Мортидо

      — Ну ты кровожадный, Князь! — воскликнул Балу, листая тетрадь. — Чё у тебя в конце все умирают всегда?       — А у тебя! — тут же припомнил Андрей «конторовские» тексты.       — Ну, у меня другое…Там всё-таки романтика, готика, понимаешь? — философски начал объясняться Балу. — А у тебя жуть сплошная. То головы оторванные, то поножовщина.       — Ну и что! Зато так интереснее! — Андрей не обиделся, но отстоять своё мнение хотелось. — И вообще, я автор, я их придумал! Захочу — убью, захочу — будут жить. Но ведь так лучше, страшнее! Смерти же все бояться, а мы как раз хотим, чтобы было страшно, но при этом круто.       Шура ничего не ответил, только покачал головой и продолжил листать тетрадку. Андрей спиной почувствовал взгляд, обернулся и увидел, что Миша смотрит на него в упор. Андрей улыбнулся ему и отвернулся обратно к Шуре.       — Андрюх, вот мы с тобой реально друг у друга в головах! Мы вот даже если что-то не обсуждаем, всё равно оказывается, что думаем одинаково!       Андрей самодовольно улыбнулся и повернулся к Мише. Каждый раз, когда Миша говорил что-то такое, Андрей чувствовал, как внутри разливается тепло и счастье. Когда кто-нибудь из них в очередной раз признавал силу и важность их связи, казалось, что она становилась только крепче от одного только подтверждения. Да, мы всё ещё считаем, что между нами что-то исключительное, и мы не позволим этому исчезнуть.        Они шли от Шуры, и Миша провожал Андрея до метро, хотя Андрей знал, что сейчас Миша как обычно захочет и на метро проводить (проездных ведь сколько угодно можно нарисовать) до Купчино, а там уж и совсем до дома. Андрей несколько раз говорил, что это просто безумие — тратить столько времени в никуда, но Миша сначала пыхтел, что это не в никуда, это время они проводят вместе. Потом признался, что ему не только хочется побольше побыть с Андреем, но и поменьше дома. А Андрею-то что, Андрей с Мишей вообще каждую секунду готов был провести.       — Вот ты правильно заметил, что все бояться смерти, а это не так уж страшно, это ну…в каком-то смысле даже круто, понимаешь, да? Хотя ты понимаешь, ты так и сказал, — внезапно продолжил Миша.       Андрея аж передёрнуло. Он не так сказал. Вообще не так. Но спорить с Мишей в такой момент не хотелось и он решил, что получится спустить всё на тормозах.       — Ну да, а чё её бояться? — пожал плечами Андрей. — Все мы когда-нибудь умрём.       — Да-да, — энергично закивал головой Миша, — а ещё мы можем сами решать, когда мы умрём и даже как…       Андрею стало совсем неуютно. Продолжать этот разговор не хотелось. Но съезжать с такой темы тоже было опасно, Миху нельзя было оставлять наедине с этими мыслями.       — Ну и как бы ты хотел умереть? — спросил Андрей насмешливо, ожидая, что услышит какой-нибудь нереалистичный и нелепый ответ.       — О-о-о, — у Миши аж глаза загорелись, — я много об этом думал, и я понял, что хочу умереть как настоящий панк! В уличной драке там или просто как-нибудь…ну блин, эффектно, что ли. Или вот умереть на сцене было бы круто! Мы же станем звёздами, понимаешь, да, вот бы знаешь буквально сгореть на глазах у толпы…       Андрей автоматически представил, что они с Михой что-то типа Сида и Нэнси питерского разлива. Прокрутил в голове пару картинок и вдруг сам себя оборвал. Он привык автоматически подставлять себя во все Мишины фантазии, но это было уже слишком. Андрей не хотел этого для Миши и тем более для себя. Что он вообще несёт?! Какое сгореть на сцене, какая уличная драка, что? Много об этом думал… а то думать больше не о чем, уже месяц ни одной новой мелодии, а на это времени полно, выходит…Андрея окатило ледяным ужасом.       — Мих, в смысле думал? — спросил Андрей севшим голосом. — Ты чё, реально хотел бы умереть?       Жизнь давила на Мишу бетонной плитой, и он от всей души надеялся, что плита эта могильная. Жить ему было абсолютно невыносимо и с каждым днём это ощущалось всё сильнее. Вроде и проскакивали какие-то яркие краски, но они тут же смазывались в однообразное серое пятно. Мир был серый, а дыра в груди беспросветно чёрная и она без разбора засасывала в себя всё, что могло Мишу обрадовать. Музыка позволяла хоть что-то почувствовать, и её Миша делал с остервенением, нет, с отчаянием человека, которому больше нечего предложить этому миру взамен на хотя бы на иллюзию принятия. Миша никогда и никому этого не говорил, потому что знал, что это всех расстроит, а он и так не то, чтобы кого-то особо радовал. Решил вот рассказать Андрею, обрадовался, что тот и это поймёт, а тут…       Миша часто думал о том, что перед тем, как он решится, надо непременно с Андреем поссориться. По-настоящему, по-взрослому, взаправду. Чтобы Андрей не то что не жалел о его смерти, а вот может быть даже радовался. Мысль о плачущем Андрее была невыносима, мысль о том, что Андрей будет плакать из-за него заставляла ненавидеть себя ещё сильнее. Надо было придумать, как Андрея оттолкнуть, что такого сделать или сказать. Но обижать Андрея Миша никогда не хотел и если это выходило случайно, то он потом ещё долго себя винил. А причинить Андрею физическую боль он бы тем более не смог. «Слабак» — шептал Миша сам себе, стоя под нестройными потоками воды в душе и занося над запястьем лезвие отцовской бритвы.       Они вышли из дворов и уже шли прямо к метро, но Миша так и не ответил на вопрос, глубоко задумавшись. Он даже не заметил, как Андрей взял его за руку и крепко сжал, переплетя из пальцы.       — Стой, куда на красный! — Андрей сильно дёрнул его за плечо.       Миша поднял глаза. А, ну да, красный. Сам он на светофоры не смотрел, втайне надеясь, что именно этот переход через дорогу будет для него последним. Перед водителями было немного стыдно, но Миша точно знал, что после смерти стыдно не будет. Там вообще ничего не будет — ни боли, ни вины, ни стыда.       — Завтра на этом месте меня собьёт автомобиль…— напел Миша сплиновские строчки, глядя на Андрея с улыбкой       — Горшок, ты совсем ёбнулся?! — Андрей с силой встряхнул его за плечи. — Что ты несёшь? Завтра на этом месте мы с тобой встретимся, и я тебя обниму, и мы снова пойдём к Шуре, понял?       Андрей испугался и разозлился по-настоящему. И так по-глупому понадеялся, что сказанное в конце пророчество обнулит все дурацкие Мишины мысли. Самого Андрея уже мелко потряхивало от этих разговоров, и он с трудом сдерживал желание ударить Мишу по лицу, чтобы выбить из его головы всю эту дурь.       — Андрюх, ты чего, это ж из песни…— Миша продолжал улыбаться, глядя на Андрея.       — Пошли, покажу кое-что, — ответил Андрей и потянул Мишу за руку, уводя за собой. Сил идти рядом и смотреть ему в лицо не было.       На самом деле, Миша часто думал о том, что хотел бы после смерти стать легендой. Вот прямо как Сид Вишес. Чтобы у каждого второго школьника был плакат с Горшком, и каждый хотел бы создать свою группу, вдохновлялись его музыкой. Хотелось сделать что-то такое, что просто мозги всем вынесет, а потом красиво уйти на пике, неметафорично вынеся мозги уже себе. Чтобы все вспоминали то, как ярко он сиял и как быстро он сгорел, а каким он был человеком на самом деле никто бы не вспомнил да в идеале и вообще бы не знал. Как человек Миша был ничтожеством, но как рок-звезда ещё имел какие-то шансы.       Поэтому Миша не давал спуску группе, требуя от музыкантов бесконечных доработок и репетиций, а от Андрея новых текстов. Лично себе он времени отмерил только до тридцати и к этому времени уже нужно было быть всеобщим любимцем, чтобы волна народной любви гарантированно пронесла его через десятилетия.       Миша понимал, что это очень подлые и мелочные мысли, противоречащие идеалам панк-рока и анархии. И старательно стыдил себя ещё и за них. По идее, он должен был не мыслить себя отдельно от общего успеха и хотеть быть легендой не только самостоятельно, но и желать этого всей группе. Опять же, у них не только музыка, у них ещё Андрюхины тексты, с этим как быть? Он ведь тоже заслужил остаться всеобщим любимцем. Да и все заслужили так-то.       Но Миша же не был фараоном или кого там со всей свитой хоронили. Он был уверен, что у ребят хватит таланта и сил, чтобы продолжать делать панк-рок и оставаться на вершине мира. Это только у него, у Миши поджимают сроки.       Андрей привёл его в какую-то полузаброшенный двор, где двери подъездов были открыты настежь и пахло сыростью. Несмотря на то, что уже была середина мая, здесь было прохладно и неуютно. Миша с интересом огляделся.       — Ну и что ты хотел мне показать? — спросил он.       Вместо ответа Андрей его поцеловал. По-настоящему, по-взрослому, взаправду. Сразу глубоко, с языком, взяв Мишино лицо в ладони и чуть наклонив его голову. Такого у них ещё ни разу не было, до этого были только неловкие прикосновения губ к губам, которые длились от силы несколько секунд. Андрей засунул руки под Мишину кожанку и притянул его к себе, крепко обнимая. Миша почувствовал, как колотится князевское сердце. Как будто от испуга. Андрей прижался к его лицу совсем вплотную, уперевшись носом в Мишину щёку.       — Ну как? — спросил Андрей, облизнувшись. — Стоит того, чтобы жить?       Миша кивнул и потянулся, чтобы поцеловать его снова.       Андрей чувствовал радость от такой лёгкой победы и немного посмеивался над Мишей. Все его убеждения о смерти на сцене оказалось так легко разбить, хорошенько его засосав. Андрея аж распирало от гордости, и он улыбался в поцелуй, воображая, что ещё можно сделать с Мишей в качестве меры пресечения подобных разговоров.       Миша думал о том, что смерть — это ничто. После неё ничего нет, там пустота, в которой ничего не будет иметь значения. А, значит, после смерти ему не будет хотеться, чтобы Андрей целовал его, и он не будет скучать по улыбающемуся взгляду ярко-голубых глаз. Это тоже перестанет иметь всякое значение.