Философская выскочка

На следующее утро университет встретил Михаила непривычным шумом. Студенты, еще не отошедшие от вчерашней праздничной лихорадки, лениво перетекали из аудитории в аудиторию. Громов шел по коридору, стараясь сохранять свой обычный «каменный» вид, но синий шарф, обмотанный вокруг шеи, казался ему ярче любого сигнального огня. Ему казалось, что каждый встречный видит на его губах отпечаток того самого холодного, пахнущего снегом поцелуя. Он зашел в 312-ю. Запах кофе и пыли был на месте. Но на первой парте, прямо перед кафедрой, сидел не Тамихиро, а Саша. Религиовед выглядел помятым: его оливковый свитер был застегнут не на ту пуговицу, а кулон-крестик нервно метался в пальцах. Увидев Михаила, Саша замер, и его зеленые глаза расширились, медленно перемещаясь с лица преподавателя на темно-синюю шерсть шарфа. — Доброе утро, Михаил Евгеньевич, — тихо произнес Саша. В его голосе не было привычной робкой вежливости. Там была проницательность человека, который привык искать скрытые смыслы в древних текстах. — Доброе утро, Александр. Вы сегодня решили сменить специализацию и заняться философией? — Михаил сухо открыл ноутбук. — Нет. Я просто зашел передать... — Саша запнулся, глядя на шарф. — Тамихиро сегодня не придет. Он... приболел. Сказал, что вчера слишком долго гулял на морозе без шапки. Михаил замер, не донеся руку до очков. Сердце предательски екнуло. — Вот как. Надеюсь, ничего серьезного. Саша положил на край кафедры маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. — Михаил Евгеньевич? — Саша замялся, теребя край свитера. — Тамихиро — он как витраж в старом храме. Если на него не падает свет, он кажется просто грудой битого стекла. Но если свет есть... Пожалуйста, не разбивайте его. Он и так слишком долго склеивал себя сам. Михаил молчал несколько секунд, глядя на пустую парту, где обычно сидел этот невозможный студент. Ответственность легла на плечи тяжелее, чем зимнее пальто. — Александр, — Михаил заговорил тише, чем обычно. — Где он живет? У меня нет его адреса в личных записях, а в деканате данные могут быть устаревшими. Саша удивленно моргнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение. Он быстро вырвал листок из своей тетради и записал адрес. — Пятый этаж, левое крыло. Там на двери обычно висит какая-нибудь странная нитка. Вы узнаете. Михаил коротко кивнул, пряча листок в карман. Саша постоял еще секунду и вышел, оставив после себя запах ладана и легкую грусть. Текст на полях Как только дверь закрылась, Михаил развернул записку самого Тамихиро. Почерк был ужасным — размашистым, неровным, с какими-то завитками. «Простите, мой дорогой Сократ, но сегодня я проигрываю битву с насморком. Кажется, поцелуи на снегу обладают побочным эффектом. Но я ни о чем не жалею. P.S. Шарф вам чертовски идет. Не снимайте его, ладно?» Михаил невольно улыбнулся. Эта записка была такой «тамихировской» — наглой и нежной одновременно. Он спрятал листок в нагрудный карман, прямо к серебристой звездочке. Лекция прошла как в тумане. Михаил ловил себя на том, что смотрит на пустую заднюю парту. Без этого пятна красных волос аудитория 312 казалась просто комнатой с плохой вентиляцией. Вечером, после всех пар, Михаил обнаружил себя стоящим перед дверью, адрес которой ему дал Саша. Он сам не до конца понимал, зачем пришел. В руках был пакет из аптеки и бумажный пакет с имбирным печеньем. На ручке двери действительно висела запутанная ярко-зеленая нить. Он постучал. За дверью послышался грохот, какой-то невнятный возглас, и наконец замок щелкнул. Тамихиро выглядел катастрофически: завернутый в огромное клетчатое одеяло, с красным носом и растрепанными волосами, которые торчали во все стороны. В руках он сжимал вязальную спицу, как шпагу. — Михаил Евгеньевич? — он хрипло закашлялся. — Вы... вы что, ошиблись адресом? Или пришли поставить мне прогул лично? — Я пришел убедиться, что вы не умерли от собственной беспечности, — Михаил прошел мимо него в квартиру. Внутри всё было именно так, как он себе и представлял: горы разноцветной пряжи, книги по искусству, перемешанные с учебниками логики, и запах чая с бергамотом. На диване валялось недовязанное нечто ярко-желтого цвета. — Садитесь, — Тамихиро плюхнулся на диван, кутаясь в одеяло. — Чайника нет, он сгорел утром. Пью воду. Михаил вздохнул, снял пальто (оставив шарф на шее) и прошел на кухню. Через десять минут он вернулся с кружкой горячего напитка — он нашел какую-то кастрюльку и вскипятил воду в ней. — Пейте. И вот, — он выложил лекарства и печенье на столик. Тамихиро смотрел на него снизу вверх, и в его глазах больше не было насмешки. Только тихая, почти болезненная нежность. — Вы надели его, — прошептал он, глядя на синий шарф. — Я всегда держу слово, — ответил Михаил, присаживаясь на край кресла. — Михаил... — Тамихиро протянул руку из-под одеяла и коснулся колена Громова. — Вы злитесь? Из-за вчерашнего? Михаил посмотрел на его бледное лицо, на искренний страх в глазах и почувствовал, как последняя ледяная корка на его сердце тает. Он накрыл ладонь Тамихиро своей. — Я не злюсь. Я просто... напуган. Но, кажется, философия учит нас встречать страх с открытым забралом. Тамихиро улыбнулся — слабой, «простуженной» улыбкой — и вдруг потянул Михаила за руку на себя. — Тогда идите сюда. Только не заразитесь, а то кто будет завтра рассказывать нам про Канта? Михаил присел рядом, и Тамихиро тут же уткнулся головой в его плечо, в мягкую синюю шерсть шарфа. В этой маленькой, заваленной нитками квартире, под звук дождя за окном, границы окончательно перестали существовать.