Часть 2
17 марта 2026 г., 23:37
Кабинет президента утопал в лучах солнца. Пробиваясь сквозь жалюзи, настырное желтое рисовало свои полоски. А день обещал быть сумасшедшим: показ коллекции, истерики Милко, журналисты приедут. Но такую гостью Жданов точно не ждал.
— Вы же Андрей Павлович? Верно? — радостная Женька протянула резюме с таким видом, будто пришла не на собеседование, а на переговоры о слиянии корпораций.
Жданов взял бумажку, медленно перевёл взгляд на Малиновского, который еле сдерживал улыбку. Президенту было не до смеха.
— А вы, собственно, кто? И откуда? — спросил Андрей, пытаясь сконцентрироваться на двух листочках.
Из скромного списка достижений девицы он успел выхватить победу в региональном конкурсе «Царицы русского стиха», возраст — шестнадцать, а также увлечения — написание фанфиков.
— Говорю же, я — Евгения Пушкарева. То есть Борщова… То есть технически я, конечно, Борщова. Но мама моя и Борщова, и Пушкарева. Ну... В общем, можно просто Женя.
— Семейное положение: всё сложно, — прыснул Ромка, удобно устраиваясь на любимом диванчике. — А что же вас, Евгения, привело в наш дивный край?
— Работа. Я хочу у вас работать. Я должна у вас работать. Это понятно, надеюсь?
Жданов ничего не понял. Но что-то в голосе девчонки, в этой нагловатой уверенности ударило его как ток. Борщова. Пушкарева. Все-таки вышла замуж… за повара. Что ж. Это-то понятно. Понятно!
Нет, Жданов!
Ничего не понятно!
Откуда у Пушкаревой такая взрослая дочь? Катя никогда не упоминала о ребёнке! Самозванка!
Андрей резко обвёл девушку пытливым взглядом — с головы до ног, будто пытался найти в ней хоть что-то, что опровергло кричащие факты. Минута, две… Ничего не нашёл! Женя была живой копией Кати — те же резкие движения, упрямый подбородок, тот же взгляд, который одновременно просил и бросал вызов. И этот голос… Немного хрипловатый, срывающийся от волнения. Точно как у Катерины в те редкие моменты, когда она позволяла себе быть уязвимой.
Бред какой-то!
Программа «Розыгрыш».
Пранк от Первого!
Откуда у Пушкаревой такая дочь?
Когда успела? И кто он?!
— Увы, вы ошиблись адресом, — сказал Жданов, пытаясь сохранить спокойствие, но все же продолжая вглядываться в девушку. — В нашей компании нет вакансий для школьниц.
— Я не школьница вообще-то… Поступаю в этом году. Но я также готова работать. С утра до ночи. У меня есть отличные рекомендации.
— От кого же? — холодно поинтересовался Андрей. Незнакомка уже начинала действовать на нервы.
— От жизни рекомендации. И от мамы! Мама моя, кстати, работала вон там, — Женька острым ноготком указала в сторону каморки и замерла.
Девчушка недавно узнала всё о романе милой мами с этим самым…
утопить, вырвать все подвижные и не очень конечности, пристрелить из поганого, пристегнуть к батарее, пороть до красной задницы, подкараулить кое-кого и «по башке тупой ему надавать, палочкой-вырубалочкой, чтоб навсегда запомнил! Навсегда, Катя! Навсегда!».
Елена Александровна с дочерью сдерживали благородные порывы отца.
«ОН ДОЛЖЕН НЕСТИ ЗА ЭТО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! НАРАВНЕ! ЭТО ЖЕ И ЕГО ТОЖЕ! ЖДАНОВА ЭТОГО! ЧТОБ ЕГО! ЭТО НЕ ТОЛЬКО ТВОЕ. КАТЯ!». После еще одного откровения уютная кухонька часто сотрясалась от ярости Валерия Сергеевича. Но потом всё успокоилось, остыло. Пошел восьмой, девятый месяц… Радость пришла. Вместо жажды мести появился комочек тепла. Сначала большой, а потом чуть меньше.
Успешный ресторатор и его многофункциональный финдир жили душа в душу. Но душа Кати отделялась от души супруга год за годом. Что-то было не так. Миша продолжал увлеченно заниматься своим делом, а Пушкарева — бизнесом супруга и воспитанием кое-кого. Сеть ресторанов не давала расходиться окончательно. Решили разъехаться временно.
«Чего не так-то? Вы же были идеальной парой! Всегда вместе!» — кручинился Валерий Сергеевич, узнав о разладе в семье дочки. Мама плакала, надеясь, что всё как-то наладится. Но идеальность — не то же самое, что искренность. Родители Борщова новость о расставании детей не комментировали.
А он появился задолго до.
Ещё когда Катя была глубоко замужем. Полянский — генеральный директор международной корпорации Seven Group, производителя промышленного оборудования — начал проявлять к ней интерес. Не грубо, ненавязчиво, но упорно: «случайно» оказывался в одном рейсе, занимал место рядышком на бизнес-конференциях, присылал ей статьи о логистике в гастрономии — «вдруг пригодится Михаилу… или тебе, Кать». Он ценил её ум, тишину, её способность говорить мало, но точно, по делу, честно. Его первая жена была не такой. Пушкарева вежливо отвечала Герману: «Спасибо». Она уважала Борщова. И, наверное, любила супруга — или, по крайней мере, считала, что любит. Она учила себя любить мужа.
Когда они разъехались — тихим, почти академическим решением — Катя осталась в Питере на съемной. Проект по русской кухне в одном из филиалов ресторана супруга «горел». Всех, кого надо, Пушкарева перевезла с собой. Мише же было удобнее жить одиноко, в квартире, которую они когда-то купили вместе с супругой.
Тогда-то Полянский стал чуть настойчивее.
Он приглашал её на ужины «по рабочим вопросам».
Присылал подарки — редкие издания книг по экономике, браслет из розового золота с гравировкой «Per aspera ad astra».
— Я ни к чему тебя не обязываю, Кать.
Когда Пушкарева возвращала презенты, Герман благодарил ее за откровенность и отходил на два шага. Но это был лишь привал.
Он не требовал. Не давил. И никогда не угрожал. Не обижал. Не обвинял. Не копался в ее душе своими пакостными ручонками. Не тянул на дно. Не втаптывал в грязь гордость Пушкаревой. Он не орал на весь ресторан: «Ты все равно будешь со мной, Катя!». Полянский просто говорил: «Ты можешь быть со мной, если захочешь». И это было хуже, чем любое давление.
Герман был тихим, как тень в солнечном кабинете, — всегда рядом, всегда в зоне видимости, но не пересекая границы. Он не пытался заменить Мишу. Он не хотел её спасти. Он просто… ждал терпеливо, верно. И ждал так, что она начинала чувствовать себя виноватой — за то, что почему-то не отвечает. Слишком упертая. Не говорит «нет». А надо бы.
***
Полгода назад Катя и Борщов решили взять тайм-аут. Безупречный брак трещал по швам. Не из-за криков или ревности — они никогда не кричали, не перебивали друг друга. Миша полностью принял Катю с её прошлым, подставил плечо, протянул руку. Она не просила себя спасать, но была благодарна за посильную помощь. Так и жили. Освоившись в Питере, Пушкарева рассказала семье об истинных причинах ухода из «Зималетто». Мама знала большую часть. А для отца откровения бывшего президента модной империи обернулись сердечным приступом. Он, разогнав прибывших медиков, надел парадный пиджак и грозился***
— Встретиться у тебя? — хриплым голосом переспросила Катерина. Она была слишком взрослой женщиной, чтобы не понять намек Полянского с первого раза. Герман пригласил ее к себе — «поговорить о новом проекте в Москве». Они часто общались по работе, но сейчас он впервые позвал так близко. Не как коллегу. Не как делового партнёра. Он позвал, как мужчина, который знает, что Катя больше не должна молчать. — Хорошо, — сказала она. — Я приеду… к тебе. — Отлично. Я приготовлю рыбу. И чай — с мятой, как ты любишь. — … Я не говорила, что люблю мятный чай. — Ты не говорила. Но я заметил. — Когда это? — Когда ты пила его в «Доме кулинарии» в прошлом ноябре. Пила и улыбалась… Кстати, Кать, а что по поводу переезда? — Переезд? Ну… Мы готовимся, да. Извини, мне тут надо… До завтра, Герман. Пушкарева быстро положила трубку. Не хотела говорить, что ищет съем в Москве, на первое время. Женьке трудно давалось общение с ба и дедом - жить с родителями представлялось невозможным. А еще Катя не хотела идти к Герману. Но она надеялась на работу и знала — если не пойдет, то, наверное, что-то рухнет. Так некстати. Оно уже начало рушиться. Миша отстранял её от дел общего бизнеса. Не грубо, но хладнокровно, планомерно. Просто… перестал включать в стратегические встречи. Перестал спрашивать её мнение. Тут же намудрил с поставщиками. Косвенно обвинил ее в потере приличной суммы денег. Отстранил от открытия нового филиала. Намекнул на пересмотр договоренностей по оплате её работы. В ответ на претензии Борщов сухо ответил супруге: «Не обижайся, Кать. Просто так устроено. Да, я не хочу платить за тебя и еще кого-то. Это нормально. Мы же разводимся. Так ведь?». Он никогда не платил за нее. Михаил знал, что супруга недавно купила родителям дом за городом и помогла Кольке с открытием небольшого бизнеса — пирожковой в Москве. У Борщовой хранились какие-то сбережения. При разводе она, безусловно, имела право на часть совместно нажитого имущества. Но до судебных решений было ещё далеко. А её профессиональная идентичность уже сейчас оказалась в тумане. И без неё — она не Катя Пушкарева. Герман же не предлагал любовь. Он предлагал стабильность. Не как подарок. Как возможность. Полянский предлагал проекты. Партнерства. Новое направление для карьеры Кати в Москве. Очень хорошие деньги, которые нужны её семье. Женьке же поступать в этом году. Девочка была активной, прогрессивной, но, увы, с точными науками отношения совершенно не складывались. Как и с репетиторами, преподавателями. Евгения была ершистым, агрессивным, самоуверенным ребенком, который слушался и боялся только маму. Поступить на бюджет — увы, фантастика. Зорькин приглашал Катю к себе, но сам же приходил к неутешительному выводу. — Ну ты даешь… Столько денег платить за её учебу! Это же с ума сойти! Мое производство не сможет дать и части того, что ты хочешь, Пушкарева! Ты или… Или поумерь пыл, или… Я не знаю. И вообще, я давно тебе говорил разводиться с Михаилом! Мутный он. И всегда мне не нравился. — А кто тебе нравился? — Никто, — крепко задумавшись, пробубнил Коленька. — Лучше меня никого нет. Этот факт проверен временем. — Балда ты… Михаил отстранил Зорькина от экономических дел сети ресторана «Мармеладофф» через пару дней. После этого разговора. Случайно ли?***
Ужин Катерины и Германа длился до двух ночи. А потом наступило четыре, пять утра… Катя не звонила домой. Последняя смска в 03:10: «Солнышко, я чувствую, что вы не спите там… Ложитесь давайте! Сейчас же! Допишешь свою историю завтра. Не порти глазки. Целую, мама». Женьке уже исполнилось шестнадцать. Она была взрослой, дерзкой и не спала. Сидела у окна, сжимая телефон, как будто могла его раздавить. Хотелось курить. Сука. Как же хотелось курить! Одну за одной. Нервы ни к черту. Дура! Выбросила пачку, чтобы мама не «спалила». От минимального запаха табака у нее начинала болеть голова. У мамы вообще очень часто стала болеть голова. Она пила обезболивающие. А этот придурошный повар, псевдозвезда Мишлена просил отчетов за любую копейку. Будто разбирался в платежках! Мама проводила столько времени за компом… Она и так уже ни черта не видела без очков. А он просил каждую писюльку к себе на стол! Женька ненавидела приемного отца еще больше. Мама после очередного отчетного периода даже в обморок грохнулась со стремянки, головой ударилась больно. А этот дебил ее даже не поддержал! Урод. — А Герман ей нравится? Да. Наверное, — размышляла Евгения, возвращаясь в 03:30 из магазина-спасителя, который располагался на первом этаже. Тонкие розовые были в кармашке. Она планировала курить исключительно в окно. Когда Катя вернулась под утро, её лицо было спокойным. Но глаза — как у человека, который, кажется, жалел о чем-то. Женька проводить допрос не стала. Девушка надеялась, что все будет хорошо. Мама заслуживает добра. Они должны были переехать. Все готово: билеты, коробки с вещами, кот Мушкет в переноске. У мамы опять очень болела голова. Но она всех одела, накормила, особо плаксивых успокоила. А потом произошло то, что заставило Женьку стать взрослой. Так резко и быстро. Она опять стала взрослой, как много-много лет назад. Ты никогда не ждешь, что оно случится. Все говорят. Но ты не можешь быть к этому готов. А оно приходит, не спрашивая, открывает дверь и меняет твою жизнь. Раз и навсегда. Переезд все-таки случился. Только без мамы. Дядя Коля помог найти в столице квартиру. Они собирали коробки в Питере вместе, шутили, бесились, играли. Разбирать коробки в Москве пришлось Женьке одной. Так она прочитала дневники матери. И узнала про Жданова, про Михаила, и что с Германом в ту ночь ничего не вышло. Мама была слишком гордой женщиной, чтобы отдать себя нелюбимому.***
— И что, мама послала вас сюда? На работу устраиваться? — Андрей свирепел еще больше. Он потерял ход времени, слушая какую-то девчонку, которая выдавала себя за дочку Пушкаревой и качала права. Они должны ее взять! Нет. Она утверждала, что они просто обязаны это сделать. Сейчас же! Откуда она вообще взялась? Такая наглая, дерзкая, самоуверенная и такая несчастная, маленькая и очень-очень смелая. Она твердила свое, несмотря на отказ. — Мама в жизни бы не отправила меня сюда… Но я вас понимаю. Понимаю! Это очень больно, наверное… Нет! Неправильное слово! Неприятно это! Вы же работали вместе. — Это было очень давно, Женя, — Жданов отвел взгляд. Челюсть его напряглась, заиграла. Он вновь уставился в резюме. «Есть домашнее животное - кот Мушкет». Ну, конечно! Какая кличка могла быть у кота Катерины Валерьевны? Мушкет - старинный ручной огнестрел. Андрей не хотел говорить о ней. Он даже заговаривать о Пушкаревой не хотел! Жданов так старательно закопал свое прошлое... А эта малявка пришла и голыми руками стала разрывать его навсегда замерзшую землю. «Ага! Съел», — довольно подумала Евгения, заметив, как Жданов резким движением снял очки. — «Зацепила. Ну ничего… Ты у меня еще пить начнешь. И есть перестанешь». — Я все равно вас понимаю, Андрей Павлович. — Вот и отлично. Я очень-очень рад. Давайте расстанемся на этом? — Я не договорила еще. — А мне с Романом Дмитричем достаточно. — А мне нет. Я не семи пядей во лбу. И мне всего лишь шестнадцать… Но вы пришли в «Зималетто» в пятнадцать, — Женька ловко вытащила из сумочки какую-то брошюру и сунула ее в лицо Жданову. — Раз ваш папа тут работал, вам можно. А мне, получается, нет. Так что ли? Андрей пробежался по тексту. Это был рекламный флаер новой коллекции. Какая-то фигня про стиль, про бренд, про Милко и про путь Жданова. Какой идиот это утвердил и дал в печать? Теперь каждая малолетка будет проситься ко мне на работу, тыкая вот этим! Ромка, имея крепкую ментальную связь с шефом, быстро поднял глаза к небу. Он здесь ни при чем. Так и запишите. — Я очень нуждаюсь в этой работе, поймите. — Все нуждаются в работе, Евгения, — холодно заметил Жданов, сунув брошюру в корзину для мусора. Он обязательно открутит башку одному придворному мастеру по созданию контента. — В работе нуждаются все. Но это не причина брать на должность помощника президента человека без резюме. — Согласна. Хорошо… Я согласна и готова работать за любую зарплату. Уборщицей туалета. Курьером. Хоть кем! Хотела бы помочь с бумагами, если нужно. Я умею быстро печатать, знаю немножко английский, могу найти любую информацию в Интернете, отвечать на телефон… — Нет. — Я могу работать неполный день. — Послушайте, — сказал Андрей, стараясь сохранять профессиональный тон, — мы не берём на работу несовершеннолетних. Это против правил нашей компании. — Я могу работать по выходным! Или… — Это невозможно. — Но… — Это не детский сад, Женя. У нас есть стандартные требования. И вы не подходите. Совсем. Все на этом. Евгения замялась. Опять нет. Отказ! Сука. Да что же ты за человек-то... Горло сковал сильный спазм. Она не могла говорить спокойно. Не могла! До сих пор не могла говорить об этом! Её пальцы судорожно сжали край маминой юбки. Мама, мамочка… Она вспомнила тот день. Не реветь! Нельзя плакать. Успокоиться! Быстро прекратить истерику. Она вдохнула глубоко, вроде бы собралась, но так не хотела говорить об этом. Унижаться перед этим… — Моя мама… она… Ну… То есть с ней… С ней случилось… Это, конечно, не важно для вас. Я понимаю! У вас своя жизнь! Но! Мне нужны деньги! Понимаете? Моей семье нужны средства. И я хочу их заработать. Честно заработать! Не украсть! Не в долг попросить, а заработать. Самостоятельно! Она закусила губу, и на секунду в её распахнутых, безнадежно-прекрасных глазах мелькнула такая боль. Она смотрела на него обвиняя, обиженно, будто он ее предал. Жданов едва не сдался, не сорвался. Случилось? Случилось… Он ничего не понял, как всегда. А призраки прошлого догнали-таки оболтуса-президента. Катя. Самым ужасным образом настигли призраки и наказали за всё сделанное. Вся спесь с своенравного начальничка слезла. Случилось что-то? Случилось. Он знал — это когда-то произойдет. Жданов знал и паскудно надеялся, что не узнает об этом. Сохранит свой покой и сон. Но он, кажется, все узнал. Прямо сейчас. Руки затрясло мелкой дрожью отчего-то. Хотя за окном жарило. Он посмотрел в сторону каморки. Ему вдруг почудилось, померещилось, что там кто-то есть живой. Живой всё-таки! Но ее не было там. Давно не было там. Ее не было нигде совершенно. Но везде была она, одна. Катя. Не важно? Как не важно, если ты здесь из-за неё, Жень? И что случилось? Ничего не могу понять, — врал он себе сам. Женя хотела заплакать, но слез уже не было. Она просто смотрела и уже ненавидела этого непробиваемого человека. Как можно любить дерево, мама?! Как? А он помнил всё, что связывало его с Катериной — их споры, её упрямство, тот день, когда она ушла, не поверив в его искренность. Но сейчас он был абсолютно честен. Перед ним сидел чужой ребенок, которому он не мог предложить ровным счетом ни-че-го из профессиональных возможностей. Но что случилось-то... И как спросить об этом? Устраивать к себе? Все-таки бред. Он мог бы помочь по-другому. Знать бы как. Ему уже было стыдно за свой дерьмовый характер. Он уже и забыл о сомнениях, дочь ли это Катерины Валерьевны и откуда вообще взялась она, такая взрослая девчонка у Пушкаревой. — Если вам нужны деньги, Женечка, — вмешался в тишину Ромка, сделав голос сладким-мягким, — я могу дать контакты организаций, которые помогают в таких ситуациях. Не сразу, конечно, и вам нужно будет предоставить большой портфель документов, подтверждающих ваше положение… — Ну что вы! Я не собираюсь просить милостыни. Я помогу своей семье сама… Обойдемся без всяких Ждановых. Прощайте.
