Философская выскочка

День к вечеру стал мягче. Небо постепенно темнело, заливаясь приглушённым лиловым светом. Воздух пах дождём и мокрой листвой — тот редкий момент, когда даже город будто выдыхает. Тамихиро дошёл до своей квартиры пешком — не спеша, с наушниками в ушах. Музыка гудела где-то на фоне, а мысли текли сами по себе. Саша, как обычно, ушёл к себе в общежитие — наверняка пить чай и читать что-то о религиях (фанатик блин). Ключи тихо щёлкнули в замке, и дверь мягко открылась. Дома было прохладно и тихо. Тот самый уют, где можно отдохнуть . Он скинул рюкзак прямо у двери, стянул худи и пошёл на кухню. В чайнике уже привычно гудела вода — по инерции он включил его, как будто руки сами знали, что делать. — Так, — пробормотал он себе под нос, включая лампу у стола. — Где там мои нитки? На краю дивана лежала корзинка с клубками — ярко-зелёный, чёрный, серый, немного бордового. Всё в его любимых цветах. Тамихиро достал спицы, закинул ногу на ногу и устроился поудобнее. Он вязал быстро, уверенно. Руки двигались сами, будто повторяли что-то знакомое, успокаивающее. Каждая петля ложилась ровно, чётко. Это было его собственное маленькое пространство — без слов, без оценок, без чужих взглядов. Телефон пару раз мигнул, но он не стал проверять. Пусть мир подождёт. Он вязал то ли шарф, то ли очередную непонятную вещь, которую потом всё равно отдаст Саше — тот всегда радовался подаркам, даже если они были кривыми. Тамихиро усмехнулся. — Скажет опять: “О, как мило, и, главное, неровно”. Музыка сменилась на тихую гитару. Он поймал себя на том, что напевает что-то вполголоса — без смысла, просто чтобы не было слишком тихо. Когда чайник вскипел, он поднялся, налил себе зелёный чай и вернулся на диван. Снаружи за окном моросил дождь. В отражении стекла мелькали уличные фонари и его силуэт — в свитере, с красными волосами, в полутьме. Он вдруг подумал о Михаиле. Как тот поправлял очки. Как смотрел — не осуждая, но будто насквозь. На секунду нитка запуталась. Тамихиро вздохнул, аккуратно расправил петлю и усмехнулся сам себе: — Прекрати. Он всё равно не про тебя думает. Но где-то глубоко внутри, тихо и упрямо, жила тёплая мысль: “А вдруг?” Он потянулся, положил вязание рядом и уткнулся в подушку. Дом наполнился звуком дождя, шелестом нитей и запахом свежего чая. Просто вечер. Просто спокойствие. *** На следующий день в университете стояла особенная тишина — та, что бывает перед началом пары, когда аудитория ещё не наполнилась голосами. Михаил Громов стоял у кафедры, проверяя конспекты. Всё как всегда: порядок, структура, логика. Только почему-то пальцы чуть дрожали, когда он переворачивал страницу. Дверь распахнулась. — Доброе утро, Михаил Евгеньевич, — голос прозвучал с привычной лёгкостью. Тамихиро вошёл в аудиторию, как обычно — с растрёпанными волосами, с привычными заколками, что чуть сверкнула на свету, и с улыбкой, в которой было что-то вызывающее и притягательное одновременно. — Дубович, вы снова опоздали, — спокойно сказал Михаил, не поднимая взгляда. — Не снова, а традиционно, — ответил тот, подходя ближе. — У каждой звезды свой ритм движения. — Ваша «звезда» рискует не сдать зачёт, если будет двигаться так медленно, — заметил Михаил, но уголки его губ едва заметно дрогнули. Тамихиро ухмыльнулся. — Значит, надо ускориться. Может, вы покажете пример? Он сел на первую парту — ближе, чем обычно, прямо напротив преподавателя. Отодвинул тетрадь, но смотреть на неё не спешил. Глаза — только на Михаила. — О чём сегодня лекция? — спросил он, облокотившись на руку. — О смысле жизни или о том, как не сводить преподавателя с ума? — Второе, видимо, вы уже проходили, — ответил Михаил, стараясь не встречаться взглядом. — Возможно. Но практики не хватает, — заметил Тамихиро и чуть склонил голову. — Особенно, когда объект практики сидит в трёх шагах. По аудитории пробежал тихий смешок. Несколько студентов переглянулись, но Михаил лишь откашлялся. — Если вы так же остроумны будете на экзамене, у вас есть шанс. — А если я провалюсь? — Тамихиро прищурился. — Есть шанс на… индивидуальную работу над ошибками? Михаил наконец поднял глаза. Взгляд — спокойный, но на секунду в нём мелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое. — Только в рамках программы, — ответил он ровно. — Жаль, — прошептал Тамихиро, но достаточно громко, чтобы тот услышал. Он достал ручку, открыл тетрадь и начал что-то записывать. Но каждая строчка превращалась в каракули — мысли уходили далеко не в философию. Михаил пытался говорить о стоицизме, о Сенеке, о самоконтроле, но с каждым разом чувствовал, как сам этот контроль ускользает.Сам же Тамихиро внимательно слушая лекцию выводил звездочки в тетради ,на полях. Когда пара закончилась, студенты стали собираться. Тамихиро неторопливо сложил вещи и подошёл ближе. — Лекция была… глубокая, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Особенно часть про подавление эмоций. — Рад, что хоть кто-то слушал, — ответил Михаил, убирая бумаги. — О, я слушаю, — тихо сказал Тамихиро. — Просто не всегда ушами. Он улыбнулся — почти по-доброму, без насмешки, и вышел, оставив после себя лёгкий запах дешёвого кофе и чего-то очень живого. Михаил остался один в пустой аудитории. На доске мелом было выведено слово «чувство» — он его так и не успел стереть.