Angels on the moon

      Чего-чего ты сделаешь, прости?       Ёсано искренне старалась, прилагала всевозможные усилия, чтобы факт того, что халат, её основная форма, ставшая второй кожей, большемерит, оставался фактом личных проблем лазарета. По-хорошему было бы обратиться к Мори, заикнуться о пошивке новых, но разве кому-то было дело до такой незначительной мелочи, до проблемы медика?       Нет.       И, кажется, ей самой тоже не было дела.       А он заметил. Обратил внимание, хотя вовсе и не был должен. Исполнителям ли заниматься такой ерундой? Обратиться с такой просьбой, сравненно с требованием отправить разгромленный отряд на зачистку – бессмысленнее просто некуда. Иллюзия? Манипуляция? Попытка ослабить её бдительность? Не дождёшься. Черта с два ещё раз так провалиться.       — Это пустяки, Дадзай-сан.       Ответила коротко, лаконично. Без лишних ноток внимания в голосе. Только строгий отчёт, как щелчок ножниц, которые она открывала и закрывала от безделья в руках.       — Но это же неудобно, разве я не прав?       — Это дела исключительно лазарета, вам не стоит–       Договорить не успела, оборвалась. Дадзай дёрнул закатанный рукав халата. Рукав, который она усердно закатывала в несколько слоёв, чтобы наверняка ему не вздумалось вдруг размотаться посреди момента оказания помощи. Это было бы фиаско. Ткань расправилась, и Акико стала похожа на Пьеро. Её руки спрятались под манжетами, не давая продолжить дело. Он издевается? Специально? Провоцирует или пытается с издёвкой напомнить о её косяке? Любой из вариантов для Ёсано невыгодный, тем и раздражает.       Не успел здесь и десяти минут побыть, как сразу стал врагом народа.       У Исполнителей прям какая-то способность особая – бесить и угрожать одним своим присутствием. Угрожать, потому что в случае неподчинения окажешься тем же вечером в море Йокогамы. В качестве рыбьего корма. И это ещё с большой скидкой, так бы просто измельчили на месте, не скупившись на жестокости.       Ну и чего ты этим добился, кретин?       — Вот, попробуй теперь. Давай! Ещё скажи, что совсем не чувствуешь разницы!       Его голос противоречил его действиям – Акико до сих пор не могла не то что сказать точно, а даже предполагать, чего он хочет. Он не пытается нагонять на неё страх, опустить к земле высокомерным взглядом, утопить в низменности положения. Он просто как ребёнок. Как самый настоящий неуёмный ребёнок. В крайнем случае, кот тоже играет с мышью перед тем, как её съесть–       Вздохнула, будто это могло стать таким звоночком для ребёнка в виде его лица в предвкушении скорого принятия его правоты.       Ощущение, будто где-то в голове у него есть переключатель, который периодически замыкает, не покидало. Наоборот, только подкреплялось. Сколько ещё таких масок у него? В одну минуту он сидел на кушетке, как один из чёртовой статуи Гарварда, в другую уже дёргает рукав её халата, как непоседливое чадо, исследующее мир методом тыка. Сначала смотрит на мир через какую-то призму отрешённости и полной апатии, выдавая своё безразличие с судьбам человеческим, а затем в его карьем, единственном видном глазе будто появляется крохотная звёздочка. Будто включили одинокую лампу накаливания в тихом забытом помещении.       Халат не по размеру мешал своими длинными рукавами. Вот и как теперь руки обработать? И как он вообще успел только оказаться перед её носом. Поразительно, ничего не сказать. Прям персонально подорвался с кушетки, чтобы сделать это величайшее дело – доказать ей свою правоту. Заставить, склонить, добиться этого признания, что мол: «Да, неплохо было бы халаты по размеру шить».       Проблема не в этом.       Проблема в угрозе.       Косвенной, прикрытой вуалью отходчивости, но определённо присутствующей. Будто взрывчатка замедленного действия – разорвётся когда-нибудь, тогда, когда не ожидаешь, когда ослабнет бдительность и позволит только допустить мысль о милости.       Дадзай скрестил руки за спиной и перекатился с пяток на носочки, в ожидании.       Акико закрыла веки. Позволила себе эту секунду на сборы с мыслями и планами дальнейших действий. Как и всегда, уже логически простраивала цепочку всех исходов. Пыталась. Слишком мало она о нём знает. Слишком. Буквально впервые видит Исполнителя, фамилию которого упоминают с такой осторожностью, будто сам Дадзай может сидеть в засаде, терпеливо ожидая этого промаха. Чуть не отправила его в печь, точно. Когда снова открыла глаза, то посмотрела на него по-новому – не как на прямую угрозу, словно ожидая удара лбом, а как на человека, чтобы понять, какие тайфуны творятся там, в его дурной голове.       — И в правду неудобно, но это не ваша забота, в любом случае.       Ответ нейтральный, прозрачный, но точный. Ёсано уже не переживала, что он мог прозвучать слишком грубо, особенно «это не ваша забота». Знает, что он найдёт управу на это выражение, из-под земли или из самого Мори достанет права для курирования медблока.       — Я всё равно скажу Мори.       Движение незаметное, как она прикусывает щёку изнутри, чтобы не выпалить ничего более нецензурного. А кто знает этого вашего Дадзая? А если с просьбой присмотреть для медиков новые халаты чисто случайно добавиться жалоба на одну из этих же медиков?       Дадзай приподнял уголки губ. Подцепил её запястье и приподнял чуть выше, обратно закатывая рукав её медицинской части одежды. Услышал почти то, что хотел, и, судя по этой заботе, унялся. Заворачивал ткань плотнее, в несколько слоёв, чтобы при резких движениях не размоталась в самый неподходящий момент, как оно часто и случается. Опустил её руки и сразу поймал взгляд лиловых глаз, над одним из которых вопросительно выгнулась бровь. Ну и к чему это было?       — А, и если собираешься обрабатывать руки, то не забудь сначала халат снять, и только потом приступать к дезинфекции, Ёсано-сан.       Точно.       Акико снова легонько похлопала себя по щёкам, будто пытаясь остановить мозг, который уже собрался спать. Это не показушная усталость, как оправдание недавнему перфомансу в крематории, а реальная хроническая, ставшая неотъемлемой частью существования, как привычное состояние. Услышала смешок с его стороны. Здесь это не в диковинку – хроническая усталость у каждого, просто маскируют её тут все по-разному.       А ты от чего устал, Дадзай?       От жизни?       Шаг назад, затем ещё и ещё, пока он не приблизился к двери на выход из лазарета. Новая повязка, чистой которая будет только ближайшие пару часов, снова закрывает половину лица, или какую-то часть, близкую к половине. Зачем он её носит на здоровом глазу – вопрос, который она не задаст, хотя неплохо было бы.       — Не задерживайся здесь. И не пренебрегай лишними часами досуга. Не хотелось бы загреметь в душную преисподнюю, смерть от ожогов до жути мучительная!       Акико уже открыла рот, чтобы высказаться, но дверь закрылась за ним. Мори про халаты он скажет. Хорошо это или плохо – всё ещё неясно. Кто знает, может в отместку он в халат какую-нибудь Мамуси завернёт.       Дадзай шёл по направлению к кабинету босса. Собственно, не только из-за халатов, но и по делу. Дело, на которое хотелось забить, если бы не уже третий по счёту разбитый истребительный отряд. Что за мерзость стала отшиваться в Доках? Почему так много народа уже откинулось? По наводке была обычная шайка, с которой вполне можно было покончить зачисткой, но зачистка завершилась редким и болезненным провалом Портовой мафии. Любое падение людей организации равносильно падению авторитета, на котором здесь всё завязано. Авторитет – власть. Портовая мафия просто не имеет права добровольно отдать её в чужие руки. Отдать власть над Йокогамой без войны и кровавой бани всё равно, что склониться перед врагом. То есть невозможно.       Ещё и эта поломка лифта. И нет, это не дело рук Дадзая.       Одасаку. Он должен был отправиться на устранение этой растущей с внушительной скоростью опухоли в Порту, но не отправился. Сорвалось, и внезапно шестёрку организации не допустили к этой работе. А это уже проделки Дадзая. Одасаку обладал даром, который фактически позволял ему манипулировать будущим. Казалось бы, с такой способностью просто невозможно погибнуть.       Дадзай так не считал.       Привык к сухому расчёту человеческих жизней. О простых рядовых не могло идти и речи – приходили и уходили, либо держались долго, либо были похоронены после первых миссий. Их жизнь была проста и предсказуема. Настолько, что об их жизнях здесь никто не говорил, как о человеке. Скорее, просто как о расходном материале, как о купюрах, проходящих из рук в руки. Только отчёт. Но Ода – другое.       Да, он такой же. В тех же низах со всеми остальными, разгребает эти кошмары, но не перестаёт заботиться о детях. Это поражало. Казалось, с такой работой всё мягкое в душе должно было обрести фиброзные наросты, но он по-прежнему носил часть заработанных средств туда, к хозяину, к детям. Приносил продукты, играл и шутил. Какая-то антитеза. Заботиться о сиротах, а затем идти уворачиваться от пуль? Эти разносторонние людские сущности, что ни есть, пугали. Понимал, что мир не делится только на белое и чёрное, и что в нём слишком много оттенков промежуточного серого.       Почему... Почему дети тянутся к нему, как подсолнухи к солнцу? Или они просто не знают, что его руки не выпускают оружие даже во сне?       А если знают?       Почему. Так. Сложно.       Треть людей, который задействовали исключительно в виде убойной силы, сгинула в крематории. Пришлось сжечь тела, чтобы не занимать место, которого стало не хватать. Кто-то пытается показать себя. Так, обычно, демонстрируют своё превосходство маленькие породы собак, понимающие свои никчёмные параметры и кусающие целенаправленно тех, кто посильнее и повыше. Жалкие создания, желающие протоптать себе дорогу в преступный мир, но не понимающие высоту вершины, на которую собрались взойти и цену за её достижение. Это не мелкий налёт и не проигранная стычка. Нет, это твёрдый провал, холодный и прямой. Паразитизм, внезапно возникший в бьющимся сердце тьмы Йокогамы.       А если организацию разгромят, развалят и разнесут к чертям, будет ли ему какое-то дело?       Кому будет дело, если доберутся до самой центральной нервной системы – Мори? Чуя, рвущий и метающий налево и направо? Озаки-сан, скрывающая неприязнь, но всё ещё стоящая с катаной в жесте защиты его спины? А Ёсано-сан? Побледнеет её лицо от ужаса или ярости?       Нет. Она лишь такой же полезный инструмент. Конвеер, что штопает людей. Конвеер, наделённый способностью, что слишком лёгко спасает жизни, но цена этого спасения – обесценка наличия дыхания и пульса. Пробилась в немного повыше, чем простой медик, не залезая в верха и внутренности организации. Просто живёт, работает, понимая, что пока находится на плоту посреди бесконечного океана. И кто знает, когда этот плот даст трещину?       Дверь массивная, прочная, тёмная, открывается без стука и предупреждения. Какие, к чёрту, формальности? Дадзай не из тех, кого интересуют перебитые тела и их количество. Но...       Портовая мафия – дощечка, за которое он ещё держится, чтобы не сбиться с курса. Потому что вокруг лишь тьма. Значит, кто-то, вытянув руку из тьмы, хочет отнять эту спасительную соломинку, переломать и не оставить никакого выбора, кроме брождения по мраку не в попытках выйти, а в попытках найти обрыв.       Значит, чьи-то имена так и не появятся в подполье, зарекомендованные, победившие организацию, крышующую порт Йокогамы.