Angels on the moon

«Какой это по счёту?»

      Ёсано не знает. Не помнит. Не желает даже мысли допускать. Хочется пить и спать – это первая мысль, терзавшая разум, потому что это инстинкт живого человека.       А вот ряд тел, накрытых белой простынёй, живыми уже не были. Их жизни оборвались там, на перестрелках или разборках в доках. Может, перейдя дорогу серьёзным людям, их всех ждёт та же участь? Вот так, умереть просто, как бродячая брошенная своими хозяевами псина, смотрящая с жалостливой преданностью на любого прохожего, кто положит ладонь ей на голову, встрепнув лохматую шерсть. Проявит к ней внимание, как в животному, а не частью хлама, которого и без того было чересчур много.       Ей не противно смотреть на истерзанные тела. Она привыкла. Это её работа, как работа одарённого медика. Её обязанность, долг, смысл существования, принадлежность и цель. Говорят, от вида мёртвых тел должно воротить, вызывать приступы тошноты и головокружения, но у Ёсано мертвые тела ещё вчерашних живых рядовых людей Исполкома не отбивают желание хлебнуть воды и прикрыть глаза. На мгновение забыться в темноте под закрытыми веками. По крайней мере, это лучше, чем смотреть на сломанные кости, вывернутые в нечеловеческое положение.       Исполнители, что больше никогда не распахнут своих очей в этом мире, лежали в рядок, каждый из которых был заботливо укрыт стерильной простынёй, смиренно ждали своей участи. Будто бы мёртвые могут испытывать холод, а не быть его носителем. Почему их вообще оставили тут, в медицинском крыле, где лечили живых?       Это как щенка ткнуть мордой, мол «смотри, это твоя работёнка». Только Акико – не дворняжка, которую можно пристыдить. Только как сказать начальству, что те, на которых рассчитывали, возлагали надежды, провалились не только в задании, но ещё и в пропасть между нашим и загробным миром? Босс будет в бешенстве и всем крышка?       Им уже не помочь. Мёртвые не нуждаются в помощи, им не свойственно что-либо чувствовать, хотеть и делать. Они просто перестали существовать в этом мире, перенеся свою израненную душу куда-то туда, на небо, возможно. Или таким ущербным, как они, нет места на небе, а только там – в недрах ада? Воскреси одного из них сейчас, и он бы снова попросил о смерти. И это даже не от усталости, а потому что знал, что и так, и так бы убили. Просто одно дело издохнуть по своей воле, другое быть казнённым за неисполнение, не имея ни малейшего оправдания. Хотя этого оправдания просто не существовало. Оно не могло существовать.       Во рту сухо. Так сухо, будто песка объелась. Но медик была несколько голодна, что была не против объесться и сухого песка близ Накамуры. Она даже не знает, хочет ли есть на самом деле, или это просто механический сигнал мозга. Сможет ли нормально поесть, не представляя вместо удона внутренности? Наматывать лапшу на палочки, не думая, что они похожи на чьи-то кишки. Гипнотизировать взглядом кусочек яйца, не представляя пустые глазные яблоки, если они вообще были в отверстиях черепа, погибших мафиози?       Отторжение – это чувство ей было хорошо знакомо. Так хорошо, что она чувствовала его постоянно. Ощущение, ставшее её вечным спутником в этом ещё не сгнившем от мрака месте.       Круглое зеркало висело на стене, чуть выше раковины. Ёсано не раз думала над тем, чтобы занавесить его чем-нибудь. Да чем угодно, пусть даже той же марлей, предназначеной для выздоравливающего пациента или умирающего пациента. Лишь бы не видеть эту смесь тёмно-серых пятен в отражении. Своё собственное отражение.       Разглядывая себя этом зеркале, она не чувствовала ни грамма удовлетворения от своего внешнего вида. Он напоминал что-то близкое к мертвецкому, нежели живому. «Врач» или «Медик» было только красивым ярлыком, после которого сразу представляется образованный человек в белом халате, с нравственными ценностями и руками, способными освобождать от боли.       Она и близко не была к этому.       Тёмные локоны цвета между сливовым и оттенком пороха были короткие. Вовсе не как у тех девушек с журналом – они были такими длинными, гладкими и блестящими, тянулись, как шлейф. Чёлка закрывала лоб, наверное, чтобы мишень рисовали сразу на сердце. Две пряди щекотали бледные щёки. На затылке небольшой холмик, пучок, собранный точно не на скорую руку, но без лишнего абстракционизма. Без цели выделиться и привлечь внимание. Просто требование к работе. Лиловые глаза медика напоминали цвет увядшего ириса. Усталость, даже в некоторой степени, изнеможение – это не вызывало ни у кого вопросов, учитывая её профессию. Напротив, даже оправдывало.       Белая блузка была хлопковой, пропитанной запахом хлоргексидина. Все врачи поголовно пропитанны этими запахами – препараты, антисептики, марля и бинты. Того требует работа. Зато медицинский халат был ей немного великоват, из-за чего приходилось подворачивать рукава.       Единственное, что разбавляло этот тусклый образ – вишня. Едва уловимая, такая, что создается впечатление, будто и вовсе от безысходности уже мерещится её наличие. Не терпкая, а слегка кисловатая, будто ещё не совсем спелая. Она не клеилась с общим образом удручённости и беспрекословного порядка. Не была кричащей, но отчётливой.       Никто здесь не задавал вопросы просто так. Медики – товар расходный, но не менее приоритетный в подполье. Особенно с её способностью, ставшей ей проклятьем, что связало её с преступной организацией. Слова – оружие, знание – сила. А если ещё и способностью полезной обладаешь, то цены тебе не будет. Как минимум, не будешь первым кандидатом на вылет в случае непредвиденной ситуации. Даже если подставят, то наказание не будет таким жестоким. Здесь ведь не дураки сидят, тоже понимают, что эсперы с полезной силой на дороге не валяются.

На неё смотрят, как на ангела. Совершенно не осознают, что на этой проклятой земле их не существует.

      Бабочки. Их лёгкость, невозможная грация, хрупкая красота делали, пожалуй, отличное резюме для участников на роль самых романтизированных насекомых. Они разлетались целым роем каждый раз, после вспышки бело-голубого свечения, коим заваливалась всё помещение, когда Акико применяла своё проклятье, как дар.       Хоть на стену лезь, хоть по потолку ходи, но стойкий трупный запах отсюда не выветривался просто никак. Наверное, потому что в последнее время их приток был слишком большой. Людей не успевали даже хоронить по-человечески, даже если они этого заслуживали – быть похорненными нормально, с честью, с упокоением, а не просто быть сброшенными на другие тела друг на дружку, чтобы тупо избавиться, как от хлама.       Рывком дёрнула край ткани с одного из тел, выглядевшего подозрительно меньше, чем остальные. Показался кусочек каштановой пряди. Даже не каштановой, а цвета какого-то молочного шоколада. Некоторые волосинки слиплись от смеси крови и грязи, но некоторые всё ещё были волнистыми. Не хотела открывать лицо мертвеца, но пришлось. Так надо. Так положено. Так правильно. Акико не хотела смотреть в очередные мутные глаза, живой блеск которых не успела сохранить. Или не успел сохранить тот, кто привез ей этого мальчугана. В любом случае, горечь и её подружку вину это никогда не волновало. Врачи должны быть бесчувственными. Должны.       Бинт, прячущий правую сторону лица, пропитался кровью. Возможно, у него нет глаза. Или прострелили прямо в него – Ёсано уже не хотела гадать, что с ним приключилось и почему он оказался тут, будучи ещё молодым. Веко второго, левого глаза, опущено, а значит, что потерявший чёткости зрачок не уставится на Акико, приписывая на её лбу под чёлкой очередные иероглифы, складывающиеся в слово «виновна». Вздохнула. Тяжело и долго. Ужасно долго. Положив ладони на холодный металлический каркас каталки, приложила чуть больше усилий, чем прикладывала обычно, чтобы толкнуть её по направлению в последний путь уже не жизни, а только тела этого несчастного – в морг. Там ему самое место.       Чертовщина снова началась, как, впрочем, и всегда. Эти внезапные массовые провалы от членов Исполкома Портовой мафии не обещали благоприятных прогнозов на будущее. Остаётся больше трупов, чем живых? Значит, идёт кошмар. Чтоб вы все провалились, кто не просто руководит этим кошмаром, а ещё и умело за ниточки подёргивает, пишет сценарий конца этой организации, раньше самого Мори Огая. Смело, однако, но уже не впервой. Если бы слова Акико только могли иметь физическую силу, то наверняка бы уже снесли с лица земли половину Японских островов.       Каталка двигалась почти бесшумно. Только тихие щелчки, когда маленькое колёсико проваливалось в бетонный проём между двумя кафельными плитками. И каждый чёртов раз, когда Ёсано опускалась на корточки, чтобы толкнуть проклятое устройство, то слышала что-то похожее на глухое движение от того, кто был похоронен не в земле, но под простынёй, повидавшей уже десяток подобных, точно. Мерещится. Да, наверное. Переутомление обыкновенное, и нечего выдумывать. Нечего себе диагнозы несуществующие на лицо клеить – это не отмазка, а просто паранойя.       Толкнув тело на щелкающей каталке в сторону двойных дверей морга, медик будто втолкнула туда не только чью-то жизнь, отправив словно бессовестным пинком в загробный мир, который, наверное, лучше чем этот, а ещё и свои мысли туда затолкала. Паранойю, усталость, безобразную рассеянность, что уже не терпит протянуть свои когтистые руки, дабы поймать девушку в объятия безалаберности. Так дело вообще не пойдёт. Нельзя. Мозг составлял заученный алгоритм действий: вернуться в медпункт, умыть лицо холодной водой и хлопнуть себя по щекам для лучшего эффекта. Алгоритм, который ещё никогда не давал сбои, раз за разом спасая от падения в беспросветную пучину.       Вода и в правду была холодной, почти ледяной. Акико подержала пальцы под струёй воды дольше, чем хотела, и получила ещё и минутное онемение костяшек, переохладившихся и едва не заледенелых. Хлопнула себя по щекам несколько раз, чувствуя, что холод пальцев не сильно далеко ушёл от температуры её щёк – таких же холодных. В желудке сразу начинало ныть, стоило только подумать о его наличие внутри тела, а желчь медленно подбиралась к горлу, вот-вот наровясь выйти через ротовую полость.       Телефонный звонок словно пощёчина, отрезвляющая и точная. Пальцы лишь на пару секунд нырнули в карман белого халата, извлекая устройство, нажимая нужную кнопку уже механически, не задумываясь.       Голос в трубке был беспристрастным, до тупого отвращения с наездной формальностью, будто шпилька:       — По отчётам тел двадцать, а в морге только девятнадцать. Где ещё одно, Ёсано-сан?