Маршалла и двойника Хёнву Тилл с Кимами положили. Хёна сейчас в закусочной, разбирается с телами и с тем, что ещё могло остаться в холодильнике. Хёнву сторожит последнего. — Последнего, — медленно повторил Джейкоб. — В смысле — вы взяли одного живым? — Я взял, — поправил Иван. — Тот, что прикидывался Лиззи. Он пришёл за мной. С лицом Тилла.       В трубке повисла пауза. Иван почти видел, как Джейкоб трёт лоб тем самым движением, которое появлялось у него каждый раз, когда дело сворачивало куда-то, где у него не было готовых инструкций. — И ты его не убил, — сказал Джейкоб. Это не было вопросом. — Не убил. — Иван. — Я знаю. — Хёна сказала, что ты заключил с ним какую-то сделку, — голос Джейкоба стал жёстче, но под жёсткостью отчётливо звенело беспокойство. — Скажи, что она ошиблась. — Не ошиблась. — Господи, — выдохнул Джейкоб.       На фоне кто-то — кажется, Исаак — что-то негромко сказал, и стало слышно, как машина тронулась. — Натт, ты вообще представляешь, во что лезешь? Ты знаешь, что такое кровная клятва с тварью, о которой у нас три абзаца информации? Ты не знаешь даже, что он может потребовать взамен, потому что мы не знаем, чего они вообще хотят… — Знаю, чего он хотел, — спокойно перебил Иван. — Он сам сказал. Он хотел жить.       Пауза. — Жить, — повторил Джейкоб. — Как человек. Не прятаться, не убивать, не менять оболочки. Он говорит, что не все они такие, как эти двое. Что некоторые просто живут — годами, на одном месте, никого не трогая, пока их не вычислят. Лиззи жила тут четыре года. Работала, ходила в прачечную по средам, смотрела сериалы. Никого не убила. — И ты ей поверила. Уже ему, раз теперь это второй Тилл. — Я ему ничего не пообещал на веру, — ровно ответил Иван. — Я поставил условия. Он не причинит вреда никому из нас — ни мне, ни Тиллу, ни Кимам, ни тебе, ни любому охотнику. Это было первым. Он не сбежит и будет сотрудничать — отвечать на всё, что мы спросим про шейпшифтеров. И он не носит лицо Тилла — сменит при первой возможности на любое другое, как только мы придумаем, как это сделать. А взамен, если он держит слово и не убивает людей, ему позволят жить. Под наблюдением. Но решение — за тобой.       На том конце снова стало тихо. Слышно было только ровный гул дороги и приглушённый голос Дьюи, который что-то спрашивал у Исаака, и Исаак отвечал ему вполголоса — что-то вроде «потом объясню». — Ты понимаешь, — медленно проговорил наконец Джейкоб, — что если ты ошибся, расплачиваться будешь не только ты. — Понимаю. — И всё равно. — У нас по ним нет ничего, Джей, — тихо сказал Иван. — Совсем ничего. Сколько охотников погибло, потому что мы даже не знаем, как их отличать, кроме как зеркалом и наугад? А тут — живой. Готовый говорить. Это первый раз за всю историю. Если мы упустим его, мы упустим единственный шанс наконец понять, с чем имеем дело. И в следующий раз на месте Тилла может оказаться кто угодно из нас, и мы снова не будем знать, что делать.       Долгая пауза. — Ладно, — сказал Джейкоб, и в одном этом слове слышалось, что он сдаётся не до конца, а пока — на «обсудим лично». — Ладно. Мы будем у вас часа через полтора. Сначала к закусочной, поможем Хёне, заберём тело, потом — к Хёнву и твоему… новому знакомому. Я сам с ним поговорю. Если хоть что-то мне не понравится — сделка или не сделка, кровь или не кровь, — я приму своё решение. Это ясно? — Ясно. — Хорошо. — Голос Джейкоба наконец чуть смягчился. — А теперь забудь обо всём этом. Мы разберёмся. Вы хорошо поработали, остальное на нас. Чтобы вы с Тиллом скорее встали на ноги. — Принято, — тихо сказал Иван. — Спасибо, Джей. — Передай этому упрямому, чтобы скорее поправлялся, мы потом проведаем вас, — буркнул Джейкоб, но в голосе уже не было злости. — И, Иван. Рад, что вы оба живы. — Эй, и от меня привет Тиллу! — успел крикнуть Дьюи откуда-то с заднего сиденья. — Скажи, пусть не вздумает помирать, я ему обещанный сувенир из Мюнхена вёз! — Скажу, — почти улыбнулся Иван и сбросил вызов.       Он опустил телефон на колено и какое-то время просто сидел, прислонившись затылком к холодной стене, под мерное гудение ламп и далёкий писк приборов за двойными дверями. Сколько он так просидел, Иван не знал. Из оцепенения его вывел голос — усталый, ровный, профессионально мягкий.       — Вы с мистером Волковым?       Иван поднял голову. Перед ним стоял врач — немолодой, в мятом халате, с папкой в руках и тем выражением лица, по которому за годы своей работы Иван научился читать новости раньше слов.       Лицо было спокойным. Это уже было хорошо. — Да, — Иван поднялся. — Как он? — Стабилен, — врач кивнул, и Иван почувствовал, как из плеч уходит напряжение, которое он держал, кажется, с самого холодильника. — Рана на предплечье неприятная, но без задетых сухожилий и крупных сосудов — мы её обработали и зашили, шрам останется, но рука будет работать как прежде. С переохлаждением сложнее: была начальная стадия обморожения на пальцах, мы вовремя начали отогревать, до некроза не дошло — повезло, что вы привезли его быстро. Чувствительность вернётся, хотя какое-то время пальцы будут болеть и неметь. Горло — сильные гематомы, гортань не повреждена, голос восстановится, но говорить ему сейчас будет тяжело и больно, так что постарайтесь, чтобы он этого не делал. Лёгкое сотрясение тоже есть. В целом — ему крепко досталось, но он молодой и крепкий. Поправится.       Иван медленно выдохнул. — Можно его забрать? — Сегодня — нет, — врач качнул головой. — Мы оставим его до утра под капельницей и наблюдением, особенно из-за сотрясения и переохлаждения. А вот завтра, если ночь пройдёт спокойно, — пожалуйста. Только учтите: дома ему понадобится покой, тепло и кто-то рядом хотя бы первые несколько дней. Никаких нагрузок, никакого холода. И, — врач чуть приподнял бровь, окинув взглядом окровавленную майку Ивана, — вам бы тоже не помешало присесть и выпить чего-нибудь сладкого. На вас лица нет. — Учту, — слабо улыбнулся Иван. — Можно к нему? — Идёмте. Только недолго, ему нужно спать.

***

      Через день они сняли на неделю нормальные апартаменты — чтобы наконец восстановиться и заняться лечением по-человечески, а не зализывать раны в очередном однозвёздочном мотеле с кондиционером, мечтающим о собственной смерти. Заботы целиком легли на Ивана, потому что Тилл из-за лекарств большую часть времени спал, и квартира встречала его той особой тишиной, в которой слышно, как за стенами живёт город.       Не громко — ровно настолько, чтобы не ощущать себя в полной пустоте. Где-то проехала машина, кто-то внизу хлопнул дверью, вода в трубах отозвалась коротким, знакомым звуком, какой издают все трубы во всех съёмных квартирах мира. Иван закрыл за собой дверь, не торопясь включать свет, и на секунду замер у порога, позволяя глазам привыкнуть к мягкому полумраку.       Пакет с лекарствами тихо лег на тумбу у входа.       Он прошёл вглубь квартиры, на ходу стягивая куртку, и остановился у двери в спальню. Там было темнее, чем в остальной части квартиры: занавески были задёрнуты, и свет едва пробивался сквозь плотную ткань, разливаясь по комнате приглушёнными, размытыми тенями, которые делали всё вокруг чуть тише, чем оно было на самом деле.       Тилл лежал на кровати.       Не так, как обычно спят — раскинувшись, занимая пространство, как будто оно принадлежит ему по праву, — а сжавшись чуть сильнее, чем нужно, под лёгким одеялом, которое он, похоже, пытался натянуть выше, чем оно позволяла. Одна рука выбилась наружу, лежала поверх ткани, пальцы чуть подрагивали, будто тело до сих пор не решило, согрелось оно или нет.       Иван присел на край кровати и несколько секунд просто смотрел. Жар чувствовался даже на расстоянии — по тому, как Тилл дышал, чуть чаще обычного, как морщился во сне, как иногда коротко, едва слышно втягивал воздух, будто ему было неуютно даже там, где быть неуютно вроде бы нечему.       Он протянул руку, коснулся его лба.       Горячий.       Тилл едва заметно нахмурился от прикосновения, но не проснулся.       Иван провёл пальцами по его волосам, убирая их со лба, и на секунду задержал ладонь — просто чтобы убедиться, что это не иллюзия, не остаток схлынувшего адреналина, не что-то, что растворится, стоит отвести взгляд. Слишком свежо ещё было в памяти то, другое лицо — то же самое и при этом чужое до тошноты, — чтобы он позволял себе принимать настоящего Тилла как должное.       Он поднялся и вышел на кухню.       Вода в тазике остывала медленно, но всё равно пришлось добавить горячей. Иван проверил рукой температуру, подождал пару секунд, потом вернулся в спальню. — Тилл, — тихо позвал он, поставив тазик у кровати. — Проснись.       Ответом было что-то невнятное.       Он коснулся его плеча, чуть сильнее. — Тилл.       Тот дернулся, ресницы дрогнули, и через пару секунд он открыл глаза, не сразу понимая, где находится. — …Иван?       Голос хриплый, сбитый, будто он только что проснулся не из сна, а из чего-то глубже. — Да.       Натт подвёл руку ему под спину, помог приподняться, и Мист почти сразу навалился на него всем весом, словно тело сочло, что держаться самостоятельно — не самая удачная из идей на сегодня. — Сядь, — спокойно сказал Иван. — Давай. — Я уже, — пробормотал тот, но всё равно позволил себя усадить.       Выглядел он хуже, чем несколько часов назад. Бледнее. Медленнее. Глаза подёрнулись той мутью, какая бывает от температуры, движения сделались ленивыми и тяжёлыми, будто всё сейчас давалось ему через усилие, которого не было сил тратить. — Ты горячий, — сказал Иван, как будто это не было очевидно. — Гммм, — замычал Тилл, — спасибо.       Парень аккуратно перехватил его за щиколотку. — Что ты...? — Ноги.       Мист даже не стал спорить. Просто проследил мутным взглядом, как Иван стягивает с него носки, и позволил приподнять ступни и опустить их в тёплую воду. Реакция пришла почти мгновенно — он тихо, протяжно выдохнул, словно тело наконец-то получило именно то, чего ему так не хватало всё это время. — Лучше? — Угу…       Иван протянул ему стакан с водой и таблетки. — Пей. — Ты всегда такой милый, когда я при смерти? — Ты не при смерти. — Жаль.       Он всё-таки проглотил таблетки, запил их, и на секунду прикрыл глаза, прислонившись лбом к плечу Ивана. Тот чуть сместился, устраивая его удобнее, одной рукой придерживая, другой проверяя, не остыла ли вода в тазике. Несколько секунд они просто сидели так, в тишине. — Хёна звонила? — тихо спросил Тилл, не открывая глаз. — Да. — И?       Иван провёл пальцами по его руке, почти машинально. — Они всё убрали. Лиззи оставили полицейским.       Тилл кивнул, чуть медленно, как будто даже это движение требовало усилия. — Хорошо…       Он помолчал, потом тихо добавил: — Я почти не помню, как вышел оттуда. — Это нормально. — Не очень. — Для тебя — нормально.       Тилл слабо усмехнулся. — Обидно.       Иван чуть повернул голову, посмотрел на него. — Джейкоб поговорил с шейпшифтером. Они будут сотрудничать.       Эта новость Тилла, мягко говоря, не обрадовала — он недовольно повёл бровью, но спорить вслух не стал, видимо, приберегая немногие силы. — Ему сделают совершенно новое тело — вырастят в лаборатории через ДНК, — продолжил Иван, проводя большим пальцем по его запястью. — Не знаю, сработает ли это вообще, но он уже успел выбрать себе имя. — И как теперь будут звать этого монстра? — хмыкнул Тилл. — Лука. За ним будут присматривать Хёна с Хёнву, и ему придётся работать как информатор. — Имя мудака, — пробормотал Тилл. — Ему подходит.       Вода остыла достаточно.       Иван осторожно вытащил его ноги, промокнул полотенцем, не торопясь, аккуратно, будто от этого зависело что-то большее, чем просто чужой комфорт. Тилл на это почти не реагировал — только иногда чуть шевелился, когда ткань задевала чувствительные участки.       Потом — тёплые носки. Потом — Одеяло обратно.       Он уложил его, поправил подушку, провёл рукой по волосам, задержался на секунду дольше, чем нужно. — Поспи, — сказал он тихо, когда его ладонь перехватили. — Я разбужу, когда суп будет готов.       Тилл не сразу отпустил его руку. Пальцы сжались чуть сильнее, чем можно было ожидать от человека в таком состоянии. — Не уходи.       Голос был уже почти сонным, мягким, лишённым той привычной резкости, которую Тилл обычно носил как вторую кожу. Мист чуть повернулся, уткнулся щекой в чужую ладонь, будто это было самое естественное и единственно правильное место, где ей следовало находиться. — Мне нужен отпуск… — пробормотал он едва слышно. — Тебе нужен постельный режим и бульон. — Мне нужен пляж…       Иван тихо усмехнулся. — Ты сгоришь.       Слова начали распадаться, превращаясь в что-то между мыслью и сном. Он уже почти провалился, когда добавил, совсем тихо, как будто не собирался говорить это вслух: — Я тебя люблю…       И после короткой паузы, ещё тише: — ...и предложение сделаю… потом…       Иван не сразу осознал, что именно услышал. А когда осознал — просто замер.       Где-то внутри, глубже, чем он обычно вообще позволял себе чувствовать, отозвалось короткое, глухое «тук» — будто сердце на секунду сбилось с ритма и решило таким образом напомнить, что оно вообще-то существует и кое-что только что приняло близко. Иван чуть сильнее сжал его пальцы.       Лицо у спящего Тилла становилось другим — проще, мягче, без той вечной готовности к спору, которая держалась в нём почти постоянно. Уходила жёсткая линия на челюсти, разглаживалась складка между бровями, и от этого он выглядел моложе, непривычно спокойным — таким, каким Иван видел его нечасто и каждый раз ловил себя на том, что не до конца понимает, как ему с этим спокойствием быть.       Он провёл большим пальцем по его руке — почти машинально, проверяя, как кожа отзывается на тепло, — и только после этого осторожно высвободил ладонь, задержавшись напоследок у запястья, под которым ровно и спокойно бился пульс.       Иван поднялся, не спеша поправил одеяло — чуть выше, прикрывая плечо, которое всё норовило выбраться наружу, — и, наклонившись, коснулся губами его лба. Кожа всё ещё была горячей, а значит, суп сегодня и правда был не роскошью, а необходимостью.       Хотя, по правде сказать, после этого случайно оброненного, утонувшего в полусне упоминания о предложении руки и сердца Натт готов был не просто сварить суп, а устроить целый пир — будь его воля и будь у Тилла хоть немного сил на то, чтобы этот пир оценить.       Телефон завибрировал в кармане неожиданно, прямо посреди готовки — коротко, негромко, но этого хватило, чтобы выдернуть его из навязчивых, непривычно тёплых мыслей о браке. Иван остановился не сразу — сначала довёл до конца движение ножом, и только потом вытер руки о полотенце и достал телефон.       Сообщение от Джейкоба.       Несколько секунд он смотрел на имя, будто прикидывая, стоит ли открывать прямо сейчас — там ведь почти наверняка снова что-нибудь о работе, прошедшей или, что вероятнее, следующей, — или можно с чистой совестью оставить на потом.       В итоге всё же коснулся экрана.

Дж: Ты был когда-нибудь в Колорадо?