Часть 7
6 июня 2026 г., 23:38
Катя стояла под ледяным ливнем, обхватив себя руками, и смотрела на машину, будто не веря в происходящее. Дверь предательски не поддавалась — ни с ручки снаружи, ни с кнопки на брелоке. Телефон, последний источник связи, погас: заряд иссяк окончательно.
Страх накатил волной — липкий, холодный, парализующий. В голове крутились обрывки мыслей: «Что делать? Где я? Кто меня здесь вообще найдёт? И когда? Будет ли искать…» Она снова дёрнула ручку — бесполезно. Ударила ладонью по стеклу, надеясь, что это поможет. Но машина оставалась глухой, а дождь — осенний забияка — всё хлестал по спине, пропитывая кашемировое пальтецо насквозь.
Пушкарева огляделась. Картина вокруг, увы, не менялась — только бескрайнее поле, размытая грунтовая, немного асфальта и деревья вдали, гнущиеся под порывами семи ветров. Ни огонька, ни звука мотора. И никого. Угораздило же её…
***
Счастливую и красивую угораздило ехать по навигатору в частную сыроварню господина Попова. Катенька никогда не была там. И дороги жёлтого Питера, а также области выучить не успела. Всего-то месяц минул с момента переезда. Но Миша решил наконец, потеряв одного перспективного спонсора, сотрудничать с влиятельным сыроваром. Контракт обещал быть «жирным», «надо спешить», однако идти на переговоры одному как-то не с руки. Михаил же творческая составляющая проекта, шеф-повар, открывает свой первый «Мармеладофф» в северной столице. У него дел столько! Если бы вы знали… Поэтому на переговоры с Поповым была отправлена Катенька. Пушкарева к тому моменту уже как-то ушла из «Зималетто» и про Жданова упоминать не просила. Обо всём в общих чертах узнал Миша от Эльвиры — секретарши Юлианы — та слышала разговор начальницы с подругой. «А Катя же вновь в поисках работы, да… Представляете? Отказалась вот руководить «Зималетто»… Что-то с Андреем Палычем у нее… не сложилось… Ну, романтическая линия». Борщов расценил информацию как знак и, впервые не растерявшись, снова предложил Пушкаревой… белые ночи, общий стартап и пару красивых кастрюль в придачу (в хозяйстве съёмной квартиры на «Ваське» сгодится). А Катя мечтала уехать. Хоть к чёрту на Кулички тридевятого царства. Хоть в Гонолулу на военно-морскую базу. Только бы Андрей Палыч не нашёл её и снова не зажал проворно в любовных тисках. Михаил позвонил рано утром. Катя как раз заваривала чай с мятой, пытаясь собраться с мыслями — сегодня она хотела наконец рассказать своему приятелю и бизнес-партнёру… Катя очень хотела рассказать… Она считала правильным уже сейчас сообщить… о своей… беременности. О том, что ребёнок — от Жданова. Эта мысль и грела, и обжигала: в ней сплетались робкая надежда и горькое понимание: прошлое уже не отпустит просто так, как ни проси. Катя столько раз за год пыталась выстроить новый фундамент, стереть из памяти дни, когда верила каждому слову своего Андрея Палыча… А теперь внутри росла жизнь, связанная с ним — и предстояло как‑то жить с этим «весельем». Она узнала о беременности уже в Питере, когда первые недели незаметно перетекли в месяц на новом месте. Угораздило же её, умную, пожить с Андреем пару месяцев лета… И так неосторожно пожить. Она винила себя в случившемся и считала, что не нужно было снова довериться Жданову. Но тогда, под тёплым солнцем июля, всё казалось понятным, правильным, простым: он говорил, что изменился, что готов к чему‑то настоящему и больше никогда («слышишь, Кать, никогда») никогда больше не будет метаться. Пушкарева хотела верить. И верила. В итоге всё оказалось напрасно. А Борщов говорил быстро, увлечённо, перебивая сам себя: — Кать, выручай! Надо налаживать связи с местными поставщиками. Это наш шанс! Поезжай, пожалуйста, к Попову… — Миша, я… — начала Пушкарева, но Михаил уже развивал мысль: — Он — меценат… В общем, перспективный человек. Я договорился о встрече, но сам сейчас не могу вырваться… Нам бар должны привезти. Нужно грузчикам всё показать. А я чуть позже присоединюсь к вам… Обязательно. Ты же справишься сама? Правда? Пушкаревой хотелось закричать: «Подожди, дай мне пять минут, я должна тебе сказать самое важное!» Но слова застряли в горле, тяжёлые, неповоротливые, на поверхности чая появилась тонкая плёнка и вместо всего Катя только тихо заключила: «Да, конечно, я съезжу… к Попову». Через два часа Пушкарева мчалась по скользкой трассе за пределами Питера. Дворники едва справлялись с мокрыми потоками, видимость была нулевой. Умная карта показывала ещё полчаса пути, когда двигатель вдруг чихнул и заглох. Машина медленно остановилась у обочины рядом с серым полем. Катерина попыталась перезапустить моторчик — безрезультатно. Телефон не ловил сеть. Она набирала номер Юлианы, Михаила снова и снова — гудки не шли. Паника начала подступать откуда‑то из глубины, сжимать потихоньку горло. А Пушкарева ещё как назло забыла дома шарфик... В этот миг она почему-то отчётливо вспомнила, как в детстве, когда становилось совсем страшно, мама брала миленькую за руку и шептала: «Всё будет хорошо, ты только дыши, Катенька, вот так вот…». И сейчас, среди дождя и пустоты, отчаянно не хватало простого прикосновения и этих обычных слов — они могли бы удержать от падения в бездну ужаса. Но никого не было рядом с Катей. Кроме крошечного ребенка внутри. Жизнь которого, ещё маленькая, зёрнышко, совсем слабенькая, зависела от действий молодой мамы. Час прошёл в тщетных попытках поймать сигнал. Аккумулятор телефона таял на глазах. И ни одной машины в любом из возможных направлений. Ни души. Катерина вышла из авто резко, чтобы сквозь поток дождя всё-таки осмотреться, машинально захлопнула дверь… и та больше не открылась. Где была ученая голова? Пушкарева, увы, не знала. И всё-таки с машинами она была пока что на «вы».***
Она сделала несколько шагов вперёд, потом назад, пытаясь сообразить, куда же идти под диким дождём. Но куда бы Катя ни шагнула, куда бы ни посмотрела — везде было одно: серая пелена ливня и ни-че-го. Вновь дёрнув ручку, Катя обессиленно опустилась на корточки рядом с машиной, прижалась лбом к холодному металлу. «Только не паникуй. Кто-то должен проехать. Обязательно должен». Но минуты тянулись. По навету злой колдуньи минуты как будто превращались в часы, а дорога оставалась пустырём. Пушкарева поднялась, вытерла лицо промокшим рукавом — бесполезно, дождь окатил с головы до кожаных полусапог. Катя решила обойти машину, проверить, нет ли иного способа попасть хотя бы внутрь. Она уже не мечтала уехать… но мечтала укрыться. Дёргала двери, прекрасно понимая, что «закрыто». Стучала по стёклам — опять ничего. Она даже попыталась найти камень, чтобы разбить окно, но вокруг — лишь раскисшая земля и редкая травинка, пока не убитая зимой. А холод уже пробирал до костей. Зубы потихоньку начали выбивать свинцовую дробь. Катя не знала, сколько ещё раз испытает её этот чёртов год. Но, собрав остатки сил, она просто пошла вперёд. Каждый шаг давался с трудом — сапоги вязли в грязи, пальто тянуло вниз, ливень слепил глаза. И лишь мысль о том, что там может быть хоть что-то, гнала упёртую Катеньку только вперёд. Она шла, спотыкалась, снова поднималась, бессильно шептала себе под нос: «Только не останавливайся. Не сдавайся. Нельзя тебе… Нельзя пока что». Мантра «Ты же Пушкарева» работала на все сто. Она вспоминала папино «Солдата ругают, а он… копает», «Ты лучшая!», «Вот увидишь… всё наладится». И вдруг сквозь вой ветра и шум ливня пробился далёкий, едва уловимый звучок — будто где‑то за пеленой дождя работал мотор. Катя замерла, вслушиваясь, боясь поверить. Звук то пропадал, то снова возникал — неровный, дрожащий, как пульс у измученного, почти мёртвого безнадёжного. Пушкарева повернулась в ту сторону, откуда, как ей казалось, доносился рокот, и, собрав последнее, пошла быстрее, почти побежала, спотыкаясь, скользя по грязи. Ещё несколько секунд — и сквозь беспросветную завесу проступил тусклый свет больших фар. Автобус медленно двигался по дороге, осторожно, будто сам не верил, что здесь вообще можно ехать. И есть кто-то, кроме него, живой. Катя, завидев птичку счастья из металла, рванулась к проезжей части, замахала тяжёлыми руками, крикнула что-то вполголоса — звук утонул в рёве стихии, но водитель, должно быть, заметил скромный девичий силуэт: свет фар скользнул по Пушкаревой, автобус замедлил ход и остановился, дверь с лязгом открылась, и на ступеньке появилась крупная женщина в тёмно‑синей куртке. Бейджик сообщал миру имя дамы: «Антонина Семёновна Макаренкова». Её лицо исказилось от ужаса при виде Катеньки — промокшей до нитки, с красным, рыдающим лицом, на котором страх и усталость смешались в одну горькую маску. — П‑п‑пожалуйста, я п‑п‑прошу вас… — Господи! Скорее давайте, и не просите даже, — воскликнула Тоня и, не дожидаясь ответа, с силой потянула слабую Пушкареву внутрь, в тепло, в свет, в запах машинного масла и сухариков с чесноком. В салоне Катенька мельком успела заметить потёртые сиденья и постеры от девяносто какого-то. Плакаты зазывали на концерт в БКИ исполнителя хита «Катя-Катерина». На местах сидели дети — человек восемнадцать, примерно одного возраста, лет по десять-двенадцать. Кто-то из них с нескрываемым интересом уставился на промокшую незнакомку, будто на героиню внезапного блокбастера, кто-то тут же принялся шептаться, толкаться, говорить друг другу колкости, а один мальчишка и вовсе попытался ударить соседа по кепке, желая завязать драку. — Вы же вся дрожите, милая моя… Как же вас… — Тоня почти тащила бессильную незнакомку по проходу, подбирая удобное сиденье, и попутно пытаясь все-таки стащить вымокшее пальто. — Петрович! Плед давай! Неси теплое… Чего встал-то?! — Ей бы водочки, Тонь. Граммульчиков сто, — буркнул водитель, протягивая мешок с тёплым стёганым. — Аптечку тащи, юморист хренов! — рявкнула Макаренкова, не сводя глаз с Кати, будто боялась, что та, нежная роза, рассыплется лепестками от одного неверного слова. — Эй-эй-эй… Девушка… Ты меня слышишь? Ты мне не умирай здесь... Поняла? Катя хотела ответить, успокоить, поблагодарить. Она хотела кивнуть, но мир вдруг качнулся, как палуба в шторм, потемнел по краям, и Пушкарева удушающе-резко почувствовала, как силы, которые так отчаянно копились последние часы, разом покинули уставшее тело. Голова закружилась, перед глазами поплыли мелкие мошки, и Катерина обмякла, почти теряя сознание. Тоня успела подхватить горемычную, не дав хрупкой фигурке сползти на пол. — Держи её! — крикнула она водителю, прижимая Катю к себе, а свободной рукой шаря по аптечке. Петрович метнулся вперёд, подпёр Катю с другой стороны, удерживая её в полусидячем положении. — Нашатырь давай, живо! — Тоня уже доставала склянку, щёлкала крышкой. — Женька… Ну хоть ты… Давай скорее! Помоги! Катя не видела, как к ней подошла девочка — та скользнула по проходу бесшумно, будто тень, и встала рядом с Макаренковой, глядя на незнакомку печальными карими глазками. На Женьке был тёмно‑зелёный свитерок с вытянутыми локтями и старые-очень старые джинсы, закатанные чуть выше ботиночек; в выцветших темных волосах, небрежно собранных в хвостик, запуталась крошечная заколка‑розовая бабочка — из другого, спокойного времени. Женечка давно не бывала во внешнем спокойствии. Но сейчас в её лице не было ни испуга, ни детского любопытства — только сосредоточенность, какая случается у тех, кто уже не раз видел, как взрослым бывает тяжко, и научился не мешать им, не мельтешить перед лицом страха, а помогать, вытаскивать, заслонять (собой). — Держи, Женёк, — прохрипела Тоня, протягивая вскрытый флакончик, и девочка тут же ловко перехватила её, будто делала это сто раз: большим и указательным пальцами взяла ватку, быстро смочила пушистую в нашатыре, но не слишком сильно — чтобы не обжечь, не напугать. Движения у Жени были точные, экономные, без лишней суеты. Она не раз помогала в медпункте детского дома — привыкла не суетиться, когда другим страшно. — Так… вот так, — шепнула она себе под нос, чуть наклоняясь к Кате, и поднесла ватку близко, но не вплотную — ровно настолько, чтобы резкий запах ударил в сознание, но не оглушил. Петрович держал Пушкареву крепко, не давая сползти, а Тоня всё шептала, не сводя с неё глаз: — Ну давай, милая, ну дыши же, а… Не уходи. Слышишь? Тут люди, тут тепло, тут всё будет хорошо… В этот момент в салоне поднялся шум: дети, которые до этого замирали в любопытстве или принимались шалить, теперь загалдели разом. Кто-то испуганно пискнул, кто-то начал толкаться, пытаясь выглянуть в проход, а тот самый мальчишка, что хотел подраться, теперь тыкал пальцем в сторону незнакомки и нагло выкрикивал: — Она что, умерла, что ли?! Офигеть… Вы видите?! — А ну тихо там! — рявкнула Тоня, не отрывая взгляда от Катерины. Голос её прозвучал так громко и властно, что в салоне на секунду действительно повисла тишина. — Разболтались! Сейчас откручу языки-то… Не видите, что ли, человеку плохо! Дети притихли, но не все: кто-то всё ещё перешёптывался, прикрывая рот ладонью, кто-то исподтишка показывал пальцем, а мальчишка, что пытался драться, теперь сидел, нахохлившись, и бросал на Макаренкову косые взгляды, будто проверяя, насколько далеко можно зайти. — Вот это съездили, блин... Сыра даже халявного не пожрали! — «Андрюха, у нас труп. Возможно, криминал», — подхватил глупость другой воспитанник детского дома, цитируя сериал. — Ещё раз пикнешь, Малинов, высажу на обочине, и пойдешь пешим драпом… на ферму нашего дорогого мецената. За своими пятнадцатью граммами сыра. Понял-принял?! Или мне подробнее объяснить? — процедила Семеновна, и в её голосе не было ни капли шутки. — За угрозы на вас жалобу напишу. — На кого?! — На имя директора нашего детского дома. Вам ясно? — Пиши, Лёлик. В добрый путь. Бумага всё стерпит. Особенно твою злость, алчность и безграмотность. Тем временем Катя дёрнулась, вдохнула резко, отпрянула от едкого запаха, и глаза её распахнулись — широко, испуганно, будто она только что вынырнула из тёмной-тёмной воды. — Тише, тише… — Тоня тут же смягчила тон, но руку с пульса не убрала, держала крепко, словно боялась, что девчонка снова ускользнёт в беспамятство. — Всё, милая, ты здесь. Ты в автобусе. Ты жива. Дыши. Просто дыши. Поняла меня? Катя только кивнула, пытаясь вытянуть себя из остаточной слабости. Её наконец посадили в удобное кресло — она вытянулась, откинув голову на подголовник. — А ты… того, да? — К-к-кого? — Ну, ребенка ждешь, нет? За живот держишься всю дорогу. — Да… Я… жду. Жду малыша, — прошептала Пушкарева, будто стыдясь самого признания, и невольно опустила взгляд на свои руки — они сами собой прижимались к животу, словно пытались укрыть, защитить то хрупкое, что жило внутри. — Ясно… Меня слышишь? Меня слышим, слушаем. И мне отвечаем. Понятно? Пушкарева кивнула, сжимая пальцами край пледа, чувствуя, как колючая ткань царапает кожу, но это ощущение было таким реальным, таким земным, что оно помогало держаться. — Вот и хорошо, — кивнула Макаренкова, оборачиваясь к водителю. — Петрович, гони в город. В больницу надо. И побыстрее. Геннадий завелся резко и действительно погнал — первую помощь пострадавшей кое-как оказали, но нужны были медики. Автобус чуть качнуло на первом повороте, и рассеянная Катя, слегка повернув голову, увидела рядом с собой Женьку — ту самую девочку, что так спокойно и уверенно помогла ей вернуться из пугающей темноты. Лицо у Евгении было совсем детское, но в нём уже угадывалась редкая собранность — будто она давно привыкла быть опорой там, где взрослые теряются. Антонина, заметив, что Катя смотрит на свою спасительницу, коротко, но с особой теплотой бросила: — Спасибо, что не растерялась. — Это не очень сложно было... на самом деле. — Спасибо большое тебе, — присоединилась к благодарности Пушкарева. — У нас Женечка молодец вообще. Врач растёт... Рука лёгкая, а голова всегда на месте... Золотце девочка. Катерина краем глаза заметила и милый, чуть съехавший набок хвостик, и крошечную заколку, и бейджик на свитерке: «Евгения Жданова». И от этого маленького, внезапного, почти незаметного знака — имени, написанного чёрными буквами на белом фоне, — в груди заныло старое. — Ты всё равно будешь со мной, Катя… — Нет! — Да… Мы начнём с нуля, с чистого листа, словно ничего не было, — так Андрей Палыч заявлял на обломках «Трафальгара».
