Последний маскарад лжи

Страшнее монстра под кроватью

может быть только человек, который

лёг рядом с тобой вместо него

      Дверь книжного магазина открылась, и колокольчик над ней звякнул так лениво, будто даже он в этом городе не видел причин стараться. Иван чуть сдвинулся на скамейке, не меняя позы — со стороны он по-прежнему выглядел как человек, который просто пережидает жару с приторно-сладким напитком и не имеет ни малейшего представления, чем себя занять до вечера.       Роберт Маршалл вышел на улицу и остановился у двери, щурясь от света. Он поправил очки тем же спокойным жестом, который Иван уже видел несколько раз за последние полчаса. Пожилой владелец книжного магазина, который только что закончил смену, и теперь собирается куда-то по делам, будто в его жизни никогда не происходило ничего страннее просроченного молока.       Иван наблюдал за тем, как он спускается с крыльца, как ставит ногу, как переносит вес, как достаёт ключи от машины. Он давно перестал верить лицам и словам — в его работе куда полезнее было смотреть на то, что люди делают, когда не думают о том, что за ними смотрят. Тело запоминает привычки, и даже самые аккуратные твари иногда забывают, что человек не двигается идеально. Где-то обязательно остаётся маленький сбой: лишняя пауза, слишком точный жест, неправильный ритм дыхания.       Здесь ничего такого не бросалось в глаза.       Маршалл сел в машину без суеты, завёл двигатель и выехал на дорогу так спокойно, как будто это была самая обычная поездка, не требующая ни внимания, ни осторожности. Иван дал ему уехать, не поднимаясь сразу со скамейки, допил остатки коктейля и только потом встал, потянувшись так, словно у него затекла спина от долгого сидения. Всё выглядело достаточно естественно, чтобы ни у кого не возникло желания запомнить его лицо.       До машины Иван дошёл не спеша. Сел за руль, дождался, пока седан впереди возьмёт дистанцию, и только потом выехал следом. В таких местах расстояние — это не только вопрос осторожности, но и вопрос времени: если подойти слишком близко, тебя заметят; если отпустить слишком далеко, дорога сделает своё и просто спрячет цель за первым же поворотом.       Дома становились реже, вывески исчезали, асфальт начинал выглядеть так, будто его давно не трогали, и всё вокруг становилось одинаково выгоревшим и уставшим. Солнце уже клонилось к горизонту, и тени вытягивались, делая любую постройку чуть более подозрительной, чем она была при дневном свете.       Седан впереди замедлился и свернул с дороги на узкий съезд, ведущий к старому зданию, которое когда-то, возможно, имело смысл, но сейчас выглядело подозрительно. Натт проехал дальше, остановился на расстоянии и вышел из машины, оставляя её позади, чтобы она не привлекала лишнего внимания.       Он пошёл пешком, обходя здание с той стороны, где тень ложилась гуще, и остановился у угла, прежде чем выглянуть. Сначала он прислушался — привычка, которая уже не требовала усилий. С каждым шагом приближаясь к неизвестности, в голове стучала одна и та же навязчивая мысль: все это плохо закончится. Кричащая о приближающейся беде интуиция ещё никогда его не подводила.       Лёгкий, почти неразличимый хруст веток Иван уловил мгновенно и замер раньше, чем успел осознать это сам. Даже перестал дышать. В местах, где одна неосторожность может стоить слишком дорого, тело учится останавливаться за секунду до ошибки.       Два голоса, негромкие, спокойные — самый обычный разговор. Настолько обычный, что внутри сразу начало неприятно царапать. Натт чуть сместился, осторожно выглядывая из-за угла.       Роберт Маршалл стоял спиной вполоборота. Рядом находился кто-то ещё — высокий, в тёмной майке и кепке, с руками в карманах джинс. Лица отсюда не было видно. Только силуэт. Широкие крепкие плечи. Осанка. Что-то знакомое настолько, что заставляет прищуриться и вглядеться. Через секунду мужчина чуть повернул голову и мир на какое-то короткое, невозможное мгновение будто потерял правильную форму. — Какого хрена… — выдохнул Иван едва слышно.       Внутри мгновенно поднялось то старое, знакомое ощущение, которое приходило раньше опасности: когда мир вдруг начинал выглядеть почти нормально, но где-то глубоко уже трещала реальность.       Ким. Мать его. Хёнву.       Он медленно отступил назад, возвращаясь за угол, где его не было видно, и на секунду закрыл глаза, позволяя мысли выстроиться в одну линию. Иллюзия. Подмена. Перевёртыши. Твари, способные натягивать чужое лицо как кожу. Да кто угодно.       Хёнву жив, находится за решёткой, а значит это какой-то двойник. Вариантов было немного, и ни один из них не относился к категории простых дел, которые можно закрыть за пару дней и забыть, как только отчёт окажется на столе у Джейкоба.       Джейкоб. У него должны быть предположения. Он наверняка сталкивался с подобным явлением или точно слышал от кого-нибудь из охотников.       Медленно, не делая резких движений, Иван сунул руку в карман джинс и нащупал маленький тканевый мешочек. Часть разбитого обсидианового зеркала. Старый мексиканский артефакт, который не раз помогал им. Потемневшее серебро по краям давно облезло, поверхность пересекала тонкая трещина, но вещь продолжала работать так же исправно, как много лет назад.       Некоторые сущности умели обманывать глаза. Некоторые — разум. Но очень немногие могли обмануть отражение.       Иван медленно приподнял осколок, готовый увидеть что угодно, и несмотря на это почувствовал, как внутри что-то холодное медленно опустилось вниз. Потому что людей там не было. Рядом со старым книжником стояло нечто, только отдалённо сохранявшее человеческую форму.       Кожа — слишком бледная, натянутая плотно, словно чужое лицо растянули поверх чего-то большего и неправильного. Под ней будто шевелилось что-то живое, слишком медленное и слишком тяжёлое для человеческого тела. Шея изгибалась чуть сильнее, чем должна была. Пальцы выглядели длиннее. Суставов будто было больше.       А глаза…       Господи.       Глаза.       Чёрные настолько глубоко, словно внутри черепа кто-то выскоблил всё живое и оставил только пустоту.       Натт медленно вдохнул через нос, заставляя мысли выстроиться ровнее. И в следующий момент голова существа дёрнулась слишком резко, повернув прямо в его сторону.       Иван замер, вытянувшись, как струнка. Осколок исчез обратно в кармане. Когда после тишины начали раздаваться шаги, ладонь легла к кобуре. Медленные, спокойные, ближе. Ещё ближе. За углом показалась тень, замерла на мгновение, а затем Хёнву выглянул.       Пусто. Только старая дорога, горячий воздух и медленно сгущающийся вечер. — Что там? — послышался голос старика. — Показалось, — спокойно ответило знакомым голосом существо.       А Иван уже стоял дальше, растворившись между задней стеной здания и длинной полосой вечерней тени так тихо и естественно, словно никогда здесь не находился.        Шаги начали удаляться. И только тогда Натт позволил себе медленно вдохнуть. Опыт подсказывал вещь, которую он ненавидел больше всего: иногда между тобой и могилой стоит не мастерство охотника. Всего лишь чужая ошибка.

***

      К вечеру мотель окончательно утратил даже видимость уюта. Кондиционер гудел где-то под потолком с тем упрямством старой техники, которая давно пережила собственный срок службы и теперь работала исключительно из принципа. Воздух всё равно оставался тяжёлым. Нагретый за день асфальт продолжал отдавать жар даже сквозь стены, и казалось, будто сама Блэк-Меса не хотела отпускать людей просто так — держала, давила, медленно варила в собственной духоте, пока мысли не начинали путаться.       Иван сидел на краю кровати, опершись плечом о стену.       Экран телефона холодным светом выхватывал из полумрака напряжённый взгляд, пальцы медленно листали присланные Джейкобом материалы, но читать становилось всё труднее. Информация уже складывалась в неприятную картину.       Когда дело переставало выглядеть как случайность, становилось только хуже.       Шейпшифтеры.       Даже произнести это слово вслух оказалось проблематичным. Язык заплетался.       Слишком обросшее чужими байками, суевериями и охотничьими историями, в которых половина деталей обычно оказывалась выдумкой. Только вот Джейкоб не относился к людям, которые тратят время на сказки.

«Дождитесь подкрепления. Если это действительно они — не геройствуйте.»

      Последнее особенно раздражало. Как будто они в дешёвой мелодраме про супергероев и их обязательно ждёт плохой конец.       Иван потёр переносицу и отбросил телефон рядом. Вселенная снова предлагала ему замечательный план: сидеть спокойно и ждать помощи.       За дверью послышались тяжёлые, усталые шаги. Через секунду замок щёлкнул. — Если я ещё хоть раз услышу слово «запись», я начну убивать людей, — произнёс знакомый голос.       Тилл вошёл внутрь, уже на ходу ослабляя галстук.       Пиджак выглядел так, будто пережил собственную маленькую войну. Волосы чуть растрепались. Усталость проступала даже в походке — той особенной, едва заметной тяжести движений, которая появлялась у него после длинного дня, когда раздражение уже выгорело и осталось только желание перестать существовать. Хотя бы часа на три. — Не начинай, — отозвался Иван. — Я серьёзно. Нужно купить летний вариант костюма, иначе мы умрём прежде, чем лишимся ума. А я сегодня почти это сделал.       Тилл закрыл дверь ногой. — Этот мужик заставил меня смотреть записи почти сорок минут. Сорок. Минут. — Тяжёлое испытание. — Там ничего не происходило. — Это буквально смысл записей с камер, — вздохнул Натт. — Я видел женщину с чёрным пакетом.       Обычно там прячут алкоголь или травку. — Соболезную. — Она возвращалась четыре раза в продуктовый.       Точно алкоголь или травка. — Возможно, у неё были дела, — пожимает плечами парень. — Возможно, она служит Сатане.       Иван тихо усмехнулся.       Тилл наконец стянул галстук полностью и бросил его куда-то в сторону кресла — принципиально не собирался смотреть, куда именно он упал. — Ненавижу костюмы. Тебе они больше идут. — Неправда, ты в них секси.       Мист не ответил. Просто подошёл ближе и опустился на край кровати рядом. Несколько секунд он просто сидел — по инерции держал осанку, хотя причин для этого уже не осталось. Потом что-то внутри, видимо, окончательно сдалось, и он молча положил голову Ивану на плечо.       Парень молчал. Только чуть сдвинулся, позволяя устроиться удобнее. — Жарко, — глухо произнёс Тилл. — Ненавижу этот город.       Тишина снова легла между ними спокойно и привычно. — Ел? — спросил Иван. — Да. В закусочной нашей трагедии.        Иван медленно повернул голову. — Добровольно? И как там еда? — Отвратительная. Зато нашёл кое-что интересное.       Тилл выпрямился, сунул руку в карман брюк и вытащил небольшой прозрачный пакет. Внутри лежал тонкий сморщенный кусок чего-то, что на первый взгляд хотелось принять за старую засохшую кожу.       Иван взял пакет. — Прелесть. Джейкобу понравится.       Мист поднялся с кровати и направился к дорожной сумке с вещами. В мотелях они не разбирали вещи, да и шкафчиков как таковых не было.       Иван поднял взгляд. — Я видел Хёнву.       Тилл оторвался от поиска полотенца. — В участке? — За городом.       Повисла пауза. Только ровный шум кондиционера заполнил тишину. — В смысле? Его отпустили? — тихо спросил Тилл. — Нет. Хёнву за городом оказался не Хёнву. И книжник, похоже, тоже. Джейкоб думает на шейпшифтеров, поэтому хочет сам приехать. О них у нас мало данных.       Тилл медленно перевёл взгляд на него и моргнул. Ещё раз. — Подожди, я, кажется, устал и совсем туго соображаю. Что?       Иван отложил телефон на кровать. — Я следил за Маршаллом после того, как ты уехал.       Это он помнит. — И? — И там использовал зеркало на него и Хёнву.       Пауза.       Тилл больше не двигался. Он просто смотрел — с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда информация была неприятной, а задавать уточняющие вопросы хотелось ещё меньше, чем слышать ответы. — В отражении не было людей, — спокойно закончил Иван.       Воздух в комнате как будто стал плотнее. — Совсем?       Иван помолчал секунду. — Там было что-то с кожей. Слишком натянутой. Пальцы длиннее, чем надо. Особенно у старика. И глаза…       Он не закончил. Просто качнул головой. — И Хёнву тоже.       Тилл медленно поднялся с кресла. — Хёнву сидит в участке. — Я знаю, где сидит Хёнву. — Значит, двойник. — Да.       Несколько секунд они молчали. За окном прошла машина, бросив по стене красный отсвет вывески. Кондиционер гудел с упрямством человека, который давно понял, что проигрывает, но сдаваться не намерен. — Джейкоб говорит, что судя по описанию это могут быть шейпшифтеры, — сказал Иван. — У нас по ним почти ничего нет. Поэтому хочет приехать сам. — Когда? — Без понятия. Сказал ждать. — Мы не будем ждать. — Нет.       Тилл провёл ладонью по лицу. — Мне нужно в душ, — произнёс он наконец тем тоном, каким говорят люди, которым необходимо пять минут, чтобы перестать думать обо всём сразу.       Иван кивнул, и дверь ванной закрылась.       Натт несколько секунд просто сидел, слушая, как вода за стеной методично заглушает всё остальное — и мысли в том числе. Потом потянулся к пакету, который Мист оставил на тумбочке, и снова посмотрел на то, что внутри.       Кожа.       Он так и не нашёл другого слова, хотя попробовал несколько. Слишком тонкая для животного, слишком неправильная для человека. Сморщенная по краям, будто её сняли не очень аккуратно и не очень давно. Иван покрутил пакет в пальцах, но открывать не стал.       Потом взял телефон.       Файл от Джейкоба открылся сразу — тот прислал его ещё час назад, но тогда было не до чтения. Сейчас Иван листал медленно, вчитываясь в то, что обычно умещается в три строки в полевых сводках и разрастается до неприятного в архивных справках.

Шейпшифтеры.

      Не оборотни, не имитаторы, не всё то многообразие тварей, которые умеют менять форму ситуативно и с ограничениями. Эти — другое. Джейкоб собрал немного, но достаточно, чтобы стало понятно: случаев подтверждённых мало, а выживших свидетелей ещё меньше.

Меняют облик полностью.

Не только внешность — запах, голос, манеру двигаться.

Достаточно близкого контакта с человеком, чтобы снять слепок.

Сколько времени занимает процесс — неизвестно.

Сколько копий может существовать одновременно — неизвестно.

      Один охотник из Миннесоты писал про двух. Другой, из Луизианы, — что видел троих с одним лицом в разных концах города, но его показания шли с пометкой «достоверность сомнительна». Иван мысленно поставил рядом знак вопроса.

Сброшенная кожа — единственный надёжный след. Обычно прячут, но иногда торопятся.

Уязвимости — ? (предположения — серебро, но без подтверждения.)

Слабые места — неизвестно.

      Иван медленно закрыл файл.       Неизвестно, неизвестно, неизвестно.       Он снова посмотрел на пакет у тумбочки.       Значит, одно из них уже несколько дней ходит по Блэк-Месе с лицом Хёнву. Ест, разговаривает, оставляет следы — достаточно убедительно, чтобы камера зафиксировала убийство, а свидетель опознал человека. И при этом второе уже достаточно долго изображает пожилого книжника, которого весь город успел оплакать и принять обратно с распростёртыми объятиями.       Он подумал про мальчика. Про то, как тот смотрел на витрину с таким напряжением, будто знал — и одновременно не мог доказать, что знает. Это не дедушка.        Семь слов, которые никто не захотел услышать. Дети замечают то, что взрослые уже разучились видеть. Или решили не видеть — что, в общем, хуже.       Иван откинулся на спину, уставившись в потолок. Кондиционер методично гудел над головой. Вывеска за окном бросала красноватый отсвет на стену — медленный, почти равномерный, как чужое дыхание.       Он думал про зеркало. Про глаза, которые были чёрными слишком глубоко — не как темнота, а как отсутствие. Про то, как голова повернулась слишком резко, слишком точно в его сторону. Существо почувствовало его раньше, чем он успел отступить. Значит — чуткое. Значит — умеет ориентироваться не только по зрению.       Значит, в следующий раз дистанция должна быть больше.       Он закрыл глаза на секунду.       За стеной больше не шумела вода. Тилл вышел из ванной минут через пятнадцать. Дверь открылась вместе с облаком влажного воздуха и запахом гостиничного шампуня, который почему-то во всех дешёвых мотелях пах одинаково — чем-то между мятой, химией и несбывшимися ожиданиями. В нос било особенно последнее.       Волосы ещё были влажными. Светлые пряди прилипли ко лбу и вискам. Халат сидел небрежно, пояс затянут кое-как, будто на середине процесса ему стало лень заканчивать. — Ненавижу этот штат, — сообщил Тилл, вытирая полотенцем шею. — Здесь даже вода течёт так, будто делает тебе одолжение.       Иван, сидевший у стены с телефоном в руках, не поднял головы. — Ты говорил это и про три предыдущих штата. — Потому что они заслужили. И ещё я уверен, что кондиционер пытается нас убить.       Натт повернул голову на подозреваемого и потянулся к пульту, чтобы его заткнуть. Не хватало, чтобы Тилл простыл из-за него. — Он пытается, — спокойно согласился Иван. — Уже часа два.       Мист фыркнул и подошёл ближе. Матрас прогнулся рядом. — Завтра поедем к участку с утра, — сказал Иван. — Хочу ещё раз поговорить с Хёнву. — Кстати, — вдруг сказал Тилл, стягивая с влажных волос полотенце и бросая его на спинку стула. — Твоя официантка спрашивала про тебя сегодня.       Иван поднял взгляд. — Какая именно? — Не начинай. — Лиззи? — А много их было? — фыркнул парень. — Тилл. — Что Тилл?       Он подошёл к выключателю и щёлкнул светом.       Комната сразу утонула в полумраке. Только тусклый красноватый свет вывески за окном теперь медленно скользил по стене, иногда цепляя край кровати, стул у окна и разбросанные на полу бумаги. — Это её работа, — сказал Натт. — Нет, — отрезал. — Да. — Иван. — Что? — Она показывала белое кружево, пока говорила с тобой. Не раздражай меня своей притворной тупостью.       Тилл посмотрел на него с тем выражением, которое обычно означало конец разговора, но в данном случае скорее означало, что продолжать его было бы себе дороже. Иван тихо усмехнулся и не стал добивать.       Мист вернулся обратно и сел рядом, устало проведя ладонью по лицу.       День выжал их обоих почти досуха. Это ощущалось во всём: в медленных движениях, в тяжести плеч, в том, как Тилл сидел чуть ссутулившись, будто усталость наконец догнала его только сейчас, когда больше не нужно было никуда ехать, никого убеждать и собирать по кускам очередную дрянь, которая решила вылезти наружу именно в их смену. — Ты очень милый, когда ревнуешь, — сказал Натт. — Спи, — ответил Тилл без интонации.       Иван смотрел на него ещё секунду.       На усталые плечи. На линию скулы в тусклом свете вывески. На человека, который весь день был детективом Волковым — жёстким, собранным, убедительным — и теперь просто сидел рядом и не притворялся никем.       Парень отложил телефон.       Протянул руку и слегка коснулся его запястья. — Иди сюда.       Тилл не ответил. Только выдохнул — медленно, почти беззвучно — и подался ближе, позволяя коснуться плечам. Чужое тепло рядом ощущалось слишком знакомо, чтобы обращать на него внимание, и слишком важным, чтобы когда-нибудь начать воспринимать как должное. — Я никуда не денусь, — сказал Иван тихо и коснулся губами его плеча — едва, поверх ткани халата, почти не поцелуй, просто напоминание. — Ты же знаешь.       Тилл не ответил сразу.       Он сидел так ещё секунду — неподвижно, глядя в сторону, будто взвешивал что-то внутри, о чём не собирался говорить вслух. Потом медленно повернул голову. — Знаю, — произнёс он наконец, и наклонился.       Поцелуй вышел тихим. В нём не было спешки, но было что-то упрямое — та самая настойчивость, с которой он делал всё, что считал важным.       Иван на секунду замер, но быстро пришёл в себя и ответил.       Рука Тилла поднялась медленно — скользнула по его шее, пальцы легли у основания затылка, не сжимая, просто удерживая. Как будто он хотел убедиться, что никуда не денется, прежде чем позволить себе что-то большее.       Поцелуй стал глубже.       Натт почувствовал, как что-то внутри, что весь день держалось в натяжении, наконец отпустило. Не полностью — с такими делами оно никогда не отпускает полностью — но достаточно, чтобы перестать считать шаги до следующей проблемы.       Тилл сместился на чужие бедра, его ладони скользнули по плечам, вниз, и Иван поймал его запястье — не останавливая, просто придерживая, нащупывая пульс под пальцами. Быстрый. Мист никогда не умел притворяться спокойным там, где это действительно имело значение.       Губы опустились к шее и сомкнулись на тонкой коже. Иван едва заметно вздрогнул, чувствуя, как чужое дыхание скользнуло по шее горячей волной, а следом пришло уже знакомое ощущение — упрямое, собственническое, почти жадное в своей настойчивости. Тилл никогда не умел любить вполсилы. Всё, что касалось чувств, он проживал так же, как проживал злость, ревность, тревогу или привязанность — до предела, без осторожности.       Иван всегда немного терялся в такие моменты. До сих пор не привык. Не к прикосновениям — к тому, что они предназначались ему. К тому, что кто-то мог смотреть на него так, словно в мире не существовало ничего важнее.       И Тилл раз за разом упрямо возвращал его к этой мысли. Иногда — тихими объятиями посреди тяжёлых дней. Иногда — ладонью, скользнувшей по спине в момент, когда внутри всё начинало трещать от усталости. А иногда вот так — оставляя на коже следы своей тихой, почти болезненной преданности, от которой внутри каждый раз становилось одновременно теплее и страшнее. — Сильно устал? — прозвучало совсем тихо, почти с улыбкой, где-то рядом.       Натт только выдохнул едва слышно, качнув головой. Нет. У него теперь был человек, с которым мир переставал казаться таким тяжёлым.       Он медленно провёл рукой по его груди, почти лениво, скорее по привычке, чем осознанно. Пальцы скользнули по коже и задержались на шраме, который Иван знал наизусть — где начинается, куда уходит, как меняется под пальцами. Халат оказался расстёгнутым, ткань чуть соскользнула вниз, открывая до боли знакомые линии тела, которое он, наверное, действительно смог бы описать даже с закрытыми глазами.       Иван перехватил инициативу плавно: просто сместил вес и надавил, переворачивая их так, что оказался сверху. Тилл не сопротивлялся. Только чуть запрокинул голову и посмотрел на него снизу вверх с тем выражением, которое Иван давно перестал пытаться описывать — слишком много всего умещалось в одном взгляде, и большинство из этого не нуждалось в словах.       Натт наклонился ближе, провёл языком между чужих губ, и тот приоткрыл их навстречу. Взгляд бирюзовых глаз сверкнул в темноте от нетерпения. Он его хотел. Блять, как сильно он его хотел. Разве мог Иван заставлять его так долго ждать?       Рука скользнула по его боку, вверх по спине, пальцы прошлись по позвоночнику — медленно, почти рассеянно скользя по мягкой коже. Тилл чуть выдохнул под ним. Иван почувствовал это раньше, чем услышал — лёгкое расслабление в плечах, в том, как ушла последняя напряжённость, которую тот носил весь день и, кажется, уже не замечал сам.       Пальцы скользнули выше, когда Иван зацепил зубами адамово яблоко.       Под подушку — так же естественно, как любое другое движение, просто потому что рука двигалась туда, куда привыкла двигаться в этой позиции рядом с этим человеком.       Рукоять нашлась сразу. Иван не думал — просто взял — и в следующую секунду всё изменилось.       Он перевернул его резко — рывком, без предупреждения, животом вниз — и халат немедленно предал: запутался на руках, ткань натянулась и не пустила, и Тилл не успел даже понять, что происходит, как у его виска сухо и очень чётко щёлкнул металл.       Тишина после этого звука была абсолютной.       Тилл замер — просто тело остановилось само, раньше любой мысли. Сердце сделало один очень неприятный удар куда-то вниз и на секунду, кажется, забыло, что должно продолжать. — Что… — он остановился. Попробовал снова. Голос вышел не таким ровным, как хотелось бы. — Что ты делаешь?       Это не было вопросом. Скорее попыткой вернуть реальность на место. — Иван, — тверже. — Убери пистолет.       Тишина.       Таких ролевых игр у них не было. — Иван, я серьёзно, блять, какого- — Тихо.       Пальцы сомкнулись на его запястьях — крепко, с нажимом, не оставляя пространства для манёвра. Тилл непроизвольно поморщился и дёрнулся — скорее от неожиданности, чем от боли, — но хватка не ослабла ни на миллиметр. — Пусти, — выдохнул он. — Иван, что происходит, мы только что- — Думал, можешь меня обмануть?       Голос был спокойным. Слишком спокойным от очень конкретного и очень холодного понимания. — Обмануть?! — Тилл почувствовал, как злость наконец нашла выход, потому что злость была проще, чем то, что происходило под ней. — Иван, я не знаю, что на тебя нашло, но если ты не уберёшь это прямо сейчас- Иван!       Натт наклонился. Медленно. До самого уха — так близко, что между ними почти не осталось воздуха, и Тилл почувствовал тепло его дыхания раньше, чем слова. — Я знаю каждый миллиметр тела своего парня.       И внутри у Тилла что-то очень медленно и очень нехорошо опустилось на дно. — Где мой Тилл?       Тишина под этим вопросом стала такой плотной, что её, казалось, можно было разрезать пополам и достать оттуда что-то, чему не хотелось бы оказаться при свете.       Несколько секунд не происходило ничего.       Тилл — тот, что лежал под ним, прижатый к матрасу, с запутавшимися в халате руками и пистолетом у виска, — не двигался. Не пытался вырваться. Не возмущался. Не делал ничего из того, что должен был сделать настоящий Тилл за это время минимум трижды.       Он просто очень тихо дышал. И этого, в общем, уже было достаточно.       Потом он медленно — очень медленно, как человек, выбирающий, под каким именно углом сейчас лучше повернуть голову, чтобы не получить пулю в висок, — приподнял лицо от подушки. — Подожди, — сказал он тихо.       Голос был другим. Не настолько, чтобы это заметил кто-то посторонний, но Иван знал — и теперь, когда внутри щёлкнуло окончательное «не он», слышал это так отчётливо, что становилось почти физически неприятно. Слишком ровно. Без той маленькой шероховатости, которая у настоящего Тилла была всегда — в усталом голосе особенно. — Иван. Пожалуйста. Просто… подожди секунду.       Натт не ответил. Пистолет не сдвинулся.       Существо под ним медленно выдохнуло. И только тогда Иван заметил, что оно дрожит — не сильно, не показательно, а так, как дрожат от напряжения, которое держали слишком долго. — Я не хотел, — сказало оно. — Не так, как ты думаешь. — Замолчи. — Иван, человек — разумное животное, так послушай меня. Один раз.       Голос дрогнул. Это было сделано хорошо — настолько хорошо, что Иван на секунду поймал себя на том, что слушает. И тут же возненавидел себя за это. — Я не один из них, — продолжило существо тише. — Не такой. Я…       Оно сглотнуло. Иван увидел, как дёрнулось горло — то самое, которое он минуту назад целовал. — Я работал в закусочной. Ты меня видел.       Пауза. — Лиззи.       Иван не отреагировал внешне. Но внутри что-то очень неприятно сошлось — как два края трещины, которые до этого казались разными.       Кружевное бельё, выпяченное напоказ. Слишком долгий взгляд. Слишком уступчивое согласие показать записи. Ладно, красавчик. И позже — то, как Тилл сказал «твоя официантка спрашивала про тебя» с интонацией, которой у настоящего Тилла быть не могло, потому что настоящий Тилл при всей своей ревнивости никогда не возвращался к теме сам.       Иван медленно выдохнул через нос. — Ты ходила за мной. — Не ходила, — тихо сказало существо. — Увидела Тилла, было приказано проследить за ним. Они хотели сами поглотить его и прийти за тобой, а я хотела увезти тебя отсюда.       Голос дрогнул снова. На этот раз — по-другому. — Иван, я не хотела ничего плохого. Я просто хотела уйти. Понимаешь? Просто уйти отсюда. Из этого чёртового города, из этой жизни местной неудачницы.       Иван не двигался. — Я знаю, как это звучит, — прошептало существо. — Знаю, но послушай. Мы… не все такие. Это неправда, что вам про нас рассказывают. У вас в файлах три абзаца и слово «неизвестно» в каждом втором. Вы ничего о нас не знаете.       Пауза. Дыхание — короткое, рваное. — Я живу здесь четыре года. Четыре, Иван. Работала в трёх разных местах. Никого не тронула. Ни разу. Я мою посуду по вечерам, я хожу в прачечную по средам, я смотрю сериалы. Я просто… живу. Как все.       Голос окончательно сорвался. — Мы не виноваты, что у нас нет своего тела. Если бы я могла родиться в каком-нибудь — любом, в каком угодно, мне всё равно — я бы никогда никого не трогала. Никогда.       Иван чувствовал, как под ладонью, которой он прижимал чужие запястья, кожа стала влажной от волнения. Послышался всхлип.       Оно плакало с лицом Тилла.       И этого, оказывается, было достаточно, чтобы что-то внутри начинало неприятно гудеть, как провод под напряжением, — даже когда голова знала. Знала точно с того самого момента, как пальцы остановились на шраме под халатом.       Тело не слушалось знаний. Тело видело — Тилл плачет. Плечи дрожат. Голос ломается. Тилл, прижатый к матрасу, в распахнутом халате, в его руках, с пистолетом у виска.       Иван заставил себя смотреть. Это было важно. Если он отведёт взгляд сейчас, он отведёт его и в следующий раз. А следующего раза могло уже не быть. В их работе нельзя проявлять слабость. — Я могла бы помочь, — прошептало существо. — Вы охотитесь на тех, кого даже не знаете. Я могу рассказать. Кто из нас опасен, кто — нет. Где они и как отличать. Вы ничего не знаете о нас, а я знаю всё. Я была бы полезнее, чем твои файлы или Джейкоб со всеми его архивами. Могу даже дать клятву на крови.       Голос стал тише. Почти интимно. И потом — совсем тихо, в подушку: — Пожалуйста.       Иван молчал.       Существо подождало. Дыхание под ним было неровным, рваным, и Иван чувствовал, как под кожей — под этой идеальной, выученной до миллиметра кожей — что-то двигается чуть иначе, чем должно. Никакого привычного рельефа тела под ладонью. — Иван…       Голос стал ещё тише. Ещё мягче. Что-то в нём поменялось — не в тоне, в самой подаче, как будто существо поняло, что один аргумент не сработал, и плавно, без видимого перехода, перетекло в следующий. — Я могу быть лучше, чем он.       Иван не шевельнулся. — Я знаю всё, что знает он. Каждое воспоминание. Каждую мысль, привычку, глупую мелочь, которую вы делили вдвоём. Как ты заказываешь ему американо без сахара. Как он ненавидит костюмы. Как он смотрит на тебя, когда думает, что ты не видишь. Я бы не отличалась ничем. Совсем ничем. Только… была бы лучше.       Пауза. — Я бы не сдерживалась так, как он. Я бы говорила тебе всё, что ты заслуживаешь слышать. Я бы не пряталась за этим его молчанием. Ты бы получил его — но настоящего. Полного. Без всего того, что он не умеет тебе дать.       Голос дрогнул — мягко, почти ласково.       Иван медленно выдохнул. И впервые за весь разговор подал голос. — Где он.       Это не было вопросом, скорее утверждением, которое требовало ответа.       Существо замолчало на несколько секунд, затем очень тихо произнесло, почти буднично: — Всё равно… — тихо произнесло существо. — К этому времени тело уже наверняка остыло.