Angels on the moon

      Перепалка длилась недолго. Ну, как говорят: «в ссоре из двух человек должен быть один, который положит ей конец». И этим человеком стал, как ни странно, именно Чуя. Возможно, не хотел продолжать разматывать обедневшую катушку с своими нервами, бесцельно тратя их на чудо, едва, к сожалению или к счастью, будучи не сожжённое заживо. Двери лифта распахнулись, позволяя свежему, более прохладному воздуху проникнуть в кабину, напряжение в которой раскалило металл до беспредельной удушливой температуры. На мгновение заставляя отдышаться, насытить лёгкие кислородом, поступить ему в мозг и сделать своеобразную люфт-паузу, перезагрузиться и снова нырнуть.       Пальцы переминали ткань белого халата в районе живота – туда, где проехался гравитационный удар. Несильный, но оставивший органы в немом шоке. Поменял их орбиту на жалкие микросекунды, сдвинул с места на незначительные, но ощутимые миллиметры. И это он только промахнулся. Страшно представить, как бы ощущалось болезненное место, если оно вообще бы имело физическую форму после такого, если бы Накахара вдарил в полную силу. Теперь стало отчётливее понятно, почему перейдя дорогу кому-либо из Исполкома, можно даже завещание не писать, ибо попросту не успеешь, а сразу ложиться в яму, или куда-угодно, чтобы удобнее от тела избавиться.       И это только один из них.       — Забирай этого ублюдка, медик. Он тут не сдался никому.       А как будто ей он сдался. Ёсано, вроде как, лазаретом заведует, а не местным пристанищем для брошенных исполнителей. Да и Дадзай только что оттуда, вряд ли захочет на место возвращаться, как верный пёс. Подозрение в наличие двойной личины у Дадзая не покидало Акико ни на миг. Оно скорее окутывало, затягивало, топило в беспочвенных размышлениях, но никак не отпускало. Хотелось бы оставить эти мысли как бы на «потом», чтобы подумать о его натуре, когда время свободное выйдет, но если Ёсано просто не доживёт до этого момента? Маска легкомысленности, а-ля «Да всё нормально, не впервой» могла слететь с треском, как только бы они зашли за глухие стены лазарета, оборудованные персональной шумоизоляцией, как раз. За такое ей должно было прилететь, потому что никто не видел задокументированных данных по поводу констатации гибели Исполнителя.       Неизвестность в работе Портовой мафии не пугала, а неприятно настораживала. Особенно, для той организации, которая привыкла держать всевозможные известности на ладони перед глазами.       В кончиках пальцев закололо, как если бы остаток гравитационного импульса, засевший в диафрагме, ущипнул за слишком долгое время, что девушка сжимала пальцы на своём животе. Метнула взгляд в сторону Дадзая: тот и в правду выглядел потрёпанным, выжатым, но всё ещё сохраняющим отвратительную своей раздражительностью клоунскую маску. Стоило бы ему сделать должные перевязки, и даже не в качестве некого извинения за рассеянность, а просто напросто исполняя свой медицинский долг.       Исполнитель уверенно шагнул вперёд, прочь из лифта. Даже не бросил какую-нибудь логическую своим завершением издёвку, которая бы, может и не стала точкой, но таким многоточием с последующим когда-нибудь позже продолжением.       Дело плохо.       Зол? Раздражён? А может даже взбешён, но не показывает этого? Одно предположение страшнее другого. Кто знает, что в его голове. Может, он уже и забыл об этом инциденте, перешагнув через разделение этажа с лифтом, а может уже мысленно расфасовал Акико по пакетам. В горле сухо, как в пустыне, лишь неприятная горькота на языке, и Ёсано даже не может вспомнить, откуда она вообще взялась, что она ела или пила такого горького?       Обратная дорога в лазарет была такой, как если бы медик шла босиком по иглам, и далеко не специальным медицинским, предназначеными для данной терапии, а реальным иглам, что впивались в кожу. Поглядывала в сторону впереди идущего Исполнителя. Он молчал, и это, самым беззастенчивым образом, пугало. Одно дело, когда человек ярко выражает свои эмоции и чувства, как например, тот же Накахара, впечатывая в стену подчинённого, сморозившего что-то, очевидно, не подумав прежде, чем вообще рот открыть. Другое дело, когда ты абсолютно ничего не знаешь о человеке, который ещё и кажется таким, зараза, непринципиальным, отрешённым от мира сего, будто всё происходящее вокруг его совершенно не напрягает, хотя возможно так и есть.       Ёсано была напряжена так, что если бы существовал прибор, способный измерять напряжение не электрического тока, а нервозности человеческой, то сейчас бы он точно показал запредельную отметку.       Он расположился на кушетке, опершись локтями об колени, положил голову на ладони, слегка слонив её в правую сторону. С ленцой оглядел медпункт, и на его лице не промелькнул ни один должный грамм интереса, хотя бы из формальности. Приподнял уголки губ, когда Акико подошла к столу, вытащив из коробки новую пару нитриловых перчаток. Не моргнул, когда резинка с тихим шлепком ударилась о женские запястья. Наблюдал за ней непристально, но не без доли особого внимания к деталям: как она закатывал рукава медицинского халата, что был ей великоват; немного покусывает губу, на которой не было никакого ожидаемого оттенка помады, только естественный бледно-розовый цвет, просто превосходный для того, чтобы во всей красе выразить на свет людской трещинки и ранки с запёкшейся корочкой, которую и поедала Акико. Казалось, что запоминал или анализировал, или просто делал вид заинтересованности, позволяя ей поверить, что всё с рук сойдёт.       Она постоянно поправляет прядь волос.       Её волосы были точным описанием «чуть отросшего каре». Дадзай не пламенный фанат медицины и всего, что с ней связано, чтобы придавать значение внешнему виду обителей эпицентра регенерации травм и повреждений, но почему-то этот жест застыл перед глазами, как зависший кадр фильма. Да, волосы собраны в пучок, как и твердил непреклонный свод санитарных норм, но эти две прядки по бокам лица ей мешали. Возможно, они просто короткие, чтобы уместиться ко всем остальным волосам, подчиняясь одному порядку.       Отвлёкся только тогда, будто выйдя из гипноза, когда Ёсано подошла вплотную. Карманы её отличительного знака профессиональной принадлежности, того же белого халата, стали более выпуклыми, и из одного из них выглядывали металлические концы приготовленных ножниц. В другом моток бинтов, кажется, даже не использованный. Какое милосердие. Или попытка загладить вину.       — Выпрямитесь, пожалуйста, Дадзай-сан. Мне необходимо сменить вам перевязку.       Ох, этот голос, целиком и полностью построенный на плоских формальностях, докидывающих кирпичи в невидимую стену, возросшую между ними. Не от этого ли ей так горько во рту?       Выпрямился. Не потому что послушался её, а потому что ходить с окровавленным бинтом на лице как-то не комильфо. Может, для его авторитетной рожи достаточно и пустого взгляда, полного загадочности и ощущения в миг накатившего холода, будто между рёбер вдруг началась зима.       Скрипящий материал перчатки прошёлся по его взъерошенным волосам, откидывая лежавшую на носу чёлку назад. Прикосновение не спонтанное, не на «побыстрее бы покончить», её рука не задержалась дольше положенного, лишь просто убрала его каштановые пряди для организации рабочего места, если так выразиться.       Волосы мягкие.       Нет, конечно Акико не думала, что на голове членов Исполкома откровенно проволка растёт, но кто ж ей даст так перебирать вихры Исполнителей, давая оценить, у кого мягче и пушистее, а у кого и в правду близко к проволке. Но волосы Дадзая мягкие, правда, некоторые волосинки, запачканные в крови, оставляли едва заметные полосы на синеве перчаток. И нет, у Дадзая нет никаких понятий о рамках эмпатии – не царское это дело. Мог бы, как истинный мужчина, не пялиться ей в лоб, пока Акико пыталась подцепить криво намотанный узел-шараду, а отвести взгляд одного карего глаза куда-нибудь хотя бы за неё, посмотреть на небольшую металлическую раковину, полку с протоколами и медкартами, заприметить пустую чашку, на дне которой наверняка образовалось тёмное кольцо.       Почти не замечал возню медика, пока в нос не ударил запах вишни. Не резкий, не удушливый, а кисловатый, почти призрачный.       Настоящей, мать её, вишни. Не дешёвым заменителем, бледной имитацией, муляжом терпкой ягоды – нет. Такой, будто только сорванной с ветки в период самой сердцевины цветения. Ещё недозревшей из-за ярковыраженных кислых ноток, но это...       Удивило.       Не ошарашило, но заставило лёгкие расшириться чуть сильнее, чтобы впустить этот сладковато-кислый запах внутрь. Запечатлеть. Запомнить. Ощутить всецело. Будучи Исполнителем, привык к стойкому запаху металла, сырости, дешёвого пойла в местных кабаках, крови и страха. Он даже попытался вспомнить какие-нибудь цветочные духи, аромат которых почувствовал как-то спонтанно, случайно, мимолётно. Какие они там были? Резкие, или наоборот приглушённые? Сладковатые или жгуче пряные? Не особо вдавался подробностями в парфюмерию, но аромат вишни, смешанный с антисептиком и хронической усталостью обратил его внимание.       Девушка разрезала бинт с точечной аккуратностью, чтобы не задеть волосы, что так навязчиво хотели попасть под самые кусачие лезвия ножниц. Развернула, и страшно удивилась, когда не увидела ничего, что предполагала – ожидала пустой глазницы, мокрой щеки, по которой и стекал бы этот несчастный глаз. Глаза, выбитого в обратном направлении так, что теперь видел бы мозг. Но нет. Всё куда хуже – глаз то полностью здоровый. Такой же, как и левый: цвет такого молочного шоколада с примесью оттенков кофейных зёрен или какао, и на первый взгляд его глаз ей даже показался пустым, безжизненным, такой, какой бывает у человека, который не имеет представления, зачем он эту землю прохаживает.       Не её дело. Вообще.       Это, чёрт возьми, прикол такой? Все Исполнители со странностями, так почему бы Дадзаю, например, не повыёживаться с бинтом на здоровом, мать его, глазу? Раздражение подкатило к горлу, сменяя сухую горькоту привкусом грёбаной ортофосфорной кислоты.       Всё. Приплыли. Финита ля комедия.       Ёсано была готова абсолютно ко всему: к его резкому движению, когда он вскочит на ноги и приставит к её лбу пистолет; к его злорадному смеху, когда он будет с самодовольной рожей наблюдать за её лицом, что варьировалось между растерянностью и глухой злобой. Но он, как ни странно, просто сидел. Смотрел. Ждал. Чего? Что она просто пойдёт против медицинских принципов не-лечить-здоровых-ублюдков, и поменяет ему перевязку? И зачем такие глаза прятать?       Наверное, потому что они пустые. Словно его сердце не просто разбивали на микроскопические части, а перетирали до состояния порошка, не подлежащего никакой склейке и регенерации, раз за разом. Пропускали через мясорубку, наблюдая, как из отверстий выползали лишь спрессованные ошмётки, в которые благородная эмпатия уж точно не влезет. Интересно, действительно ли он смотрит в её глаза только потому, что выжидает момент мелкой поломки в логистике мозга, дабы преподнести атаку, которую должен был преподнести?       Или он увидел нечто живое?       Что-то, что выделялось среди таких же пустых, разбитых, омрачённый туманом ненависти глаз? Столкнулся не с желанием убивать и покалечить, а с почти искренним желанием помочь. Ёсано бы выплюнула фразу «не пришей к ноге рукав, где моя фуражка?», и была бы права. Будто видел перед собой не уставшего медика, голодную и бледную девушку, страдающую хроническим обезвоживанием, но всё ещё берущую в руки, отказывающиеся подчиняться, ножницы, а самого, что ни есть, ангела.       Не все ангелы на луне. Некоторые снизошли с неё, чтобы дарить людям надежду, бессмысленно поддерживать в них тлеющий огонёк жизни, подпитывая светом, на которых у крепко закрепившихся обиталей здешнего места дьяволова аллергия.       — Зачем вы носите этот бинт, Дадзай-сан? – голос прозвучал почти трезво, будто она не проваливалась в подобие астрала мысленно.       А вот он отошёл от подобного её состояния куда быстрее. Со скоростью рефлекса, если быть точнее.       — Кажется, в твои обязанности входит оказание первой помощи, так, Ёсано-сан?       Вопросом на вопрос значит.       — Это просто интерес, который вполне объясним–       — Новый моток бинтов для работы в левом кармане твоего халата.       Перебил. Так нахально ткнул её на место, как взбалмошную болонку. Испарина, выступившая на её лбу, как немое доказательство, что это напоминание и непрямой знак заткнуться сработали не как выключатель, а как быстрая промотка спектра чувств, среди которых точно были непрошенные вина и стыд, и не заставившее себя долго ждать ощущение несправедливости.       И самое дьявольское.       Он имел на это право.       Он имел.       А она – нет.       Несправедливость. О, это чувство в мгновение ока заставляло Акико ощущать себя воздушным шариком, к которому в расстояние считанных миллиметров поднесли булавку.       Ну, глаз здоров, да и Дадзай даже язвит, так что вполне вероятно, что она может допустить немного грубости для компенсации зияющей дыры гордости и достоинства. Да, он мог присадить её на землю в плане формальностей и правил, но в медицине – нет. И эта лазейка стала протянутым канатом к бултыхающейся в шторе озлобленной горечи чести.       Почти рывком выудила из вышеупомянутого кармана бинт. Размотала. Приложила к его лбу с давкой чуть больше, чем нужно было по протоколу аккуратности, будь он проклят, и стала обматывать по диагонали, едва держа руки при себе, чтобы не обмотать ему его нос в такой попытке случайного удушья.       Послышалось сдавленное «Ай!», а после и даже упрёк в сторону её рук. Ёсано даже бровью не повела. Отогнула одну из лент, чтобы запихать под неё конец марли, и затолкала с такой силой, что в жизни не спадёт, и, дай бог, передавит ему черепную коробку хотя бы по диагонали.       Завершила перевязку и отошла мигом, будто больше не желая прикасаться к этому чудовищу, которого должна была, по идее, опасаться и действительно ходить с опущенной головой за то, что натворила в крематории, но послевкусие затопатанного не целиком, но ощутимо, самолюбия резало по вискам. Акико слышала кряхтение и даже не усомнилась в силе перевязки – как приклеенная.       А потом снова выдал то, что резво так вырвало кафель из-под ног Ёсано:       — Скажу Мори, чтобы присмотрел халаты по параметрам здешних медиков, а не на его косое усмотрение.