So Close

В ночь перед важной игрой против Бостона Шейн Холландер не мог уснуть. Всякий раз, стоило ему закрыть глаза, его разум лихорадочно метался между предвкушением и тревогой, преследуемый воспоминаниями о губах Ильи Розанова на его коже в их последнюю встречу. После семи лет тайных свиданий все стало одновременно и проще, и сложнее. Проще — потому что они так хорошо изучили тела и сердца друг друга; сложнее — потому что каждая украденная минута лишь обостряла в Шейне жажду жизни, в которой им больше не пришлось бы прятаться. В половине первого ночи тишину монреальской квартиры Шейна нарушил негромкий стук в дверь. Сердце Шейна подпрыгнуло к самому горлу. Он практически бегом бросился открывать. В тускло освещенном коридоре стоял Илья, все в той же темной толстовке и бейсболке, натянутой на глаза, чтобы скрыть лицо. Но эти грозовые серые глаза Шейн узнал бы где угодно. Не говоря ни слова, Шейн схватил Илью за грудки и втащил внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая их от всего остального мира. Они столкнулись в отчаянном поцелуе прежде, чем кто-либо из них успел произнести хоть звук. Илья впечатал Шейна в стену, и тот тихо выдохнул, когда его спина с глухим стуком ударилась о поверхность. В темноте их губы нашли друг друга с привычностью, отточенной долгой практикой. Пальцы Шейна путались в ткани толстовки Ильи, а тот подался вперед, пока каждый изгиб его тела не прижался вплотную к Шейну. — Скучал по тебе, — пробормотал Шейн прямо в губы Ильи. Его голос уже срывался от нехватки воздуха. — Да, я тоже, — хрипло отозвался Илья, скользя руками по бокам Шейна. В его прикосновениях сквозила грубая, нетерпеливая потребность. Семь лет, а этого по-прежнему было катастрофически мало. Шейн нетерпеливо потянул Илью за толстовку. Они оторвались друг от друга ровно на секунду — ровно на столько, чтобы Илья успел стянуть ее через голову и отшвырнуть в сторону. Футболка Шейна последовала за ней, брошенная на пол. Прохладный воздух квартиры коснулся разгоряченной кожи, заставив Шейна вздрогнуть. В следующее мгновение руки Ильи снова были на нем, блуждая по обнаженной груди, подушечки пальцев скользили по знакомым шрамам и мышцам. Шейн выгнулся навстречу прикосновению. Они, спотыкаясь, двинулись в сторону спальни, с каждым шагом избавляясь от одежды. Илья выругался себе под нос по-русски, возясь с пряжкой ремня Шейна. Шейн тихо фыркнул, издав смешок, и помог, его пальцы задевали пальцы Ильи в спешке стянуть брюки. В свою очередь, Шейн потянулся к завязкам спортивных штанов Ильи и дернул их. Они присоединились к дорожке из одежды, усеявшей коридор. К тому моменту, когда они рухнули на кровать, оба уже были раздеты до белья. Пружины матраса скрипнули под их общим весом. Шейн перекатился на спину, утягивая Илью за собой сверху. Их губы снова лихорадочно встретились. Илья прикусил нижнюю губу Шейна, вырвав у него резкий вдох. Шейн обхватил ногами талию Ильи, вжимаясь пятками в заднюю поверхность его бедер, словно боясь отпустить его хотя бы на секунду. Илья издал низкий горловой рык, притираясь бедрами. Тонкая ткань их брифов почти не приглушала трение твердой плоти о плоть. Шейн тихо вскрикнул, запрокидывая голову на подушки. Илья воспользовался моментом, припав губами к обнажившейся линии шеи Шейна. Он оставил там засос, чувствуя на языке вкус соли пота и кожи. Пульс Шейна бешено трепетал под губами Ильи. В звенящей тишине они слышали лишь рваное дыхание друг друга. Единственным другим звуком был влажный скользящий звук губ по коже, когда Илья спускался поцелуями от шеи Шейна к его груди. Шейн уже дрожал, его пальцы впивались в плечи Ильи. Когда губы Ильи сомкнулись вокруг соска, у Шейна вырвался сдавленный стон. — Ах... Илья... — выдохнул Шейн, и его голос сорвался от удовольствия. Звук собственного имени, произнесенного вот так, прошил Илью горячим разрядом. Он потянулся вверх, перехватил запястья Шейна и прижал их к матрасу по обе стороны от его головы. Шейн в изумлении распахнул глаза — огромные и потемневшие от похоти. Илья встретился с ним взглядом, крепко удерживая его на месте. Он чувствовал сумасшедший пульс Шейна на нежной коже с внутренней стороны его запястий. — Держи их здесь, — приказал Илья хриплым голосом. Медленно он отпустил запястья Шейна. Шейн послушался, оставив руки там, куда их прижал Илья, и теперь сжимал простыни, чтобы закрепиться на месте. Илья наградил его редкой, нежной улыбкой. Она исчезла в мгновение ока, как только желание снова взяло верх. Илья подцепил пальцами резинку брифов Шейна и стянул их вниз по его ногам. Шейн сбросил их до конца. Илья на секунду отстранился, садясь на пятки и пожирая взглядом обнаженного, раскрасневшегося под ним Шейна Холландера. Грудь Шейна тяжело вздымалась, его кожа светилась в тусклом свете ночного города, пробивавшемся сквозь занавески спальни. Эрекция упиралась в низ живота, на самом кончике уже выступила влага. При виде этого у Ильи пересохло во рту. Шейн прикусил нижнюю губу, его щеки горели от того, как Илья смотрел на него — как на нечто драгоценное, а не просто как на тайного любовника, с которым можно утолить зуд. — Илья... пожалуйста, — прошептал он, слегка приподнимая бедра в приглашающем жесте. Эта мольба подстегнула Илью к действию. Он стянул собственные брифы, освобождая член, который был таким же твердым и пульсировал от потребности во внимании. Он снова наклонился, опираясь одной рукой рядом с Шейном, в то время как вторая скользнула между его бедер. Его пальцы нащупали вход Шейна и дразняще потерли его. Шейн ахнул и попытался податься навстречу, требуя большего. — Не дразни, — хрипло взмолился он. Илья тихо рассмеялся: — А я думал, тебе нравится, когда я заставляю тебя умолять. Шейн открыл рот, чтобы возразить, но слова растворились в жалобном скулеже, когда Илья скользнул внутрь смазанным лубрикантом пальцем. Мысль пришла к Илье непрошеной — абсолютно четкая и жестокая. Мне нужно покончить с этим. Не потому, что он этого хотел. А потому, что именно такая близость делала невозможным остановиться. Потому что Шейн уже отдавал больше, чем Илья когда-либо мог безопасно дать взамен. Он пообещал себе, что сделает это скоро. После этой поездки. После следующей серии игр. Он скажет это осторожно, мягко. Он скажет Шейну, что это слишком опасно, что так больше продолжаться не может. Вслух он не произнес ни слова. Вместо этого он протолкнул пальцы глубже, выбирая этот момент вместо того ущерба, который он нанесет позже. — Блядь, — ругнулся Шейн, поджимая пальцы на ногах. — Тшш, я знаю, — пробормотал Илья. Он снова завладел губами Шейна, чтобы проглотить его звуки, продвигая палец все глубже, растягивая его. Шейн застонал в губы Ильи. Когда Шейн начал покачиваться бедрами навстречу толчкам его руки, Илья добавил второй палец, мягко разводя их ножницами. Их поцелуй прервался, когда Шейн запрокинул голову, ошеломленный ощущениями. — Хватит, я готов, — взмолился он. В его тоне звучало отчаяние, которое в точности вторило тому, что чувствовал сам Илья. Им было это нужно, они нуждались друг в друге. Илья вытащил пальцы и сменил позу, устраиваясь удобнее. Он прижал колени Шейна к его груди, раскрывая его. — Посмотри на меня, — хрипло произнес Илья, сверля Шейна взглядом. Шейн заставил себя разлепить отяжелевшие веки, и их глаза встретились. В этом обмене взглядами промелькнуло нечто невероятно сильное и хрупкое — чувство, которое ни один из них не осмеливался назвать при свете дня. — Я здесь, — прошептал Шейн, и в его голосе прозвучали нотки ободрения, словно он почувствовал невысказанный страх Ильи. Его ноги дрожали, обхватывая талию Ильи. Илья подался вперед, кончик его члена миллиметр за миллиметром растягивал Шейна. Оба шумно выдохнули от горячего давления. Шейн крепко зажмурился, выдавливая ругательство; боль и удовольствие сплелись воедино. Илья замер, его грудь тяжело вздымалась — он изо всех сил пытался сохранить контроль. Шейн был невыносимо узким, и Илье потребовалась вся его сила воли, чтобы не кончить прямо сейчас. Он успокаивающе погладил Шейна по бедру, ожидая, пока тот кивнет, разрешая продолжать. Когда Шейн немного расслабился, Илья с глубоким стоном вошел до конца. Он уткнулся лбом в плечо Шейна. Быть единым целым вот так — это всегда ощущалось так, словно он возвращался домой и одновременно разлетался на куски. Руки Шейна, до этого лежавшие на матрасе, поднялись и обвили Илью, вцепляясь в него. Илья не возражал; ему тоже была необходима эта близость. Он начал двигаться, поначалу медленно. Кровать скрипела в такт каждому толчку. Шейн подавался ему навстречу, отчаянно приподнимая бедра. Темп недолго оставался нежным или медленным; сегодня ночью у них не было ни времени, ни терпения на это. Движения быстро стали неистовыми. Каждый толчок вырывал из губ Шейна вздохи и стоны. Илья уткнулся лицом в шею Шейна, с силой вбиваясь в него и вдыхая пьянящий запах пота и легкий аромат одеколона Шейна. Он чувствовал, как пульс Шейна бьется о его нос с каждым сумасшедшим ударом сердца. — Ил... Илья... Я... — попытался заговорить Шейн, его голос сорвался на всхлип удовольствия. Одна из его рук зарылась в волосы Ильи. — Знаю, я тоже, — тяжело дыша, ответил Илья. Мышцы горели от напряжения, но он не останавливался. Он не мог остановиться. Не тогда, когда Шейн так сжимался вокруг него, не тогда, когда мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Шейн сломался первым. Выкрикнув имя Ильи, он весь напрягся. Его разрядка пролилась между ними горячими, влажными толчками, полосами расчертив его живот. Вид и ощущение того, как Шейн пульсирует вокруг него, стали для Ильи последней каплей. Он толкнулся в последний раз, так глубоко, как только мог, и отпустил себя с криком, заглушенным плечом Шейна. Оргазм прошил его насквозь, оставив дрожать, пока он изливался внутрь Шейна. Долгое время ни один из них не шевелился. Они оставались переплетенными, грудь к груди, их сердца бились в унисон. Илья чувствовал, как бешено колотится сердце Шейна под ним, пока тот пытался восстановить дыхание. Он слабо прижался губами к груди Шейна, прямо над этим сумасшедшим сердцебиением, и закрыл глаза. В конце концов реальность начала возвращаться. Остывающий воздух, липкость на коже, осознание того, что близится рассвет. Илья осторожно вышел из Шейна, заставив их обоих тихо зашипеть от сверхчувствительности. Он перекатился на бок, и Шейн тут же свернулся калачиком, прижимаясь к нему. Их ноги переплелись под смятыми простынями, когда Шейн наполовину натянул одеяло, укрывая их остывающие тела. Повисла тишина, но это была уютная тишина. В тусклом свете уличных фонарей за окном Илья мог различить профиль Шейна, расслабленно покоящийся на его плече. Именно с этим он хотел бы просыпаться каждый день. Но вместо этого ему, как обычно, придется ускользнуть до восхода солнца. От этой мысли что-то в груди Ильи болезненно сжалось. — Ненавижу, что тебе нужно уходить, — прошептал Шейн, вторя мыслям Ильи. Он поднял руку, лениво вычерчивая узоры на руке Ильи, его пальцы скользили по старым шрамам от хоккейных драк. — Иногда мне хочется, чтобы мы могли просто остаться вот так... и не думать о завтрашнем дне. Илья сглотнул. Ему тоже этого хотелось — больше, чем он мог выразить словами. Но желания не меняли реальность. — Однажды, — вместо этого пробормотал он осторожным тоном. — Может быть, однажды нам больше не придется прятаться, м? Он попытался звучать оптимистично, хотя уверенность от него ускользала. Шейн пошевелился, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть Илье прямо в глаза. В его взгляде блестели эмоции. — Пообещай мне, — тихо сказал он. — Пообещай, что когда этот день настанет... ты будешь там, со мной. В темноте его мольба звучала почти невыносимо искренне. Горло Ильи перехватило. Он потянулся, чтобы убрать влажный завиток со лба Шейна. — Обещаю, — ответил он едва слышным шепотом. Это прозвучало как клятва. И тогда Шейн улыбнулся — мягкой, полной надежды улыбкой, от которой у Ильи защемило сердце. Шейн наклонил голову, словно собираясь поцеловать Илью, но неуверенно замер, когда их губы разделяло лишь одно дыхание. — Илья, я... — дрожащим голосом начал Шейн. Не было никаких сомнений в том, что именно он собирался сказать. Страх и любовь боролись внутри Ильи. В глазах защипало. Прежде чем Шейн успел закончить фразу, Илья сократил расстояние между ними, накрыв губы Шейна глубоким поцелуем. Он вложил в него все до единой капли своих чувств, надеясь, что поцелуй скажет все то, что он сам не мог заставить себя произнести вслух. Шейн издал тихий звук удивления, а затем растворился в поцелуе, зарывшись пальцами в волосы Ильи. Когда они отстранились друг от друга, оба снова тяжело дышали. Шейн прижался лбом ко лбу Ильи. Ни один из них не произнес слов, повисших между ними, но в темноте их сердца бешено колотились в едином, невысказанном ритме. Шейн решил, что на данный момент этого достаточно. Он снова лег, устраиваясь под боком у Ильи. — Спокойной ночи, Илья, — пробормотал он, и его голос отяжелел от сытого изнеможения. Илья обнял его и прижал к себе, наслаждаясь теплом и тяжестью Шейна в своих руках. — Спокойной ночи, solnyshko, — прошептал он. Русское ласковое слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить. Он почувствовал, как Шейн сонно улыбнулся, прижимаясь к его коже, услышав это. Уже через несколько минут Шейн уснул; его дыхание стало глубоким и ровным. Илья пролежал без сна немного дольше, уставившись в потолок. Он пытался игнорировать ледяной ком страха, сворачивающийся в животе всякий раз, когда он думал о завтрашней игре. Он ненавидел играть против Шейна; ненавидел риск, который это с собой несло. Но он отгонял эти мысли прочь. Осторожно повернув голову, он оставил последний поцелуй на макушке Шейна. Илья обнимал его так, словно это был их последний раз, не признаваясь себе в том, что так оно вполне могло и быть. /// Позже тем же утром, на стадионе «Метро», Шейн механически выполнял упражнения на утренней раскатке перед игрой. Его тело, как всегда, было расслабленным и послушным, но мысли то и дело возвращались к прошлой ночи. Они с Ильей расстались перед самым рассветом, украв еще один, последний поцелуй в дверях, прежде чем Илья растворился в предрассветных тенях. Теперь, под ярким флуоресцентным светом катка, эта тайная нежность казалась сном. — Ты в порядке, Кэп? — тихо спросил Хейден, пока они делали растяжку в центре ледовой арены. За последние пять минут Шейн зевнул уже в третий раз. — Да, — солгал Шейн, разминая плечи. Он заставил себя усмехнуться. — Просто спал не очень. Хейден похлопал его по спине: — Понимаю. Мандраж перед игрой меня тоже доканывает. Он и понятия не имел, что мандраж Шейна был вызван совершенно иной причиной. Шейн лишь кивнул и бросил взгляд на другой конец льда. В дальнем конце катка команда Бостона завершала свою собственную раскатку. Илья был там, в шлеме, и, как всегда, сохранял стоическое выражение лица перед товарищами по команде. При виде него сердце Шейна екнуло, но он сохранил нейтральное выражение лица. Прокатывая круг, он проехал рядом с центральной линией, где стоял Илья. Они не переставали двигаться — это привлекло бы внимание, — но их глаза встретились на кратчайшее мгновение. Шейн уловил в сером взгляде Ильи проблеск тепла, которого не заметил бы никто другой. Он исчез в мгновение ока, сменившись фирменной розановской ухмылкой и преувеличенным подмигиванием, которое мог увидеть только Шейн. Шейну пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать смех. — Не позволяй Розанову залезть тебе в голову, Холландер! — рявкнул со скамейки один из тренеров, заметив их переглядку. Он решил, что их напряженные взгляды — это просто обычный предматчевый треш-ток. — В нем нет ничего, с чем бы ты не справлялся раньше. — Да, тренер, — ответил Шейн, с трудом отрывая взгляд от Ильи. Он чувствовал себя одновременно более спокойно и еще более напряженно. Илья был прямо здесь, достаточно близко, чтобы дотронуться, но абсолютно недосягаемый на глазах у публики. Если бы только они могли перемотать время до вечера, до украденных моментов после игры... но сначала ему нужно было сделать свою работу. Шейн постучал клюшкой по льду, снова сосредотачиваясь на разминке. По ту сторону красной линии Илья едва заметно кивнул, прежде чем укатить вместе со своей командой. Им придется играть свои роли еще немного. К вечеру, оказавшись по разные стороны круга вбрасывания в центре поля, они снова станут заклятыми соперниками — по крайней мере, до тех пор, пока на них смотрит весь мир. /// Пятнадцать секунд. Именно столько отсчитало табло в первом периоде, когда все разлетелось вдребезги. В раздевалке никогда не бывает тихо. Щелкают лезвия коньков, где-то шумит душ, пара парней слишком громко смеется над шуткой, которая не так уж и смешна. Но под всем этим скрывается иная тишина — та, что оседает комом в горле и заставляет сглатывать чаще, чем нужно. Она поселилась там с тех пор, как он вернулся из России. Еще неделю назад он был в Москве, в черном костюме, который пах чужим одеколоном, и стоял над ямой в промерзшей земле, пока люди, которые должны были быть его семьей, смотрели на него как на врага. Он перелетел обратно через океан с горем, плотно свернутым в груди, бережно спрятанным, как контрабанда, и приземлился, чтобы снова услышать звуки хоккея — потому что хоккею плевать, что у тебя умер отец. Хоккей не ставит жизнь на паузу. Хоккей лишь требует большего. Она поселилась там после похорон, после комьев земли, после того, как холод пробрался в его кости и остался там даже после перелета через океан. Она была там с тех пор, как он сидел на кровати в номере отеля с телефоном в руке, слушал тихий звук отправленного аудиосообщения и произносил на русском языке слова, которые Шейн не поймет, но абсолютно точно почувствует. Слова, о существовании которых внутри себя он даже не хотел признаваться, пока горе не вскрыло его и они не хлынули наружу, как кровь. Илья все равно сохраняет лицо непроницаемым. Так поступают капитаны. Так учат поступать русских мальчишек — отцы, тренеры, целая культура, которая вдалбливает тебе, что быть мягким — опасно. Он сидит на своем месте и смотрит на мысок конька так, словно шнурки — это сложнейшая головоломка, которую может решить только он. Он думал о том, чтобы покончить с этим. Он думал об этом весь день, мысль кружила над ним, как стервятник — не приземляясь, но и не улетая. Было бы так просто покончить с этим так, как Илья расправляется со всем, что его пугает. Быстро. Эффективно. Чисто. Фраза, которая режет по живому. Стена, которая мгновенно воздвигается. Дверь, которая захлопывается. Он говорит себе, что так было бы милосерднее. Что Шейн заслуживает жизни, которая не строится из гостиничных номеров, лжи и постоянного осознания того, что один неверный заголовок в прессе может погубить их обоих. Он говорит себе, что это защитит Шейна от России, от семьи Ильи, от всего того дерьма, которое окружает Илью. Он говорит себе, что это защитит и самого Илью, потому что он устал. Потому что он устал настолько, что чувствует этот привкус на языке. Потому что после похорон брат посмотрел на него с таким презрением, словно Илья был чем-то слабым, чем-то постыдным, и Илья подумал: если Шейну когда-нибудь придется увидеть меня таким, если Шейна когда-нибудь затянет в мой дом, в мой язык, в мою гниль, это сломает его. Он старается не думать о том, как выглядели глаза Шейна сегодня утром на кухне, когда тот сидел на столешнице, а Илья переворачивал дурацкий сэндвич на сковородке и притворялся, что все нормально — словно они были просто двумя мужчинами, которые могли проснуться вместе и не разрушить при этом свои жизни. Шейн выглядел сонным, довольным и раздражающе мягким. Шейн утешал его, потому что всегда хотел помочь. Потому что Шейн, во что невозможно было поверить, все еще верил в Илью. Иногда Илья ненавидел его за это. Не настоящей ненавистью. А той, что рождается от беспомощности и безысходности. Как если бы ты раз за разом засовывал руку в пасть льву, свято веря, что он не укусит. Илья встал. — Посмотрите на меня, — сказал он. Его голос звучал хрипло, с теми самыми русскими интонациями, которые не смягчились, сколько бы он здесь ни жил. Головы повернулись. Даже те парни, которые притворялись, что им не нужны речи, даже новички, которые пытались сделать вид, что не смотрят. Илья обвел их взглядом. Феллерс, с плотно сжатыми челюстями, всегда играющий так, словно ему нужно что-то доказать. Ковалев, жующий капу так, словно она нанесла ему личное оскорбление. Клифф с его привычной полуухмылкой, бросающей вызов самой вселенной. Защитники, огромные и мрачные, медленно моргающие. — Я знаю, — сказал Илья и тяжело сглотнул слова, которые не хотел произносить. Только не здесь. Не тогда, когда в коридоре камеры. Не тогда, когда репортеры ждут, чтобы спросить его, вернулся ли он «в норму». Нормы больше не существовало. — Я знаю, что все было... странно, — продолжил он. — Но знаете, что не странно? Мы. Эта раздевалка. Мы делаем это каждый день. Мы делаем это уставшими. Мы делаем это злыми. Мы делаем это, когда мы счастливы. Мы делаем это даже тогда, когда не хотим этого делать. Он сделал паузу и чуть подался вперед, словно собирался вступить в драку с самим воздухом. — Монреаль приезжает сюда с мыслью, что они заберут у нас очки, — сказал Илья. — Они думают, что это их ночь, потому что люди любят их капитана. Они любят его лицо. Они любят его... маленькие речи. Пара парней усмехнулась. В этом было что-то одновременно злое и ласковое — именно таким и должно быть спортивное соперничество. Губы Ильи дрогнули, потому что он действительно любил лицо Шейна. Любил так сильно, что не мог рассказать об этом никому, иначе это превратилось бы в оружие. — Мы бьем первыми, — сказал он. — Мы доводим силовые приемы до конца. Мы заставим их ненавидеть находиться на нашей арене. Мы катаемся так, словно этот лед наш — потому что он и есть наш. Мы не играем в красивый хоккей. Мы не хватаем глупых удалений. Мы играем в свою игру. Раздевалка выдохнула. Клюшки застучали по полу. Кто-то выкрикнул что-то, что прозвучало смело. Парни начали подниматься, надевая шлемы и защелкивая ремешки. Илья надел нагрудник, и его вес показался знакомым и одновременно неправильным. Он просунул руки, поправил защиту, и на секунду его руки дрогнули. Он подумал о руках Шейна. Руки Шейна всегда были теплыми. Руки Шейна прикасались так, словно он действительно вкладывал в это смысл, даже когда притворялся, что это не так. Руки Шейна могли заставить Илью почувствовать, будто весь мир сузился до одной-единственной точки, и эта точка была безопасной. Илья отогнал эту мысль и натянул джерси. Капитанская литера «С» смотрела на него снизу вверх, как обвинение и как обещание. Он поднял шлем, надел его, и внешний мир сжался до размеров маленькой коробки. Места, где ты мог слышать только то, что находится совсем рядом. Свое собственное дыхание. Свое собственное сердцебиение. Свою собственную ложь. В конце туннеля рев толпы ударил в них, как бетонная стена. В комментаторской кабине один из дикторов поправил гарнитуру и наклонился к микрофону. Его тон был привычно бодрым — так звучит человек, который научился казаться восторженным, что бы ни происходило в его собственной жизни. — Мы снова в Монреале! — его голос пронесся над ареной подобно волне. — Сегодня здесь аншлаг, игра заклятых соперников: «Метрос» принимают «Рейдеров». Все глаза прикованы к капитанам. Шейн Холландер, Илья Розанов. Эти двое никогда не разочаровывают. Второй комментатор усмехнулся — тепло, но с долей предвкушения. — Никогда. И интриги здесь на каждом шагу. Первый выход Розанова после... всего случившегося. И Холландер во главе «Монреаля», идущего на победной серии. Это чувствуется в воздухе, Ноа. У этой игры будут зубы. На льду судьи описывали медленные круги. Сэм Битон сверился с часами, переглянулся с линейными, сделал те самые едва заметные жесты, которые поддерживают порядок в спорте, вечно грозящем скатиться в хаос. Затем он увидел Шейна. Тот стоял у красной линии в белом свитере «Монреаля», поймав визором отблеск света. Он выглядел раздражающе собранным. Впрочем, как и всегда. Это спокойствие Шейна бесило, потому что казалось естественным, хотя на самом деле таковым никогда не являлось. Глаза Шейна тут же нашли Илью. Разумеется. На мгновение — настолько краткое, что его можно было бы отрицать, — лицо Шейна смягчилось. Это не была его дежурная ухмылка для камер. И не яростный взгляд для соперников. Что-то глубоко личное. Что-то, что годами жило в гостиничных номерах и темных углах. У Ильи перехватило горло. Он заставил свое лицо превратиться в камень, даже когда Шейн покатился к нему. Шейн едва заметно поджал губы. Словно все понимал. Словно ему было больно от этого холода. Но он все равно шел навстречу — потому что Шейн всегда шел навстречу. — Все в силе на сегодня? После игры? Илья кивнул, не проронив ни слова. — 1919, — продолжил Шейн. — Это код... от входной двери. Я скину тебе сообщением. — Входная дверь. Смело, — саркастично отозвался Илья. Шейн подавил улыбку, услышав этот насмешливый тон. — Да пошел ты, — бросил он, скорее по привычке. — Позже, — только и ответил Илья, прежде чем Шейн укатил обратно на свою половину катка. Шейн притормозил рядом с Хайденом Пайком, который настороженно наблюдал за этой сценой. Шейн толкнул его плечом, и от того, что он сказал, губы Хайдена дрогнули. Хайден всегда напоминал золотистого ретривера, которому выдали коньки, жену и хоккейную карьеру, но забыли объяснить, что со всем этим делать. А еще он был предан Шейну так, что это вызывало у Ильи одновременно ревность и раздражение. Девяносто девятый номер занял позицию на другом краю: плечи поданы вперед, взгляд впился в шайбу так, будто она нанесла ему личное оскорбление. В защите застыл Ганон, а рядом с ним Джей-Джей переносил вес с ноги на ногу, выстукивая клюшкой по льду ровный ритм. Позади них низко присел Драпо; его маска поблескивала — статуя, готовая в любую секунду превратиться в размытое пятно. Напротив них выстроилось звено Бостона. Илья в центре — разумеется, ведь вселенная обожает иронию. Марлоу справа. Феллерс слева. Ковалев чуть позади, готов к первой смене. Защитники на синей линии — широкие, как бетонные стены. Вратарь «Бостона» в воротах, клюшка на льду, взгляд отслеживает каждое движение. Шейн наклонился, клюшка на льду, глаза подняты. Камеры дали крупный план — вражда всегда хорошо продается. Илья тоже наклонился и почувствовал, как воздух между ними буквально трещит от всего того, чем им запрещено быть друг для друга. Шейн посмотрел на него, его лицо озарила та самая красивая улыбка, и Илья ничего не мог поделать с ответной, расплывшейся на собственном лице. Шайба коснулась льда. В комментаторской Ноа вел репортаж так, словно сам чувствовал это напряжение на льду. — Посмотрите на этот темп! — воскликнул он. — С первой же секунды. Холландер и Розанов уже обмениваются парой ласковых, задавая тон игре. Второй хмыкнул. — Эти двое, Ноа, не просто играют в хоккей. Они выступают. На скамейке тренеры выкрикивали указания. Смены. Трибуны вздымались и опадали подобно приливу. Шейн оказывается у шайбы первым, выиграв полкорпуса. Плечо вниз, бедра в разворот — он использует свое тело так, как научился еще пацаном, когда его затирали игроки покрупнее. Клюшка Ильи сталкивается с его клюшкой — знакомый скрежет карбона и ленты — и на секунду они сцепляются вместе. Коньки вгрызаются в лед, инерция гаснет. Битва. Они так близко, что Шейн слышит через визор дыхание Ильи — резкое и контролируемое. Так близко, что Илья чувствует жар, исходящий от груди Шейна, силу в его ногах. В этой части игры Илья обычно лучше. Сильнее. Злее. Он уже забирал эту шайбу у Шейна раньше. Он точно знает, как прижать его, как вытолкнуть, лишив равновесия. Но в этот раз Шейн уходит. Он работает кистями, подбивает шайбу вплотную к конькам и чисто разворачивается, задевая плечом грудь Ильи. Он выигрывает это противостояние — плавно и решительно — и проталкивает шайбу вперед на оперативный простор. На мгновение перед ним не остается ничего, кроме пустоты. Шейн ускоряется. Илья реагирует мгновенно: разворот, коньки в лед — и он бросается в погоню. Его шаг мощный, технически безупречный — такой шаг сжигал целые звенья противника. Но он понимает это почти сразу. Он его не догонит. Перелет из России все еще живет в его ногах. Бессонные ночи. Вес в груди. Он все равно давит, стиснув зубы, легкие горят, но разрыв не сокращается. Шейн уже уходит в отрыв. И он тоже это чувствует. Он чувствует отсутствие сзади острее, чем давление. Нет клюшки на бедре. Нет того тесного пространства, где Илья должен был оттеснять его к борту. Он ведет шайбу через нейтральную зону с поднятой головой, сканируя позиции: Джей-Джей смещается в центр, Хайден уходит широко вправо. Теперь это его атака. Позади них Клифф видит то же самое. Он видит, как Шейн вырывается из битвы. Видит мощный шаг Ильи и то, как его все равно не хватает. Он знает, что Розанов в целом игрок посильнее, поопаснее, тот, кто обычно первым успевает в нужную точку. Но не в этот раз. Клифф оценивает разрыв и принимает решение за долю секунды. Если он будет играть пассивно, Шейн войдет в зону на скорости, имея кучу вариантов. Если он отступит, Шейн завладеет зоной. Клифф не создан для того, чтобы отступать. Он создан для того, чтобы жестко пресекать угрозу до того, как она станет смертельной. Он закладывает вираж и идет на силовой. Шейн пересекает синюю линию в тот самый момент, когда Илья тянется сзади, пытаясь достать шайбу клюшкой — но ему не хватает буквально волоска. Шейн чувствует, как крюк Ильи рассекает пустоту. Ему бы смотреть вперед. Но вместо этого он оглядывается. Всего на секунду. Он хочет увидеть, здесь ли Илья. Хочет увидеть ту знакомую вспышку ярости, тот острый фокус, который обычно означает, что погоня еще не закончена. Он поворачивает голову и встречает взгляд Ильи через визор — глаза распахнуты, в них нет защиты, в них что-то похожее на страх, пробивающийся сквозь пелену соперничества. Этот взгляд замедляет Шейна так, как Марлоу и представить себе не мог. Шейн больше не там, где должен быть, и удар приходится высоко — в верхнюю часть груди и область ключицы, вместо того чтобы пройти четко через плечо. Сила удара подбрасывает его, потому что он уже потерял равновесие. Его коньки отрываются от льда. Клюшка вылетает из рук, бесполезно гремя по поверхности. На долю секунды он замирает в воздухе, его тело неестественно выкручено и расслаблено — хоккеисты никогда не бывают такими. Затем гравитация довершает дело. Первым принимает удар шлем. Звук получается резким и неправильным — глухой треск, который прорезает рев толпы насквозь. Тело Шейна следует за головой, с силой обрушиваясь на лед; плечи и спина ударяются почти одновременно. Голова резко дергается назад, затем вперед и замирает. По трибунам проносится коллективный вздох ужаса. Шайба скользит по инерции еще мгновение, прежде чем раздается истошный свисток. Все останавливается. Шейн не пытается подняться. Не переворачивается. Он даже не подтягивает руки к себе. Вставай, — молча умолял его Илья. — Пожалуйста, вставай. На мгновение никто не шелохнулся. Затем спина Шейна один раз выгнулась в рефлекторном судорожном вздохе — один-единственный, страшный вдох, который с хрипом вырвался из его легких. После этого... ничего. На арене воцарилась гробовая тишина. Тысячи фанатов затаили дыхание, ожидая, когда Шейн Холландер пошевелится. Он всегда вставал. Холландер был известен своей стойкостью; он и раньше принимал тяжелые удары, но всегда встряхивался и ехал дальше. Но в этот раз Шейн лежал на холодном льду абсолютно неподвижно, лицом вниз. На скамейке «Монреаля» игроки стояли, прижавшись лицами к бортику, их глаза были расширены от ужаса. На льду первым среагировал Хайден Пайк. Ярость и страх исказили его лицо; он бросил клюшку и сорвал перчатки. Его взгляд впился в Клиффа Марлоу — человека, который только что снес его лучшего друга. С неистовым криком Хайден бросился на Марлоу и вцепился в джерси бостонца. Он повалил Марлоу на лед, зажимая его горло в мертвой хватке и занеся кулак для удара. Марлоу даже не сопротивлялся. Он был мертвенно-бледен, его взгляд метался от Хайдена к неподвижному телу Шейна. Прежде чем Хайден успел ударить, линейный судья и один из игроков «Бостона» оттащили его. Хайден вырывался, выкрикивая проклятия, которые эхом разносились по затихшей арене, пока другой официальный представитель не вмешался и не отвел его в сторону. Больше никто не пытался драться. Остальные игроки обеих команд застыли на местах, их внимание было приковано к капитану «Монреаля», лежавшему без движения. Тренеры и судьи призывали к спокойствию, оттесняя всех на несколько шагов назад, чтобы освободить место для медицинской бригады, выбежавшей на лед. Первый медик добралась до Шейна и упала на колени рядом с ним. Еще двое были совсем близко с носилками и медицинскими сумками. Они осторожно перевернули Шейна на спину. Его руки безвольно мотнулись. Илья обнаружил, что сам подкатывается ближе, даже не осознавая этого. В ушах стоял слабый, свистящий звон. Он не слышал встревоженного гула толпы или комментариев из динамиков. Все, на чем он мог сосредоточиться, — это бледное лицо Шейна и медики, лихорадочно работающие вокруг него. Один медик прижала два пальца к шее Шейна в поисках пульса. Другой уже разрезал шнуровку джерси и нагрудника, чтобы обнажить его грудь. Илья пытался убедить себя, что это просто очередная травма. Просто сильный удар. Шейн будет в порядке — может, собьет дыхание или получит сотрясение, но все будет хорошо. «Бывало и хуже», — отчаянно твердил разум Ильи. «Он откроет глаза в любую секунду». Но секунда за секундой тикали, а Шейн не шевелился. Ледяной ужас пополз по венам Ильи. Он не чувствовал такого страха с тех пор, как двенадцатилетним мальчиком колотил в запертую дверь ванной в Москве, зовя маму, которая так и не ответила. С того самого дня он не чувствовал себя таким беспомощным, так не цепенел от страха перед тем, что может случиться дальше. Коньки Ильи словно приросли ко льду. Он стоял в нескольких метрах, дрожа, пока медик запрокидывал голову Шейна и надевал маску ему на нос и рот. Другой медик начал непрямой массаж сердца, сильно и быстро нажимая на грудину Шейна. Мир Ильи рухнул. Массаж означал, что сердце Шейна... сердце Шейна не билось. — Нет... — выдавил Илья, хотя не слышал собственного голоса из-за звона в ушах. Зрение стало туннельным, по краям поползла темнота. Этого просто не могло происходить. Он рванулся вперед, ноги наконец подчинились. Судья попытался удержать его, уперев руку в грудь Ильи. — Назад, Розанов! — рявкнул мужчина, но Илья оттолкнул его с неожиданной силой. — Шейн! — закричал Илья, и его голос сорвался. Он то ли бежал, то ли скользил туда, где лежал Шейн. Тренер «Монреаля» поймал Илью за руку, когда тот приблизился, пытаясь оттащить его в сторону. Но Илья не позволил увести себя. Он упал на колени на лед, выскользнув из хватки тренера, и прополз последние полметра к Шейну. Медик ритмично давила на грудь Шейна, ее лицо было напряжено от концентрации. Другой медик удерживал вентиляционную маску на лице Шейна, вкачивая воздух в его легкие. Голова Шейна безвольно откинулась в сторону, глаза были закрыты. Он выглядел спящим, если бы не пугающая неподвижность тела и тревожный синеватый оттенок, начинавший окрашивать его губы. — Нет, нет, нет... — слова вылетали из Ильи высоким, надрывным стоном. Он протянул дрожащие руки. Одна рука вцепилась в плечо Шейна. Другая баюкала его лицо. Кожа Шейна казалась жутко прохладной под ладонью Ильи. — Пожалуйста, Шейн, — умолял Илья, слезы застилали глаза. — Пожалуйста, ты должен проснуться. Чья-то сильная рука обхватила Илью сзади поперек груди, пытаясь оттащить его, чтобы медики могли работать, но Илья сражался как одержимый. — Убери руки! — прорычал он, снова вырываясь. Он склонился над Шейном, не замечая слез и слизи, текущих по собственному лицу. — Ты обещал мне! — зарыдал Илья, и его голос звучал громко и рвано в наступившей тишине. — Ты обещал, что будешь здесь, со мной! Одна из рук Ильи соскользнула вниз и легла на центр груди Шейна, прямо рядом с качающими кулаками медика. Он чувствовал резкую силу реанимации под кончиками пальцев, но ни малейшего трепета сердца Шейна. Горло Ильи перехватило от горя. — Скажи мне, что я не тратил семь лет, пряча это, пряча нас, чтобы все закончилось вот так! — закричал он, слова сыпались без всякой цензуры. Игроки и тренеры, стоявшие рядом, обменивались ошеломленными, растерянными взглядами. У некоторых товарищей Шейна по команде на глазах были слезы. Хайден теперь стоял на коленях неподалеку, удерживаемый парой коллег по «Вояджерам». Он с мукой наблюдал за срывом Ильи, и на его лице отражалось осознание. Всем теперь стало ясно, что Шейн и Илья были далеко не просто соперниками. — Илья, — мягко пробормотал кто-то, возможно, товарищ по команде или тренер, словно приближаясь к раненому зверю. Илья почти не слышал их. Он не слышал ничего, кроме отчаянного грохота собственного пульса. — Ты не можешь так поступить, — умолял Илья, прижимаясь лбом ко лбу Шейна. Его слезы капали на бледную щеку Шейна. — Шейн, пожалуйста... Ты нужен мне. Ты нужен мне, пожалуйста... Когда медик прервала компрессии, потянувшись за дефибриллятором, который уже принесли на лед, Илья ухватился за мгновение тишины. Он обхватил лицо Шейна дрожащими руками. — Моя любовь, моя любовь, — зашептал он по-английски, а затем по-русски, срывающимся голосом. — Моя любовь... Если ты меня слышишь, пожалуйста, вернись. Забери мое сердце, только... только вернись ко мне! Другой парамедик синхронно сжал мешок на маску Шейна, следя за подъемом грудной клетки, который не происходил стабильно; он поправлял маску и пробовал снова. АНД запищал бесстрастным голосом: «Анализ ритма». Им больше не разрешалось касаться пациента. Все подняли руки. Компрессии прекратились на мгновение, которое показалось вечностью. На маленьком экране вычерчивалась линия, которую по-настоящему понимали только медики и врачи, но даже Илье она казалась неправильной. Хаотичной. Затем плоской. Затем всплески. — Рекомендуется разряд, — произнес АНД. — Всем отойти! — крикнул парамедик, проверяя, чтобы никто не касался Шейна. Даже Илья отпрянул на дюйм, сжав кулаки и затаив дыхание. От разряда тело Шейна подбросило на льду. Его спина выгнулась, плечи приподнялись. Илья издал звук, который не издавал с тех пор, как был ребенком и его мать не проснулась. АНД произнес: «Начните сердечно-легочную реанимацию». Снова начались компрессии, неумолимые. Врач потребовал воздуховод. Кто-то протянул ему странную, смазанную гелем зеленую трубку. Он работал быстро, приподнимая челюсть Шейна и буквально вгоняя трубку ему в горло. Он закрепил трубку пластырем и подсоединил мешок к этому устройству вместо маски. — Продолжайте вентиляцию. Меняйтесь на компрессиях. Вы уже устаете. С трибун это выглядело как хаос. Тренеры. Медики. Игроки, стоящие группами, без шлемов, с пустыми лицами. Люди двигались вокруг него с определенной целью. Но ничто не меняло того факта, что грудная клетка Шейна не двигалась сама по себе. Илья пытался считать компрессии, чтобы его мозгу было чем заняться, кроме крика. Он сбился со счета на тридцати, на пятидесяти, на сотне. Время растянулось так сильно, что перестало иметь смысл. — Нет... нет, Боже, нет, — стонал Илья, скребя ногтями по льду и сжимая руки в кулаки. Это не могло быть концом. Это не могло закончиться вот так. — Пожалуйста, Господи... Не дай ему умереть, — сломленно молился он по-русски. — Забери меня вместо него. Не забирай мою любовь. Мы... мы были так близки... Рядом мать Шейна, Юна, прорвалась через охрану и выбежала на лед вместе с Дэвидом, отцом Шейна. Оба родителя упали на колени рядом с сыном, рыдая от неверия. Юна потянулась, чтобы схватить безвольную руку Шейна, прижимая ее к своей груди. Дэвид замер позади нее, положив руку ей на плечо, слезы текли по его лицу. Прошло почти три минуты без сердцебиения. Комментаторы снова заговорили: «На каждой арене теперь есть план действий в чрезвычайных ситуациях. Вы видите это сегодня. На обеих скамейках есть врачи. Парамедики. Лучшие люди, на которых только можно надеяться в такой ситуации. Мы можем только надеяться, что они добьются результата, которого все ждут». Приятная мысль. Если это правда. Она не меняла реальности происходящего в кругу на льду. Спустя вечность, которая длилась всего две минуты, ведущий медик снова взглянул на экран АНД. — Прекратить компрессии, — приказал он. — Анализ. АНД снова пискнул, крошечно и кощунственно в наступившей тишине. — Рекомендуется разряд. — Отойти. Второй разряд заставил Илью вздрогнуть так, словно ударили его самого. Он ждал, снова как ребенок, движения после него. Движения не было. — Снова на грудь, — сказал врач, и парамедик снова начал компрессии, пот капал по его лицу, несмотря на холод. Они не могли оставаться на льду вечно. Опытные руки подсунули жесткие носилки. Они осторожно перекатили Шейна на них, сохраняя положение шеи, ремни затянулись на его груди, бедрах и ногах. Трубка в его горле удерживалась неподвижно. Кто-то теперь качал мешок каждые 30 компрессий, стараясь дать ему кислород. Носилки катят через открытую калитку скамейки запасных; медик едет прямо на них на коленях, ни на секунду не прерывая непрямой массаж сердца. Это выглядит неуклюже, но это лучше, чем остановка. Илья, пошатываясь, поднялся на ноги и на чистом инстинкте двинулся за ними. Он бросил клюшку, перчатки; в какой-то момент он даже сорвал с себя шлем, который теперь лежал забытым в центральном круге. — Шейн! — закричала Юна, идя рядом с носилками до тех пор, пока ей позволяли. — Мы здесь, малыш, мы рядом! — её голос срывался от муки. Дэвид обнял жену за плечи, чтобы поддержать её, на его лице застыл шок. Илья оставался у носилок, пока они не добрались до ожидавшей машины скорой помощи прямо у служебного входа арены. Парамедик мягко, но решительно преградила ему путь, не давая забраться внутрь. — Только для членов семьи, сэр, — сказала она не без сочувствия, пока родителям Шейна помогали подняться в машину. Двери захлопнулись, впервые с момента удара разделив Илью и Шейна. Скорая умчалась с воющим звуком сирены. Илья стоял там в одних коньках, хоккейных трусах и промокшей от пота термухе, провожая взглядом исчезающий в ночи автомобиль. Он осознал, что все его тело бьет дрожь. Кровь шумела в ушах. Кто-то — он даже не был уверен, кто именно — набросил ему на плечи пальто или одеяло и повел к машине. В тумане Илья понял, что его тоже везут в больницу. Пока машина мчалась по улицам Монреаля вслед за скорой, Илья прижался лбом к прохладному оконному стеклу. Он молился каждой крупицей надежды, оставшейся в его душе: о чуде, о том, чтобы Шейн открыл глаза и снова улыбнулся ему. Но с каждой секундой эта надежда продолжала ускользать. Илья ввалился в приемный покой больницы через мгновение после прибытия скорой. Он почти не помнил саму поездку. Его вез один из бостонских тренеров; теперь Илья оставил мужчину позади без единого слова, одержимый единственной целью — добраться до Шейна. Внутри ярко освещенного отделения экстренной помощи чувства Ильи атаковал запах антисептика и рев далекой тревоги. Группа медиков пронеслась мимо с носилками Шейна, скрывшись за двойными дверями. Юна и Дэвид Холландеры уже были там, бежали вслед за врачами. Медсестра перехватила их, мягко направляя обезумевших от горя родителей в зону ожидания прямо перед реанимационным залом. Илья приблизился на негнущихся ногах. Он чувствовал себя отстраненным, словно наблюдал за собой издалека. Мать Шейна открыто рыдала, уткнувшись в грудь мужа. Лицо Дэвида Холландера было бледным и осунувшимся, его покрасневшие глаза были прикованы к маленькому окошку в двери, за которым медицинская бригада окружила его сына. Когда Илья подошел ближе, Дэвид поднял взгляд. В выражении лица мужчины не было ни гнева, ни удивления, только глубокое горе, которое, как знал Илья, отражалось и на его собственном лице. Там, на льду, в тот страшный миг вся правда обнажилась. Дэвид протянул руку и сжал плечо Ильи, вовлекая его в их круг. Без колебаний Юна тоже обняла Илью, вцепившись в него так крепко, словно он был членом семьи. У Ильи перехватило дыхание от их доброты, и новые слезы покатились по щекам. Вместе они смотрели, как врачи сражаются за жизнь Шейна. Сквозь стекло Илья ловил обрывочные кадры: врач, проводящий сердечно-легочную реанимацию лихорадочными интервалами; медсестра, проверяющая мониторы; другая, готовящая шприц и вводящая что-то в капельницу Шейна. Непрерывный, пронзительный монотонный звук сигналил на заднем плане — прямая линия сердца Шейна. Минуты тянулись в агонии. — Давай, Шейн, — прошептал Илья сорванным голосом. Юна сжала его руку. Никто в этом маленьком закутке ожидания не дышал; их глаза приклеились к происходящему за дверью в смеси надежды и ужаса. Наконец, высокий врач в синем хирургическом костюме вышел через распашные двери и подошел к ним. Он стянул маску, обнажив мрачное, виноватое выражение лица. — Мистер и миссис Холландер? — его тон был мягким, но этих нескольких слов было достаточно, чтобы Юна тихо завыла, словно готовясь к худшему. Хватка Дэвида на плече Ильи усилилась. Илья почувствовал, как желудок ухнул вниз и мелко задрожал. — Нет... — пробормотал он едва слышно. — Я доктор Нгуен, — тихо представился мужчина. — Я лечащий врач. Мы сделали все, что могли. — Его собственные глаза казались влажными, пока он говорил. — Мы ввели несколько доз адреналина и продолжали реанимацию более двадцати минут... но ответа не было. Мне очень жаль. Шейн ушел. Юна издала пронзительный крик, согнувшись пополам. Дэвид подхватил её и медленно опустился на пол вместе с ней на руках, пока её рыдания становились неконтролируемыми. Его собственные слезы беззвучно падали в её волосы. На мгновение Илья забыл, как дышать. Мир накренился. Он смотрел на врача, ожидая другого исхода, чуда, чего угодно. Шейн ушел. Эти слова не казались реальными. Шейн, его Шейн... ушел? — Нет, — хрипло возразил Илья. Он шагнул вперед, чуть не столкнувшись с врачом. — Нет, проверьте еще раз, — взмолился он. — Он не может... Вы, должно быть, что-то упустили. Пожалуйста, просто попробуйте еще раз! — Его голос сорвался на крик. Доктор Нгуен покачал головой, его глаза были полны сочувствия. — Мне очень жаль. Колени Ильи подогнулись. Он рухнул на стену, сползая на начищенный пол больницы. Холодное оцепенение охватило его, более пугающее, чем любая боль. Где-то на фоне он смутно слышал плач Юны и Дэвида, чувствовал вибрации их горя, отзывавшиеся эхом в его собственном. Врач тихо ушел, чтобы дать им побыть одним. Медсестры топтались неподалеку, выжидая, чтобы спросить о формальностях — вскрытии, выдаче тела, — но, к счастью, пока воздерживались. Спустя некоторое время родители Шейна поднялись и попросили увидеть сына. Медсестра повела их через двери в реанимационный зал. Прежде чем войти, Юна обернулась туда, где Илья все еще оставался на полу в оцепенении. — Илья, идем, — сказала она тихо, слезы все еще текли по её лицу. — Идем с нами. Он поднял взгляд, пораженный тем, что она включила его в такой интимный момент. Но приглашение в её глазах было искренним. С усилием Илья заставил себя встать. Ноги дрожали, а зрение было затуманено, но он сумел последовать за ними в комнату. Шейн лежал на больничной каталке, до самой груди укрытый ослепительно белой простыней. Кто-то снял его коньки и остальную хоккейную экипировку. Без всех этих доспехов он выглядел маленьким и слишком молодым. Зеленая трубка все еще оставалась в его горле — теперь уже бесполезная. Медсестра осторожно отсоединила её и мониторы, выключив наконец сигнал прямой линии. Внезапная тишина в комнате стала оглушительной. Юна подошла к сыну и убрала слипшуюся от крови прядь волос с его лба. Её руки были спокойны в этот момент, словно на неё снизошло умиротворение. — Мой прекрасный мальчик, — прошептала она. Она наклонилась и поцеловала Шейна в висок. Дэвид стоял по другую сторону каталки, положив одну руку на руку Шейна, а другой поглаживая Юну по спине, пока она беззвучно плакала. Илья замер в шаге позади, не уверенный, имеет ли он право здесь находиться. Но Дэвид поймал его взгляд и едва заметно кивнул, подзывая ближе. Сердце тупо колотилось, когда Илья подошел к краю кровати. Лицо Шейна было безмятежным, почти как во сне. Только неестественная бледность кожи и пугающая неподвижность груди выдавали правду. Перед глазами Ильи все поплыло, когда он протянул дрожащую руку и осторожно взял безвольную руку Шейна в свою. Она все еще была чуть теплой, но не отзывалась на прикосновение. — Шейн... — прохрипел Илья. Слов больше не было. Горло сжалось от приступа муки. Он поднял руку Шейна и прижал её к своему лбу, плечи сотрясались от беззвучных рыданий. У него больше не было сил ни выть, ни кричать. Осталась только пустая боль и невыносимая тяжесть сожаления. — Он любил тебя, ты же знаешь, — тихо сказала Юна, глядя на Илью через кровать. Её голос сорвался на икоту. — Он никогда не говорил нам, но... мать чувствует такие вещи. Я видела это по тому, как он смотрел на тебя на льду. Илья крепко зажмурился. Услышать это было одновременно и целительно, и сокрушительно для того, что осталось от его сердца. — Я... я любил его, — признался он рваным шепотом. — Очень сильно. — Слова казались жалкими и недостаточными. Как можно уместить семилетнюю историю в несколько слогов? Дэвид печально улыбнулся. — Спасибо — за то, что делал его счастливым, — сумел произнести он. — Мы не знали, но... если он любил тебя, а ты его — это единственное, что для нас важно. Илья не смог ответить, слезы душили его. Вместо этого он склонил голову и поднес руку Шейна к губам, нежно целуя костяшки пальцев. Они пробыли с Шейном еще какое-то время, каждый произносил те тихие прощальные слова, которые ни один родитель или любовник не хочет даже представлять. Когда наконец медсестра сообщила им, что больнице нужно отвезти Шейна в морг, Юна сорвалась заново. Илье пришлось силой высвобождать её руку из руки Шейна, чтобы санитары могли увезти его. Это было словно потерять его еще раз. Когда они вышли из больницы в предрассветную тьму, над городом начал падать снег. Весть о кончине Шейна уже достигла тех, кто был снаружи — репортеры столпились у входа, а несколько рано вставших фанатов сжимали в руках джерси и свечи. Вспыхнули камеры, и кто-то зарыдал, заметив родителей Шейна. Охрана поспешила проводить Юну и Дэвида к ожидавшей машине. Илья, чувствуя себя совершенно потерянным, начал уходить в тень, не зная, куда идти и что делать теперь, когда центр его мира исчез. Прежде чем он успел ускользнуть, Дэвид Холландер обернулся и прижал Илью к себе в крепком объятии. Юна присоединилась, обняв обоих мужчин. Втроем они стояли под тихо падающим снегом, объединенные потерей. — Теперь мы семья, Илья, — прошептала Юна ему в плечо. — Тебе всегда будут рады у нас. Илья подавил рыдание, кивнув. Он не мог говорить, но держался за них так, словно это было единственное прочное, что осталось в мире. Наконец они отпустили друг друга. Юна на мгновение коснулась щеки Ильи с грустной, материнской улыбкой, затем она и Дэвид сели в машину. Дверь закрылась, и вот так просто Илья остался один. Пока машина Холландеров исчезала в темноте, Илья стоял в снегу у больницы, не чувствуя холода. Вокруг него мир просыпался под новости о смерти Шейна Холландера. Но Илья оставался застывшим на месте, запертым в том мгновении, когда почувствовал, как остановилось сердце Шейна. Он не знал, как двигаться дальше; знал только, что каким-то образом он все еще дышит, в то время как Шейн — нет, и эта мысль была невыносимой. ///

ESPN — Хоккейный мир пребывает в шоке: вчера вечером капитан «Монреаль Вояджерс» Шейн Холландер, 26 лет, потерял сознание и скончался во время игры против Бостона.

Инцидент произошел всего через 25 секунд после начала первого периода, когда Холландер попал под силовой прием защитника «Бостона» Клиффа Марлоу — свидетели описывают удар как «сокрушительный, но чистый». Сообщается, что сердце Холландера остановилось в момент удара. Медицинский персонал проводил реанимацию на льду в течение нескольких минут, после чего он был доставлен в больницу Монреаля, где позже была констатирована смерть. Национальная хоккейная лига (NIHL) выпустила заявление сегодня рано утром, подтвердив кончину Холландера и выразив соболезнования его семье, друзьям и товарищам по команде. Комиссар лиги Аллан Уолш заявил: «Шейн Холландер был не только выдающимся спортсменом, но и замечательным человеком. Эта трагедия неизмерима. Мы изучим обстоятельства инцидента, но сейчас наше внимание сосредоточено на поддержке семьи Холландер и всей организации «Монреаля». Новость о смерти Холландера разошлась по спортивному сообществу кругами по воде. Всю ночь фанаты собирались у домашней арены «Вояджеров», оставляя цветы, командные джерси и записки на импровизированном мемориале, растянувшемся на десятки метров. В социальных сетях хэштеги #RIPShaneHollander и #ForShane вышли в мировые тренды за считанные часы. Коллеги-спортсмены, общественные деятели и тысячи фанатов делились своим горем и воспоминаниями: @CanadiensFan69: «До сих пор не верится. Сегодня мы потеряли одного из великих. Покойся с миром, Капитан. 💔 #RIPShaneHollander» @NHLLegends: «Наследие Шейна Холландера будет жить в каждом молодом игроке, которого вдохновили его страсть и мастерство. Глубочайшие соболезнования семье Холландер и "Вояджерам"». @TheofficialPike: «У меня нет слов. Мы любим тебя, Холли. Мы сделаем всё возможное, чтобы чтить твою память каждый день. #ForShane» @ProudHockeyMom: «Мой сын брал пример с Шейна Холландера. Сегодня мы зажгли свечу в окне в его память. Это разрывает сердце». В сети также появились видеозаписи мгновений после удара, включая кадры, на которых капитан «Бостона» Илья Розанов падает на колени на льду в явном отчаянии, пока медики борются за жизнь Холландера. Это необузданное проявление эмоций со стороны Розанова — на видео слышно, как он выкрикивает имя Шейна и умоляет его на английском и русском — разлетелось миллионами репостов, вызвав волну поддержки в адрес звездного игрока. Ни Розанов, ни команда «Бостона» пока не давали официальных комментариев, но источники, близкие к клубу, сообщают, что он «абсолютно раздавлен и безутешен». Клифф Марлоу, игрок, участвовавший в столкновении, выпустил краткое заявление через организацию «Бостона», в котором говорится: «Нет слов, чтобы описать печаль, которую я чувствую. Шейн был невероятным соперником и человеком. Мое сердце — с его семьей. Я никогда не хотел причинить ему вред. Я бы отдал всё, чтобы отменить то, что произошло». Руководство лиги объявило о расследовании эпизода, хотя предварительный консенсус среди аналитиков таков: это был трагический несчастный случай, а не грязная игра. Товарищи по команде описали Марлоу как абсолютно безутешного. По словам очевидцев, ветеран-защитник разрыдался, узнав о кончине Холландера, и его пришлось уводить со льда под руки. О дате похорон Холландера пока не объявлено. По всей Канаде, от Монреаля до его родного города Оттавы, каждый чувствует утрату этого добросердечного героя. На аренах лиги была объявлена минута молчания; команды и фанаты пытаются осознать внезапную потерю одной из ярчайших звезд хоккея. [Отрывок из вечерних новостей SportsNet, 2017] /// Хайден Солнечный свет заглядывал в кухонное окно, но Хайдену Пайку казалось, что эта ночь никогда не закончится. Он сидел за столом в той же одежде, в которой был на арене; перед ним стояла нетронутая чашка холодного чая. Его глаза были красными и сухими — слезы закончились где-то под утро. Теперь в груди осталась только тяжелая, тупая пустота. На столе лежало джерси Шейна, аккуратно сложенное поверх баула, который Хайден принес с арены. Он забрал всю сумку, когда игру приостановили, действуя скорее на инстинктах, чем осознанно: он не мог оставить ничего, что принадлежало Шейну, в раздевалке, которая больше никогда его не примет. Остальное снаряжение всё еще лежало под замком, нетронутое. Он вытащил только запасное джерси. Чистое. Ни разу не надеванное. Оно должно было успокаивать. Вместо этого оно казалось невыносимым. Хайден разгладил ткань ладонью, ведя пальцами по вышитым буквам, составляющим фамилию «Hollander», надавливая так, словно вес его руки мог пригвоздить имя к столу. Он всё думал, что Шейн напишет ему — раздраженно и весело, — спросит, зачем Хайден стащил его запаску, и велит вернуть её завтра. Эта мысль болезненным комом застряла в груди. До сих пор не верилось, что «завтра», когда Шейн придет за ним, не наступит. Телефон Хайдена периодически вибрировал от звонков и сообщений — товарищи по команде справлялись о нем, репортеры просили комментариев, друзья из других клубов выражали соболезнования. Он не мог заставить себя ответить ни на одно из них. Что он вообще мог сказать? Не было слов, способных описать ту зияющую пропасть, которую оставил после себя Шейн. Экран телефона всё еще был открыт на утренних новостях: улыбающееся лицо Шейна под заголовками, объявляющими о его смерти. Хайден прокрутил бесчисленное множество трибьютов за ночь, но каждое сообщение казалось очередным гвоздем в гроб истины, которую он не хотел принимать. Одно видео раз за разом прокручивалось в его голове на репите: Илья Розанов, кричащий имя Шейна на льду, совершенно сломленный. На это было больно смотреть почти так же, как на падение Шейна. За семь лет крепкой дружбы Шейн ни словом не обмолвился об Илье за пределами хоккейного соперничества, но теперь всё обретало мучительный смысл. Эти украдкой брошенные взгляды, поездки в межсезонье, которые никогда не сходились, причина, по которой Шейн никогда не проявлял интереса к свиданиям... Хайден закрыл глаза, стиснув челюсти. Он жалел, что Шейн не нашел в себе сил довериться ему. Возможно, он мог бы помочь нести этот секрет, даже дать другу шанс на счастье в открытую. Но теперь было слишком поздно. Тихий топот шагов вырвал Хайдена из мыслей. Одна из его четырехлетних дочерей, Джейд, нерешительно стояла в дверях в пижаме, прижимая к себе потрепанного плюшевого мишку. — Папочка? — позвала она тоненьким голоском. — Почему ты еще не спишь? Хайден заставил себя устало улыбнуться и раскрыл объятия. Джейд подошла и взобралась к нему на колени. Он прижал её к себе, вдыхая невинный запах детского шампуня и тепла. — Ты меня раздавишь, — тихо хихикнула она, не замечая слез, застилающих глаза отца. Хайден чуть ослабил хватку. — Прости, фасолинка. — Голос вышел хриплым. Джейд посмотрела на него любопытными зелеными глазами матери. — У тебя была плохая игра? — спросила она, заметив печаль на его лице. Дрожащий вздох застрял в груди Хайдена. Он не знал, с чего начать объяснение. Как заставить ребенка понять, что дядя Шейн — человек, который строил с ней крепости из подушек и тайком подсовывал шоколадки, когда мама не видела, — больше не придет? Её взгляд упал на стол, и глаза загорелись. — Это футболка дяди Шейна! — воскликнула она, потянувшись к логотипу на джерси. — Он придет в гости? Можно я покажу ему рисунок? — Она начала сползать с колен Хайдена. — Мама помогла мне нарисовать, как мы играем в хоккей. Я хочу ему показать! Хайден почувствовал, как внутри что-то надломилось. Невинная радость дочери была словно нож, проворачивающийся в сердце. Он осторожно поймал маленькую ручку Джейд, останавливая её. — Милая... — его голос сорвался. Слезы, которые, как он думал, уже закончились, потекли снова. — С дядей Шейном случилась беда, солнышко, — сумел прошептать он, и слезы закапали в её мягкие кудри. — Он... он больше не сможет приходить. Она затихла на мгновение, переваривая услышанное. — Ему больно? — спросила она. Хайден проглотил ком в горле. — Д-да. Ему было очень больно. — Он не мог заставить себя произнести слово «умер». Не сейчас. — Он улетел на небо. Дочь шмыгнула носом, и Хайден понял, что она осознала больше, чем он думал. Её ручонки крепче обхватили его шею. — Я не хочу, чтобы он улетал на небо, — сказала она дрожащим голосом. — Я хочу, чтобы он был здесь. Это окончательно добило Хайдена. Рваное рыдание вырвалось из его груди, и он прижал к себе дочь, пока они плакали вместе. Джерси лежало на столе рядом с ними — немой свидетель их горя. В тот момент Хайден пообещал себе, что сделает всё, чтобы сохранить память о Шейне: для Джейд, для её сестры-близняшки, для их брата и маленькой сестренки, которая всё еще спала наверху, — для всего мира. Но было невозможно представить будущее, в котором не будет смеха Шейна. Джейд в конце концов затихла в его руках, её слезы намочили его футболку. Хайден нежно гладил её по волосам, слегка покачиваясь. — Помнишь, что дядя Шейн всегда говорил, когда уходил от нас? — прошептал он. Джейд потерла глаза. — Он говорил: «До скорого, мармеладка», — пробормотала она. Особенное прозвище, которое Шейн дал ей, эхом отозвалось в этом детском голоске. Хайден выдавил улыбку сквозь слезы. — Верно. До скорого. — Его голос снова сорвался. — Мы увидимся с ним снова однажды. Мы должны в это верить, хорошо? Ребенок кивнул, прижавшись к его груди; её вера была непоколебима. Хайден хотел бы разделить эту простую веру. Прямо сейчас он чувствовал только боль, пробирающую до мозга костей. Он держал Джейд, пока она не начала засыпать. Относя её в комнату, Хайден проходил мимо фотографий в рамках, висящих в коридоре: снимки с его свадьбы, рождения детей и один — где они с Шейном улыбаются во весь рот, держа чемпионский кубок в прошлом году. Он замер перед этим фото — триумф и радость, застывшие во времени. Он осторожно коснулся лица Шейна на снимке. — Прости, дружище, — прошептал Хайден дрожащим голосом. — Я должен был тебя защитить. — Новые слезы затуманили улыбающееся изображение лучшего друга. — Ты должен был познакомиться с Эмбер, увидеть, как они все растут... У нас было столько планов. В тихом коридоре не было ответа. Хайден склонил голову. — Я позабочусь о твоих маме и папе, и... я присмотрю за Ильей, обещаю. — Имя Ильи ощущалось странно на языке, но Хайден знал: Шейн хотел бы именно этого. Несмотря на шок от известия об их отношениях, сердце Хайдена болело за Илью почти так же сильно, как за самого себя. Он видел, как душа русского игрока разлетелась вдребезги на том льду. В этом горе они были связаны. — Прощай, брат, — прошептал Хайден, прижав поцелуй к кончикам пальцев и коснувшись ими лица Шейна на фотографии. Его слезы капнули на стекло. — Люблю тебя всегда. Он задержался еще на мгновение, а затем заставил себя двигаться. День только начинался, и предстояло сделать тяжелые звонки: поддержать товарищей по команде, помочь с подготовкой к похоронам. Хайден расправил плечи и пошел дальше по коридору, неся дочь в кровать так бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Груз горя останется с ним, но ради Шейна Хайден будет идти вперед. Это то, чего хотел бы его лучший друг: чтобы все они жили, любили и помнили его. Даже если сейчас каждый шаг вперед казался прогулкой по миру, перевернутому вверх дном. /// Родители Шейна В доме Холландеров было неестественно тихо. Обычно в этот час Шейн вваливался в парадную дверь с легкой улыбкой и охапкой продуктов или еды на вынос для семейного ужина. Теперь только тиканье часов в гостиной отсчитывало время. Юна сидела на краю аккуратно заправленной детской кровати своего сына, проводя пальцами по потертому плюшевому дельфину, которого Шейн когда-то обожал. Он выиграл его на ярмарке, когда ему было десять, и настаивал на том, чтобы оставить его, даже став взрослым. Теперь она прижимала игрушку к груди, глубоко вдыхая, словно надеялась уловить слабый намек на запах его одеколона на ткани. Рядом с ней на тумбочке ярко улыбался с фотографии юный Шейн в хоккейной форме. Плечи Юны задрожали, когда подступили новые слезы. Дэвид стоял у окна с телефоном в руке. Весь день он разрывался от звонков — родственники, руководство команды, представители похоронного бюро. Всем нужны были решения, сметы, подтверждения. Было в этом что-то жестоко ироничное: сразу после смерти сына им приходилось заниматься таким количеством обыденных деталей. Он провел рукой по лицу, усталость отпечаталась в каждой морщинке. — Похоронное бюро просит нас выбрать гроб до завтра, — тихо сказал Дэвид; его голос едва превышал шепот, словно если он заговорит громче, то разобьет те крохи самообладания, что у них остались. Глянцевый буклет с вариантами гробов лежал раскрытым у него на коленях; он даже вообразить не мог, что придется делать такой выбор для своего ребенка. Он бросил взгляд на Юну покрасневшими глазами. — Еще они хотят знать, разрешим ли мы провести публичную панихиду на арене. Юна прижала основания ладоней к глазам, пытаясь сдержать поток слез. — Гроб... — эхом отозвалась она, и ее голос сорвался. Само это слово казалось невозможным. Родители не должны хоронить своих детей. — Мне плевать на все это, — прошептала она. — Я просто хочу, чтобы он вернулся. Ее пальцы сжались на плюшевом дельфине так, что костяшки побелели. Дэвид в два шага пересек комнату и опустился рядом с женой. Он обнял ее за плечи, прижимая к себе. — Знаю, — пробормотал он, чувствуя, что его собственные слезы вот-вот хлынут снова. — Знаю, милая. Некоторое время они сидели так, обнявшись в тишине старой комнаты Шейна. Юна шмыгнула носом и посмотрела на фотографию на тумбочке, протянув руку, чтобы ласково коснуться щеки сына на снимке. — В тот день он был таким счастливым, — мягко сказала она. Это была фотография девятнадцатилетнего Шейна в день драфта, когда его выбрал «Монреаль». Его улыбка светилась от уха до уха, полная надежд и восторга. — Все его мечты сбывались. — И наши мечты он тоже исполнил, — ответил Дэвид севшим голосом. — Видеть, каким мужчиной он стал... мы так им гордились. Юна кивнула, и при этом воспоминании на ее губах скользнула призрачная улыбка. — Помнишь, как в пять лет он заявил, что однажды будет играть в НХЛ? — спросила она. — Он едва стоял на коньках, постоянно падал, но был таким целеустремленным. Дэвид сумел тихонько усмехнуться, хотя этот звук быстро перешел во всхлип. Он откашлялся. — Он добивался всего, что задумывал. Кроме... Он осекся, и невысказанное «кроме того, чтобы прожить долгую, полную жизнь» тяжелым грузом повисло в воздухе. Юна прислонилась головой к плечу Дэвида. — Я все думаю об Илье, — призналась она после долгой паузы почти шепотом. — Увидеть его на льду в таком состоянии... — Ее самообладание дало трещину при воспоминании об отчаянных криках Ильи. — От него были какие-нибудь новости? Дэвид покачал головой. — Ничего со времени больницы. Днем он пытался позвонить Илье, чтобы проверить, как он, но звонок перешел на автоответчик. Вполне объяснимо, учитывая всё произошедшее. — Хайден сказал, что сотрудники команды присматривают за ним, но... — Он вздохнул. — Такая боль... не думаю, что сейчас кто-то может до него достучаться. — Он так сильно любил Шейна, — прошептала Юна, и слезы полились с новой силой. — Все эти годы, а мы и не знали. Как бы я хотела... хотела бы, чтобы у них было больше времени. Шанс на счастье. — Я тоже. — Дэвид нежно сжал плечо жены. — Когда я увидел их вместе, в тот момент... всё стало ясно как день. Илья смотрел на Шейна так же, как я смотрю на тебя. — В конце фразы его голос слегка дрогнул. Они замолчали, окутанные общим горем. За окном сгущались сумерки, окрашивая небо в мрачные серые и синие тона. Тихий стук во входную дверь внизу нарушил тишину. Дэвид нахмурился, взглянув на часы. Было уже начало восьмого. Они не ждали гостей. Обменявшись настороженными взглядами, Дэвид встал. — Пойду посмотрю, кто там. Юна пошла следом по коридору; они оба двигались словно старики, придавленные тяжестью утраты. Когда Дэвид открыл дверь, они с удивлением обнаружили на пороге Илью Розанова. Илья выглядел как собственная тень: бледный, с запавшими глазами, руки дрожали, сжимая ремень перекинутой через плечо спортивной сумки. Было очевидно, что недавно он плакал: глаза налиты кровью, а на челюсти потемнела щетина, словно он не брился несколько дней. Он открыл рот, но мгновение не мог издать ни звука. Затем надтреснутым голосом произнес: — Простите, что пришел так поздно. — Его акцент был сильнее обычного, огрубевший от горя. — Я... я не знал, куда еще пойти. Юна без колебаний шагнула вперед и сгребла Илью в охапку. Он застыл от неожиданности, а затем рухнул на нее, издав приглушенный всхлип и вцепившись в спинку ее кардигана. — Тебе всегда здесь рады, Илья, — мягко сказала она, повторяя слова, произнесенные еще в больнице. Ее собственные слезы беззвучно падали на его куртку. Дэвид ободряюще положил руку на спину Ильи, провожая его внутрь. — Проходи, сынок. — Его голос был добрым, но тяжелым от печали. Они отвели Илью в гостиную и усадили на диван. Юна поспешила на кухню поставить чайник; старая привычка — предлагать чай в моменты кризиса, даже когда ничто не может по-настоящему унять боль. Илья сидел сгорбившись, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. Дэвид сел рядом; тишина была тяжелой, но не давящей. Когда Юна вернулась с чаем, она мягко настояла, чтобы Илья взял горячую кружку. Он послушно принял ее, хотя руки дрожали так сильно, что немного жидкости выплеснулось через край. — Спасибо, — пробормотал он, глядя на пар так, словно не знал, что с ним делать. Какое-то время они сидели в спокойной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и редким шмыганьем носа. Наконец, Юна заговорила. — Ты сегодня что-нибудь ел, Илья? — тихо спросила она. Он покачал головой, не поднимая глаз. Честно говоря, он не помнил, когда ел в последний раз. Юна снова скрылась на кухне и вернулась с тарелкой простых сэндвичей. — Пожалуйста, постарайся съесть хоть кусочек, — попросила она, ставя тарелку на кофейный столик. — Совсем чуть-чуть. Кадык Ильи дернулся, когда он сглотнул, в его глазах стояла неприкрытая боль. — Spasibo, — прошептал он по-русски, но к еде так и не притронулся. Дэвид мягко откашлялся. — Мы как раз говорили о Шейне... о вас двоих. Плечи Ильи вздрогнули при имени Шейна. Он медленно поднял взгляд. — Я никогда не хотел, чтобы вы узнали вот... вот так, — сказал он срывающимся голосом. — Простите, что мы держали это в тайне. Юна села в кресло напротив него, сжимая в руке салфетку. — Нет, милый, тебе не за что извиняться, — твердо сказала она. — Мы только жалеем, что вам обоим пришлось так долго прятать что-то настолько прекрасное. — Ее глаза светились состраданием. — Шейн всегда был таким скрытным... Мы уважали это, хотя я и чувствовала, что в его жизни есть кто-то особенный. Мать всегда чувствует такие вещи, понимаешь. Илья сжал губы, безуспешно пытаясь сдержать слезы. — Он хотел вам рассказать, — выдавил он. — Мы говорили об этом... если бы все... если бы в наших карьерах что-то изменилось, или если бы мы снова выиграли Кубок и набрались смелости открыться. Он устал прятаться. Я тоже, но я... я так боялся. — Он подавил рыдание, на мгновение закрыв рот рукой, чтобы вернуть контроль над собой. — Я потратил столько времени впустую из-за своей трусости. Он заслуживал лучшего. Дэвид нахмурился. — Ты не должен винить себя за это. Вы оба поступали так, как считали нужным в тех обстоятельствах. — Он заколебался, затем положил руку на плечо Ильи. — Не знаю, насколько это важно сейчас, но мы с Юной... мы безмерно горды знать, что нашего сына любил такой человек, как ты. Илья наконец встретился взглядом с Дэвидом, в его глазах удивление и благодарность смешивались с болью. — Он... он был для меня всем, — признался Илья дрожащим голосом. — И я никогда не говорил ему этого. Не говорил как следует. Я думал, у нас есть время... Я думал... — Тут его самообладание рассыпалось в прах. Отчаянный стон вырвался из его груди, он согнулся пополам, закрыв лицо руками. — Простите... мне так жаль... В то же мгновение Юна оказалась рядом, обхватив плачущего Илью руками. Дэвид обнял его с другой стороны, и они снова замкнулись в тесном кругу общей скорби. Они держали Илью так, словно он был их собственным сыном, шепча слова утешения: что Шейн знал о его любви, что в случившемся нет его вины, что он навсегда останется частью их семьи. Через какое-то время рыдания Ильи стихли до тихого плача. Юна нежно приглаживала его волосы, как когда-то делала это для Шейна, когда тот был расстроен. — Останешься здесь на ночь? — мягко спросила она. — Уже поздно. Нам было бы спокойнее, если бы ты не оставался один. Илья заколебался. Искушение раствориться в тепле их доброты было огромным. Он смертельно устал и был разбит горем. Но где-то в груди затвердел проблеск решимости. — Спасибо, — прошептал он, отстраняясь и вытирая опухшие глаза. — Но... мне нужно домой. Мне нужно кое-что уладить. — Его голос слегка дрогнул на последних словах, но ни Юна, ни Дэвид в своей тревоге этого не заметили. — Ты уверен? — спросил Дэвид, нахмурив брови. Илья выдавил слабую, убедительную улыбку. — Я буду в порядке. Обещаю. — Это была ложь, но единственным подарком, который он мог им сделать, было чуть меньше поводов для беспокойства, хотя бы на эту ночь. Юна нехотя отпустила его. — Если тебе что-нибудь понадобится — вообще что угодно — звони нам, хорошо? — Она взяла его за руку и сжала ее. — Позвоню, — снова тихо солгал Илья. Он неверным шагом поднялся на ноги. Дэвид проводил его до двери, пока Юна стояла поблизости, защитным жестом скрестив руки на груди, словно удерживая себя от того, чтобы вцепиться в него и заставить остаться. В прихожей Илья остановился. Он посмотрел на родителей Шейна — двух людей, которые только что потеряли свою гордость и отраду, но в которых все еще нашлось сострадание, чтобы переживать о нем. Свежие слезы обожгли глаза от их самоотверженности. — Spasibo... спасибо вам за все, — хрипло произнес он. — И... за то, что воспитали его. Шейн был... он был невероятным благодаря вам. Юна прижала дрожащую руку к губам, а Дэвид торжественно кивнул — ком в горле не давал ему заговорить. В угасающем вечернем свете Илья шагнул на улицу. Юна осторожно закрыла за ним дверь, но перед этим успела тихо произнести: — Ты нам очень дорог, Илья. Эти слова повисли в воздухе, пока Илья стоял на крыльце, глядя, как один за другим гаснет свет в окнах дома Холландеров. Он стиснул ремень спортивной сумки, слезы катились по его щекам. Он пришел сюда, чтобы попрощаться — с ними и, в каком-то смысле, с Шейном. И теперь всё было кончено. Когда погас последний свет в доме, Илья наконец развернулся и ушел во тьму. Рано утром следующего дня в доме Холландеров зазвонил телефон. Дэвид ответил и слушал в немом оцепенении. Когда он повесил трубку, его лицо было пепельно-серым. Юна посмотрела на него со страхом, сжимая в руке бумажную салфетку. — Илья... — Дэвид едва смог выдавить эти слова. — Они нашли его. Он... его больше нет, Юна. Вопль Юны пронзил тихий дом, когда она рухнула на грудь мужа. Дэвид крепко обнял ее, по его собственному лицу текли слезы. Новая волна горя захлестнула их, усугубляя ту невосполнимую утрату, в которой они уже тонули. — Мы должны были заставить его остаться, — рыдала Юна снова и снова. — О Господи, мы должны были заставить его остаться... Дэвиду оставалось лишь зарыться лицом в ее волосы; с разбитым сердцем и снедаемые чувством вины, они цеплялись друг за друга. В последние минуты жизни их сына они приняли Илью в свою семью, а теперь потеряли и его. Мрачный заголовок снова приковал к себе внимание всего мира: «Звезда бостонского хоккея Илья Розанов найден мертвым в 26 лет. Полиция исключает насильственную смерть». Все каналы крутят одни и те же кадры. Илья, плачущий на льду. Илья, катящийся спиной вперед с выражением полнейшего неверия на лице. Илья, поднимающий кубок несколько лет назад, улыбающийся так, словно у него впереди еще целая жизнь. А к ночи у двух арен в двух городах загорелись свечи. /// Илья Дверь квартиры Шейна щелкнула за его спиной, и в тихом коридоре этот звук показался слишком громким. Илья на мгновение замер, не отрывая руку от дверной ручки, словно мог развернуться и отменить всё это. Он не стал включать свет. Бросил свою спортивную сумку у двери, там, где Шейн обычно скидывал обувь, и глухой стук эхом разнесся по прихожей. В квартире слабо пахло мылом, кофе и чем-то еще — до боли знакомым, от чего в груди всё сжалось. Это не был его дом. Хуже того. Это было место, где должен был находиться Шейн. Телефон в кармане вибрировал — как и весь этот день. Он достал его и увидел десятки непрочитанных сообщений: от товарищей по команде, друзей, даже репортеров. Все это не имело никакого значения. Среди них было одно новое сообщение с неизвестного номера, но с российским кодом. С тупым любопытством Илья открыл его. Оно было от дяди — человека, с которым он не разговаривал много лет: «Наши соболезнования. Пожалуйста, позвони, когда сможешь». Горький, лишенный всяких эмоций смешок вырвался из горла Ильи. Вполне логично, что семья решила связаться с ним только сейчас, когда самое худшее уже случилось. Он выключил телефон, не ответив, и швырнул его на диван. В наступившей тишине Илья неподвижно стоял посреди гостиной, давая глазам привыкнуть к темноте. Мебель медленно проступала из мрака — обычная, но совершенно чужая и неправильная без Шейна. Его взгляд скользнул к фотографии в рамке на стене. Командный снимок с прошлого сезона. Шейн в первом ряду, улыбка широкая и открытая, рука небрежно обнимает товарища по команде. Илья тоже был там, через несколько человек, с тщательно выверенным, нейтральным выражением лица. Однажды они тихонько пошутили о том, как забавно, что они всегда попадают в один кадр, но никогда не прикасаются друг к другу. Теперь это расстояние на фото казалось преднамеренным. Как наказание. Грудь Ильи сдавило до физической боли. Он больше не мог оставаться в темноте. Проведя ладонью по лицу, он прошел на кухню и щелкнул выключателем. Здесь чувствовалась жизнь, она не была безликой. Тарелка, оставленная сушиться на подставке. Магнит, придерживающий меню доставки еды. На столешнице стояла наполовину пустая бутылка водки, которую Шейн держал для гостей и сам почти никогда не пил. Илья не стал утруждать себя стаканом, просто сделал большой глоток прямо из горла. Алкоголь обжег пищевод, но Илья этого почти не заметил. Он оперся руками о столешницу, тяжело опустив голову. На дверце холодильника магнитом была прикреплена одна-единственная фотография — они с Шейном на Матче всех звезд два года назад. В ней не было абсолютно ничего интимного: они в экипировке на льду, позируют с натянутыми улыбками для камеры. Но Илья отчетливо помнил тот день: как они улизнули после конкурсов мастерства, воруя поцелуи в тихом коридоре, где их никто не мог увидеть. В те выходные Шейн был таким счастливым — они могли проводить время вместе без привычной необходимости прятаться. Илья протянул руку и осторожно вытащил фото из-под магнита. Зрение затуманилось, когда он уставился на лицо Шейна на снимке. — Прости, — прошептал он улыбающемуся изображению. — Прости меня, lyubimiy. Это ласковое слово легко сорвалось с губ в уединении его пустого дома. Сколько раз он мечтал назвать его так при свете дня? Теперь у него никогда не будет такого шанса. Рыдание сотрясло его тело. Илья сполз на кухонный пол, прислонившись спиной к шкафчикам. Холодная плитка ощущалась даже сквозь рубашку. Он подтянул колени и прижал фотографию к груди. — Я не смогу без тебя, — хрипло произнес он в тишину комнаты. Его слова отозвались слабым эхом. На мгновение он представил, что Шейн здесь, сидит напротив, как бывало в те ночи, когда они засиживались за разговорами до рассвета. — Ты обещал, что не уйдешь... — Его голос сорвался. Боль в сердце была почти осязаемой — зияющая рана, которая отказывалась заживать. Сквозь слезы взгляд Ильи снова упал на телефон. Поддавшись импульсу, он подполз к нему и взял в руки. Хотя телефон был выключен, он снова включил его и зашел в сохраненные голосовые сообщения. Там было одно особенное, которое он сберег, которое переслушивал бесчисленное количество раз за последние два дня, как бы больно это ни было. Голос Шейна, теплый и мягкий, заполнил тишину: «Эй, это я. Просто хотел сказать, что горжусь твоим хет-триком сегодня, даже если прессе я в этом ни за что не признаюсь». Тихий смешок. «Спи крепко, и... жду не дождусь нашей встречи завтра. Спокойной ночи, Роз». Сообщение закончилось. Жуткий, надрывный звук вырвался из горла Ильи; он отчаянно прижал телефон к сердцу. Завтра. Шейн сказал «завтра». Но «завтра» наступило, а Шейна больше не было. Будущего, в котором они были бы вместе, не осталось. Илья неверной походкой поднялся на ноги, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Теперь в голове было странно ясно, холодное спокойствие окутало его — он принял решение. Он побрел в спальню и открыл шкаф. С верхней полки достал небольшую деревянную шкатулку. Внутри лежали разные пузырьки с таблетками — обезболивающие от старых травм, снотворное для долгих перелетов. За время своей карьеры хоккеисты часто собирали такие «нежелательные сувениры». Он высыпал содержимое двух пузырьков на ладонь; горсть таблеток вперемешку уставилась на него в ответ. Затем он забрал бутылку водки с кухни. Вернувшись и сев на край кровати, он нашел ручку и бумагу в тумбочке. Он не был уверен, что писать и кому именно. В итоге вышло следующее: Юна и Дэвид, это не ваша вина. Мне жаль, что я подвожу команды, пожалуйста, простите. Светлана, mne ochen' zhal'. Spasibo tebe za vso. Большая часть того, что у меня есть, переходит в траст моей племяннице, в ее полное распоряжение, когда ей исполнится 18. Московская квартира — Алексею. Светлане я отдаю свою одежду. Можешь оставить, продать, сжечь, мне все равно. Машины тоже оставь себе. Все остальное отдайте на благотворительность, которая порадовала бы его. Я не могу без него. Записка выскользнула из его пальцев на прикроватную тумбочку, придавленная сверху телефоном. С последним дрожащим вздохом Илья начал глотать таблетки, смывая их большими глотками водки. Тело сопротивлялось; один раз он поперхнулся от горького вкуса, но заставлял себя глотать, пока ладонь не опустела. Наполовину пустая бутылка выскользнула из руки на пол, когда его накрыла тяжелая волна головокружения. Илья откинулся на кровать, одной рукой прижимая к груди фотографию Шейна. Другой он притянул к себе его подушку, глубоко вдыхая. Она слабо пахла шампунем Шейна — возможно, это были лишь игры угасающего разума, но он позволил себе в это поверить. В последние мгновения его мягко окутала галлюцинация. Илья оказался на причале безмятежного озера на закате — их озера, тайного убежища, где однажды в межсезонье они с Шейном провели блаженную неделю. Золотой свет плясал на поверхности воды. Он видел Шейна на краю причала — босого, в старой футболке и плавательных шортах, его силуэт мягко очерчивало заходящее солнце. В тишине этого воображаемого вечера Шейн обернулся и улыбнулся Илье со всем теплом и любовью тех беззаботных дней. — Долго же ты, — мягко поддразнил он, протягивая руку. Сердце Ильи переполнила нежность. Он шагнул вперед, ступая босыми ногами по старому дереву, пока их пальцы не переплелись. Ладонь Шейна была твердой и теплой, большой палец ласково поглаживал тыльную сторону руки Ильи. Тихий смешок сорвался с губ Шейна — тот самый мелодичный смех, в который Илья влюбился много лет назад. Они стояли плечом к плечу, глядя, как солнце растворяется за горизонтом. В этих мирных сумерках не было ни тайн, ни страха, ни боли — только они вдвоем. — Теперь у нас впереди целая вечность, — пробормотал Шейн, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать Илью в висок. Илья закрыл глаза, по его щеке скатилась слеза облегчения. Когда он снова открыл их, озеро и закат растаяли, но присутствие Шейна осталось — как утешительное тепло, баюкающее его. Он чувствовал его даже сейчас, лежа на кровати. Слабая улыбка скользнула по губам Ильи. Шейн был здесь, ждал его. — Я иду, Шейн, — пробормотал он; слова становились невнятными, пока тьма подступала к краям сознания. Слеза скатилась к виску и затерялась в волосах. — Подожди меня... С этим последним шепотом Илья Розанов закрыл глаза. Его грудь медленно поднималась и опускалась в поверхностном дыхании, пока, наконец, не замерла окончательно, и он больше ничего не почувствовал. Светлана Светлана увидела новость раньше, чем успела ее осознать. Заголовок еще только загружался, когда у нее внутри все оборвалось. Она сразу узнала фотографию. Шейн в белом джерси, визор поднят, рот приоткрыт в смехе. Через секунду подгрузилась подпись: «Капитан "Монреаль Вояджерс" Шейн Холландер погиб после столкновения на льду». На мгновение она забыла, как дышать. Ее первая мысль была не о лиге, не о последствиях и не о том ужасе, что это произошло на глазах у тысяч людей. Ее первой мыслью был Илья. Она видела его лицо на льду. Все видели. То, как он сломался, даже не пытаясь сдержать себя. То, как он произносил имя Шейна — словно это было единственное слово, которое он знал во всем мире. То, как камеры, бесстыдные и жадные, задерживались на нем, когда его оттаскивали от носилок. Она знала этот взгляд. Она уже видела его однажды, много лет назад, в коридоре московской больницы, когда умерла его мать. Тогда он стоял очень прямо и совершенно неподвижно, а затем сложился пополам в ту самую секунду, когда решил, что никто не смотрит. Илье было двадцать шесть лет. Он так и не научился справляться с потерей иначе, чем обращать ее внутрь себя, пока она не выжжет его дотла. Светлана начала действовать еще до того, как статья загрузилась до конца. Она не стала тщательно собирать вещи. Схватила паспорт, зарядку для телефона, чистую одежду, даже не глядя, что именно берет. Забронировала первый же рейс до Монреаля, не обратив внимания на цену. Она не стала звонить ему. Она и так знала, что он не ответит. В аэропорту она постоянно обновляла страницу на телефоне, в глубине души с ужасом ожидая очередного уведомления — чего-то худшего, окончательного. Ничего не приходило. И это пугало ее еще сильнее. К тому моменту, когда она приземлилась, город казался израненным. К фонарным столбам возле арены были приклеены плакаты. У металлических ограждений громоздились горы цветов. На холоде мерцали свечи. Люди передвигались тихо, словно сам Монреаль решил говорить только шепотом. Она отправилась прямиком в отель, указанный в маршрутном листе команды. В тот самый, где «Медведи» останавливались всегда, когда приезжали в этот город. У стойки администратора она заставила свой голос звучать ровно. — Я пришла к Илье Розанову, — сказала она. — Я за него беспокоюсь. Выражение лица администратора тут же смягчилось, и это сказало Светлане всё, что ей нужно было знать. — Мне очень жаль, — мягко ответила женщина. — Он не возвращался в номер с момента заселения. Номер всё еще числится за ним, так как он не выезжал. Светлана почувствовала, как вдоль позвоночника скользнул ледяной холод. — Вы можете меня впустить? — спросила она, уже зная ответ. — Я не имею права сделать это без его присутствия, — ответила администратор. — Но если вы хотите подождать, или если есть кто-то еще, с кем мы можем связаться... Светлана покачала головой. Ждать — это последнее, что она могла себе позволить. Она вышла на холод и замерла на тротуаре с телефоном в руке, пытаясь думать как Илья. Не как хоккеист. Не как публичная личность. А как человек, который только что потерял единственного, кого любил. Куда бы он пошел? Не на арену. Не в отель. Никуда, где есть люди, камеры или шум. Грудь сдавило. Квартира Шейна. Она не знала адреса. Ей никогда и не было нужно. Она знала о существовании этой квартиры лишь абстрактно — так знаешь о чем-то важном, к чему тебе не позволено приближаться. Она начала обзванивать всех в списке контактов, кто мог иметь хоть малейшую зацепку. В конце концов, она наткнулась на номер Скотта Хантера. Она сохранила его много лет назад, после выходных на Матче всех звезд, когда Илья познакомил их в баре отеля, и они проговорили слишком долго обо всём на свете, кроме хоккея. Она не вспоминала о той ночи годами. И сейчас была рада, что так и не удалила этот номер. Её большой палец завис над именем. Она поколебалась, а затем нажала «вызов». Скотт ответил после второго гудка, его голос был хриплым ото сна. — Светлана? — Да, — быстро сказала она. — Прости, что звоню вот так. Я бы не стала, если бы это не было важно. — Она сглотнула. — Мне кажется, случилось что-то плохое. Я не могу найти Илью. На другом конце провода раздался резкий вдох. — Господи, — выдохнул Скотт. — Что тебе нужно? — Я думаю, он пошел в квартиру Шейна, — слова теперь сыпались из неё сплошным потоком. — У меня нет адреса. Я не знаю, кому еще звонить. Скотт не колебался. — Жди, — сказал он. Она услышала движение, скрежет отодвигаемого стула, негромкий ропот другого голоса на заднем плане. — У меня его нет, но я знаю, у кого есть. Не вешай трубку. Повисла пауза, затем Скотт снова ответил: — Я дам тебе номер Хайдена Пайка. Он лучший друг Шейна. Если кто и знает, то это он. — Спасибо, — сказала Светлана; облегчение и страх с размаху столкнулись внутри неё. — Огромное спасибо. Она сбросила вызов и полсекунды смотрела на новый номер, прежде чем набрать его. Он ответил после третьего гудка, звуча измотанным и рассеянным; на заднем плане едва слышно плакал ребенок. — Светлана, — удивленно произнес он. — Ты в порядке? — Нет, — ответила она, и её голос надломился. Она не пыталась его контролировать. — Хайден, я не могу его найти. Я думаю, он у Шейна. Мне нужен адрес. Последовала долгая пауза. На фоне ребенок повторял «Папа», снова и снова, и это слово буквально надрывалось от паники. — О боже, — тихо сказал Хайден. — Я этого и боялся. — Пожалуйста, — взмолилась Светлана. — Я бы не просила, если бы всё не было серьезно. Хайден судорожно выдохнул. — Я могу поехать с тобой, — сказал он машинально. — Я просто... У меня здесь все четверо детей. Со вчерашнего дня они ни на шаг меня не отпускают. Не думаю, что смогу сейчас усадить их в машину. — Я всё понимаю, — ответила она. — Мне просто нужно туда попасть. Снова пауза. Затем она услышала, как он перешел куда-то, где было тише. — Я продиктую тебе код, — сказал он. — Он его так и не поменял. Шейн был беспечен в таких вещах. Светлана закрыла глаза, вслушиваясь в цифры. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что доверился мне. — Позвони мне, — попросил Хайден. — Если найдешь его. Позвони мне в любом случае. — Позвоню. В доме было тихо. Слишком тихо для места, где кто-то жил. Светлана открыла дверь с помощью кода, её сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в груди. Она позвала его по имени, как только переступила порог. — Илья. Ответа не последовало. В квартире едва уловимо пахло мылом, кофе и чем-то еще, что она не могла распознать. Чем-то знакомым, домашним. У двери стояла обувь, которая не принадлежала Шейну. Большого размера. Черная. Она узнала её мгновенно. Она медленно пошла по коридору, словно слишком быстрые движения могли сделать всё еще хуже. Дверь в спальню была закрыта. Её рука дрожала, когда она толкнула её. Илья был там. Он лежал на кровати, полностью одетый, руки сложены на груди так, словно кто-то специально их так уложил. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Глаза закрыты. Она всё поняла еще до того, как коснулась его. — Нет, — прошептала она, а затем разрыдалась так сильно, что ей пришлось опереться о дверной косяк, чтобы устоять на ногах. Она всё равно пересекла комнату. Опустилась на колени у кровати и коснулась его руки. Холодная. Она прижала пальцы к его шее, хотя в этом уже не было смысла. Пульса не было. На прикроватной тумбочке лежал единственный лист бумаги. Аккуратно сложенный. Придавленный сверху его телефоном. Светлана взяла его руками, которые почти не слушались. Записка была короткой. Деловой. Жестоко прямолинейной. Никаких объяснений. Он написал, что ему жаль. Сначала он просил прощения. У Юны и Дэвида Холландеров. У команды Монреаля. У своей собственной команды. У неё. Затем шли распоряжения. Большую часть своих денег он велел перевести в трастовый фонд для племянницы. Хватит на университет. Хватит, чтобы обеспечить её на всю жизнь. Средства должны быть недоступны до её восемнадцатилетия и защищены от всех, включая её отца. Его московская квартира должна отойти брату — юридически чисто и без всяких условий. Вся его одежда отходила Светлане. Он добавил строчку, что она может делать с ней всё, что захочет: продать, сжечь, оставить себе — не имеет значения. Коллекцию спорткаров он тоже оставлял ей. Каждую не интимную фотографию, где они были вместе с Шейном, следовало отдать родителям Шейна. Он особо уточнил: и цифровые, и распечатанные снимки. Он хотел, чтобы у них было доказательство его счастья, пусть и скрытого от чужих глаз. Всё остальное следовало разделить между благотворительными фондами по выбору Холландеров. В самом низу была последняя строчка. «Я не могу без него». Светлана прижала листок к груди и издала звук, не похожий на человеческий. Она села на край кровати и посмотрела на него, по-настоящему посмотрела, запоминая очертания его лица, упрямый изгиб челюсти, сохранившийся даже в смерти. Ему было всего 26 лет, и он полюбил кого-то так сильно, что это его разрушило. Она взяла его за руку и сжала её, хотя та была ледяной, хотя было слишком поздно — потому что оставить его одного сейчас казалось невыносимым. Спустя мгновение она взяла его телефон дрожащими пальцами и позвонила Хайдену. — Я нашла его, — сказала она, когда тот ответил; её голос был абсолютно мертвым. — Его больше нет. На другом конце провода повисла тишина, а затем раздался глухой стук, подсказавший ей, что Хайден сполз на пол там, где стоял. Она оставалась в квартире до приезда властей. Она передала им записку и отвечала на вопросы, почти не вслушиваясь в их смысл. Она держала себя в руках до тех пор, пока последний полицейский не покинул здание, забрав его тело с собой. Только тогда она дала волю рыданиям. Неделю спустя более двадцати тысяч скорбящих заполнили «Белл-центр» для совместной панихиды. Лед был накрыт, и море цветов и свечей окружало два огромных портрета в центре площадки: один — Шейна в форме «Вояджеров», другой — Ильи в форме «Бостона». Игроки обеих команд стояли вместе в знак солидарности, объединенные горем. Семьи Холландеров и Розановых сидели в первом ряду; их лица осунулись от печали, но в них читалась благодарность за ту поддержку, что окружала их. Хайден Пайк поднялся на подиум, установленный в центре ледовой площадки. Он посмотрел на улыбающийся портрет своего лучшего друга, а затем на портрет Ильи, с трудом сглатывая ком в горле. Карточки с заготовленной речью дрожали в его руках, но через мгновение он отложил их в сторону. Вместо этого он заговорил от самого сердца, и его голос гулким эхом разнесся в траурной тишине: — Шейн Холландер был самой смелой и доброй душой из всех, кого я когда-либо знал, — начал Хайден дрожащим голосом. — Он был моим капитаном, моим лучшим другом... скорее братом, если честно. Шейн любил эту игру, и он любил всех нас всем сердцем. — Его взгляд скользнул к фотографии Ильи, и слабая, грустная улыбка коснулась губ. — А Илья Розанов — он должен был быть нашим злейшим соперником, но все вы видели то же, что и я. Он любил ничуть не меньше. Хайден сделал паузу, его грудь тяжело вздымалась — он изо всех сил сдерживал слезы. — Некоторые из нас только в те последние минуты узнали, как много Шейн и Илья значили друг для друга, — продолжил он, и его голос сорвался. — Но, оглядываясь назад, я ничуть этому не удивляюсь. Иметь такую связь — семь лет в тайне, но настолько сильную, что она просияла даже сквозь трагедию — это нечто редкое и прекрасное. По толпе прокатился тихий ропот, многие вытирали глаза. — Илья как-то сказал мне на льду, что ничего не боится, — произнес Хайден, выдавив из себя слабый, дрожащий смешок. — И я ему поверил. Думаю, единственное, чего он по-настоящему боялся — это потерять Шейна. На этих словах его самообладание окончательно рухнуло, и по щеке покатилась непрошеная слеза. — Теперь они... они оба ушли, и мы остались гадать, как нам жить без них. Голос Хайдена прервался. Юна встала и нежно взяла его за руку, делясь с ним своей силой. Хайден благодарно сжал её пальцы и снова обрел дар речи. — Но мы продолжим жить. Мы будем делать это, вспоминая их. Рассказывая их истории — о нелепых танцах Шейна в раздевалке, которые заставляли всех хохотать, об Илье, который тайно и без всякой помпы отдавал половину своей зарплаты детским благотворительным фондам. Он улыбнулся сквозь слезы, глядя на ошеломленные лица товарищей по команде: очевидно, даже «Медведи» этого не знали. Хайден откашлялся. — Мы почтим их память, играя в спорт, который они обожали, с той же страстью, что и они. Монреаль и Бостон, вместе. Он поднял взгляд под своды арены, где в знак уважения бок о бок светились номера 24 и 81 — номера Шейна и Ильи. — Шейн и Илья показали нам, что есть вещи важнее хоккея. Любовь. Дружба. Верность. Это не просто слова; они жили ими каждый день, даже когда им приходилось жить втайне. Они делали друг друга лучше, и они сделали лучше нас. Его голос стих до мягкого шепота. — Покойтесь с миром, вы двое. Теперь вы вместе, и я надеюсь, вы знаете, что вас всегда будут любить. Не в силах продолжать, Хайден отошел от микрофона, пока по арене прокатывалась волна тихих рыданий и аплодисментов. Юна потянулась к нему, чтобы крепко обнять, и один за другим игроки обеих команд начали обнимать друг друга в центре льда. А над всем этим сверху улыбались два портрета, озаренные светом тысяч свечей.