Поезд едет в обратный путь

Вторые сутки Андрей пытался хоть что-то узнать. Тщетно. Нужных Кати и Жени в Москве не существовало. Жданов продолжал звонить по номеру из резюме. Но телефон упрямо молчал. Мысли рвали мозги. Мыслей было полно, переполнено. До краёв, до трещины в черепе, до хрипа последнего вздоха. Его мысли, как солдаты на плацу, выстроились в одну строчку: как ты, Жданов, чертов ублюдок, мог отказать в помощи ребенку? Ответа не было. А город уже ложился спать. Мысль ударила снова, как заслуженная пощечина. Он отверг девчонку, которая пришла просить о помощи. Не для себя — для близких. И он отказал! Просто так! Без особых объяснений, без попытки помочь и понять. За стеклом мерцал город, холодный и равнодушный, как и сам Андрей все эти годы. Но сейчас равнодушие трещало по швам. Катя. Что с ней все-таки? Интуиция подсказывала — что-то серьёзное. Иначе зачем бы её дочь пришла сюда, унижаясь и прося о работе? Почему-то подумал про сердце. Или что-то другое, более коварное, что медленно съедает её изнутри. Или съело уже… А он даже не почувствовал. Он не понял, как оборвалась нить. Как последний стежок оказался порванным. Он не почувствовал потери. Он не узнал. Андрей сжал руль. Не твое это дело! Поезжай домой. Выпей! Успокой свою совесть. Умой руки, в конце концов... Вы расстались давно. Катя замуж вышла. Он тоже должен был отвернуться, забыть навсегда! Должен. Но память склеротика Жданова считала по-другому. Она подсунула образ Катерины: такой, какой он все-таки помнил её — сначала смешная, неуклюже-наивная, а потом — бизнес-леди, живая, горячая, «вы абсолютно безразличны мне». В груди зашевелилось остывшее. Не жалость к себе — нет. Что-то более опасное. Вина? Но за что? Он никогда не гнал её! Это она ушла. Сама. А может, он просто не сделал достаточно, чтобы Катерина остановилась? Может, среди громких обвинений, ревности, истерик, заламывания рук он забыл сказать пару простых фраз? Люблю. Прости меня. «…Я хочу, чтобы ты поняла: мне нужна только ты. Мы должны быть вместе… Ты меня любишь… Я должен был убедиться, что ты меня еще любишь…». Я. Мне. Меня. Он не говорил о ней в «Трафальгаре». Увы, он тогда не умел ещё понимать. Он не умел слышать возлюбленную. И он снова не услышал. Теперь уже ее дочку. Мысль обожгла. Андрей давно не думал о прошлом так остро. Да, они расстались. Да, между ними была пропасть из предательств и недоговоренностей. Но если Катя умрёт... Если с ней что-то случится... Мысль не закончилась, а тело уже ответило — в груди давило так, словно кто-то топтал её кованым сапогом, превращал в дробленые кости и мясо. Под ложечкой заныло. Андрей пролетел светофор, чертыхнулся. Как же жаль, что нельзя вернуться назад и сделать всё правильно. Как же жаль… Но делать что-то всё-таки надо. Он ехал по знакомому адресу. Откроют-не откроют уже не думал. Жданов не подбирал подходящих фраз. И пока что продолжал изводить себя сам. Зачем? Для чего? Почему так? Он не знал. Ты выставил ребенка за дверь, как оборванку какую-то! Ты ничего, как всегда, не узнал! И что хуже — Женя даже не упомянула папашу Борщова. Значит, помощь от повара не поступает. Еще бы! Куча успешных проектов в Питере… Судя по прессе, Михаил чувствовал себя прекрасно. На каверзные вопросы про супругу, которая поставила его бизнес-процессы на нужные «рельсы», кулинар отвечал никак: «Увы, у меня нет никакой информации о Кате. Где она, что с ней… Что с ее состоянием я не знаю. Мы живем раздельно». В очередной раз чудом избавив машину от неизбежного столкновения, Андрей выцарапал мобильник из внутреннего кармана пиджака. Палец замер над экраном. Что он может сделать? Позвонить? Но что сказать-то? «Привет, Катя! Это Жданов. Я отказал твоей дочери в работе, а теперь жалею. Слышал, у тебя проблемы... Кстати, как твои дела?». Подлость и полнейший идиотизм. Всё в духе Андрея Палыча. Тем более он уже звонил! Только абонент «Катя» оказался недоступен. И это повторялось раз за разом. Тишина сводила с ума. Ты мог хотя бы выяснить, что с ней. Ты мог денег дать… Но он не сделал этого. Потому что гордость. Потому что прошлые обиды. Потому что он — Андрей Жданов, и ему не пристало сентиментальничать. Уж простите.

***

Он не нашёл места для машины: каждый метр двора казался чужим, на замок запертым. Здесь ему точно не рады. Андрей проехал три раза вокруг дома Катерины, снизил скорость до 15, опустил стекло, вдохнул металлический запах асфальта и больше ничего. Увы. «Ничего» ударило сильнее: Жданов вдруг понял, что ничего не осталось — ни следа, ни приглашения в этот дом, ни права на слово «прости», ни возможности потревожить покой родителей Катерины. Он не имеет права на эту женщину. Он давно ее упустил. Андрей всё-таки притормозил у какой-то обочины, включил «аварийку», выключил музыку — та уже успела начаться, но он не помнил, что именно заиграло. Свет фонаря падал в лужу, окна Катиной квартиры были темны. Третий круг — как будто первый: сердце стучало так же глухо, как мотор на холостых. Он достал из кармана телефон, снова открыл контакты. «Катя» — значок зелёного «Айфона» рядом. Значит, номер всё-таки жив, не перевели на «мёртвую» симку. Просто ему не отвечали на звонки. Что ж, он заслуживает этого молчания… Палец висел над именем, дрожал. Он не стал звонить снова. Хватит уже заниматься телефонным терроризмом, Андрей Палыч. Вместо этого Жданов написал СМС: «Катя. У тебя всё нормально?». Написал и сразу же удалил, не отправив. Потом набрал: «Если нужна помощь, деньги — скажи». Удалил и это. Он посмотрел на окна её квартиры и тронулся с места, на этот раз — к центру, к себе, к офису, где ждали два срочных контракта и одна несостоявшаяся сделка на 30% годового оборота. Здесь все было понятно, предсказуемо, хорошо знакомо. Завтра встреча с Полянским по вопросу покупки нового оборудования. Дел много. Некогда ему расслабляться и возвращаться назад! Он ехал дальше. Становилось легче — крошечно, на один вдох: «Я же всё-таки приехал. Значит, не совсем равнодушен к жизни. Не совсем ещё сволочь…». Но облегчение не успело прорасти: на смену тут же хлынуло жгучее унижение — «Приехал и снова ничего не сделал. Уехал. Трусливая крыса, мразь и сволочь». Сердце споткнулось и пошло вразнос: два удара быстрых, один продержавшийся, пауза... В груди кто-то перебирал несостоявшиеся шаги. Пять лет назад он тоже не посмел. Сейчас он посмел бы! Но дверь подъезда была тёмной – ни огня, ни тени, ни права стучать в жизнь Катерины. Он остался должен этой женщине один смелый шаг – и долг этот стал тяжелее любого контракта. На следующем перекрёстке светофор щёлкнул жёлтым. Андрей вдруг ощутил под ладонью собственный пульс — ровный и быстрый. В последний раз он стучал так же пять лет назад. В тот день Катя и Жданов решили уйти из «Зималетто». Не было «броневичка» и истории счастливого воссоединения. Был обычный вторник, рабочие задачи, а потом наступил вечер… Пушкарева, выскочив из ночного такси, хлопнула дверцей. Андрей нагнал ее. «Да не отпущу я тебя никуда, Кать… Слышишь?». Сейчас пульс вернулся, время свернулось в клубочек. Но годы прошли. Жданов сжал «баранку» крепче, будто мог удержать в пальцах давно улетучившееся тепло. А ту в ночь они долго спорили — кто же должен остаться, а кто — уйти.       — Родители привязаны к тебе, Кать… У тебя здесь семья, дом. Друзья твои. Все здесь. Зорькин, наконец… Куда ты поедешь? Одна, в чужой город… Андрей говорил тихо, почти шёпотом — боялся тогда спугнуть её. Ладони лежали на острых плечиках, пальцы сжимали ткань легкого платья не сильно — будто Пушкарева была сделана из тонкого стеклышка. Он стоял ближе, чем позволял себе все последние месяцы. Катя не отступала. Подбородок чуть поднят, глаза уставшие. Руки были сжаты в кулаки. Чтобы не ударить его. Или не обнять. На долгую память, на скорое прощание.       — Уеду я, Кать. И всё… абсолютно всё будет в порядке. Ты будешь жить. Всё будет прекрасно. Тебе станет легче… Ты наконец освободишься от моего навязчивого общества.       — А как же «Зималетто»?       — Только ты можешь им руководить.       — Вы ошибаетесь...       — Я не ошибаюсь, Кать. Только ты способна довести дело до конца, — Андрей чувствовал, что другого случая высказать свое восхищение может уже не представиться. — Посмотри на меня… — Пушкарева подняла глаза и отметила, что он действительно изменился, стал серьезнее, повзрослел что-ли… Да. Он изменился. А Катя? Продолжала не верить, сомневаться. Продолжала отделять иллюзии, самые сладкие мечты от реальности. Но сейчас у нее перехватило дыхание. Совсем как в тот день, когда она впервые увидела Жданова. — Сотрудники тебя любят. У тебя всё замечательно получается. Ты очень талантливый человечек, Кать.       — Андрей, остановись, пожалуйста…       — Ты самый настоящий президент. И лучше тебя не будет никого и никогда. И ты всегда была этого достойна!       — Я не подписывалась всю жизнь руководить вашим семейным делом, — прошептала Пушкарева. Губы её дрожали, но она стиснула зубы, будто боялась, что слова вырвутся слишком жестко. — Я не хочу этого.       — Да хоть Сашке тогда отдай! А я уеду. И всем окружающим будет хорошо. Поверь мне, пожалуйста.       — Нет, Андрей Палыч… Вы не можете уехать. Это ваша компания. Ваше дело… Все ждут, чтобы именно вы вернулись…. Это ваш дом. Жданов ничего не ответил… Они стояли так, пока таксист не просигналил в третий раз — длинный, злой вздох рождался под капотом. Катя вздрогнула, но не от звука: от того, что Андрей первым сделал шаг — не спрашивая, не разрешая, не требуя.       — Нет… Оставь меня… Нельзя… Я не могу.       — Я знаю, — отвечал он тихо, всё же прижимая её. Ладони Кати попытались встать между ними — будто преграда, но пальцы сами цеплялись за пиджак, сминали ткань, тянули ближе.       — Андрей… Он не ответил. Только поцеловал её в висок.       — Ты всё-таки хочешь уехать? Да?       — Да, Катюш… Так будет лучше. Сильная девочка сдержала горький всхлип. Одинокая слезинка побежала по лицу. Катя приподнялась на цыпочках. Жданов почувствовал, как её губы скользнули по коже, в поисках пульса, что бьётся под челюстью. Её тело напряжено — будто вот-вот оттолкнёт, но вместо этого она поцеловала его: жадно, почти зло, словно хотела оставить синяк, чтобы утром было больно вспоминать о случившемся.       — Нельзя… — повторяла она, уже не ему, а самой себе. — Что мы делаем… Жданов, что мы делаем?       — Обнимаемся и целуемся, — ответил Андрей с улыбкой, опуская губы к её ладошке, касаясь линии жизни. Она слабо толкнула его в грудь — не удар, а предупреждение: «Отойди, пока не поздно». Но было уже поздно. Пальцы опять скользнули выше. Пальцы цеплялись, боясь, что он исчезнет прямо сейчас, растворится между рядами фонарей. Этот сон был всех короче. Буду я скучать, очень...       — Ты же… — её голос рвался, — …ты же не навсегда уезжаешь? Не навсегда же?       — Не знаю, Кать… — он всё ещё держал её, будто если отпустит — рассыплется сам. — Можно я буду тебе писать? Хотя бы немного… Нечасто.       — Не надо… Таксист просигналил в четвёртый раз — коротко, уже без злости.

***

… Он всё-таки вернулся к дому Пушкаревых. Вошёл в подъезд, поднялся на этаж, остановился перед дверью. Открыла молодая пара. Они купили квартиру несколько месяцев назад и долго не могли понять, о какой Кате их спрашивает упертый незнакомец.       — Вы понимаете, сделку вёл риэлтор… Вроде как хозяевам быстрее надо было продать… Может, нужда какая. Я не знаю.       — Но цена была сказка, — крикнул из бывшей Катиной комнаты мужской голос и продолжил работать дрелью. — Хотя ремонту здесь… На годы вперёд.       — Вещей они очень много оставили, кстати. Шкаф в комнатке стоял… Выбросили наконец-то сегодня. Руки добрались… А вы их знакомый, правильно же?       — Да. Знакомый, — кивнул Жданов, закашлявшись. — То есть хозяев вы вообще не видели?       — Почему же? Один раз на подписании видели. Но всё очень быстро. Деньги, бумаги туда-сюда… А так риэлтор нам показывала квартиру… Мы пять раз смотрели… И, знаете, был на просмотрах молодой человек. Один раз. Щупленький такой.       — Николай?       — Ой, вот не помню. Врать не буду. Но потом… умер кто-то у них. Да, Лёш? — обратилась новая хозяйка квартиры к супругу, который теперь с остервенением срывал остатки обоев в прихожей. — Умер кто-то точно. Нам риэлторша сказала… Они тогда не приехали на подписание-то. Банк нам еле сделку спас. Вот так вот. Андрей кивал, кивал, а в груди ныло. Осколки стекла — острые, режущие, прямые — вставали ровным строем в бьющееся живое. Он поблагодарил за ответы, вышел за порог. Дверь мягко закрылась. Дрель работала снова, шуруповерт крутил. А Жданов всё ещё стоял. Он знал теперь — время можно упустить, если торчишь на платформе слишком долго, размышляя, «а стоит ли садиться в этот вагон?». Стоит! Но теперь-то куда ? Андрей не сможет перегнать несущийся поезд. Он понимал это, как никогда. Он не сможет вернуться назад. Хотя так хотелось! Все-таки хотелось вернуться… Но он не догонит Катю уже ни-ког-да. Потому что нет больше её. Некого догонять.       — Ой, извините… — дверь неприятно скрипнув, приоткрылась. — Вы не ушли еще? Как замечательно-то!       — Нет…       — Вы же будете искать их, да? Пушкаревых. Может, передадите им? — Девушка протянула Андрею пакет: жеваный, потрёпанный временем, тёмно-зелёный, с тонкими ручками. Жданов этот пакет слишком хорошо знал. — Он в шкафу всё валялся. Я думала выбросить-нет… Не знаю. Может, забыли они его, а?