Философская выскочка

Дождь за окном сменился мокрым снегом, который лип к стеклу, создавая ощущение полной изоляции от остального мира. В квартире Тамихиро было темно, горела лишь небольшая настольная лампа, отбрасывающая длинные тени на горы разноцветной пряжи. Михаил не ушел. Он не смог заставить себя подняться, когда Тамихиро, горячий от жара, лежал головой на его коленях.Вместо этого он перенес его с дивана на кровать и укрыл его пледом,оставшись подле него этой ночью. ***** — Вам нужно спать, — тихо сказал Михаил, чувствуя, как тепло от тела студента просачивается сквозь ткань пиджака и синего шарфа. — Сон — это для тех, кому не о чем спросить своего профессора, — пробормотал Тамихиро, прикрыв глаза. Его голос из-за простуды стал совсем низким. — Михаил... а вы правда боялись одиночества? Того, о чем говорили в библиотеке? Михаил замер. Он редко позволял себе возвращаться к тем мыслям, но сейчас, в этой «цитадели хаоса», честность казалась единственно верной валютой. — Боялся, — признал он. — Одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это отсутствие того, кто видит тебя настоящего, а не твою должность или костюм. Я думал, что если стану «идеальным профессором», то эта пустота заполнится. Но она только росла. Тамихиро чуть повернул голову, глядя на профиль Михаила. — Теперь она меньше? Михаил повернулся к нему. В полумраке очки Громова чуть поблескивали. — Теперь её место заняло беспокойство о том, почему один талантливый, но невыносимый студент гуляет без шапки. Тамихиро тихо рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. Михаил тут же подал ему стакан воды, придерживая за плечи. Когда приступ прошел, юноша не стал отстраняться. Он взял ладонь Михаила и начал медленно переплетать свои пальцы с его, будто вязал очередную петлю. — Знаете, — прошептал Тамихиро, — когда я вяжу, я всегда боюсь, что нить закончится раньше, чем вещь будет готова. С людьми так же. Я всегда боюсь, что я им надоем раньше, чем они успеют меня полюбить. Михаил сжал его руку — крепко и уверенно. — В философии есть понятие «вечного возвращения». Но я предпочитаю думать, что некоторые вещи случаются один раз и навсегда. Ваша нить не закончится, Тамихиро. По крайней мере, не здесь. ***** Михаил незаметно для себя уснул прямо на диване, сидя и придерживая Тамихиро. Проснулся он от того, что в окно ударил бледный зимний свет. Тамихиро спал, его дыхание стало ровнее, а жар, судя по всему, спал. Громов осторожно выбрался из-под пледа, стараясь не разбудить юношу. Он прошел на кухню, нашел ту самую кастрюльку и приготовил простой завтрак из того, что было в холодильнике (а было там немного — пара яиц и заветренный сыр). Он оставил на столе записку, написанную на обороте какого-то старого счета: «Жар спал, но постельный режим обязателен. Лекарства на столе. Постарайтесь не сжечь кастрюлю. Я буду в университете, но мой телефон у вас теперь есть. P.S. Желтое нечто на диване получается неровным. Лучше исправить.» **** Когда Михаил зашел в университет, он чувствовал себя иначе. Сдержанный, строгий, в своем безупречном костюме и синем шарфе, он всё еще был «тем самым Громовым», но внутри него больше не было тишины. У входа в 312-ю аудиторию его снова ждал Саша. Религиовед внимательно посмотрел на Михаила, заметил легкую помятость его рубашки и то, как Громов машинально коснулся своего кармана, где лежала звездочка. — Вы ходили к нему, — это не был вопрос. Саша улыбнулся, и на этот раз его улыбка была светлой. — Он идет на поправку, Александр, — спокойно ответил Михаил. — И, кажется, он действительно плохой повар. Саша рассмеялся и кивнул. — Он лучший в том, чтобы путать нитки и жизни, Михаил Евгеньевич. Главное, что вы нашли дорогу к его двери. Михаил вошел в аудиторию. Он встал за кафедру, поправил очки и обвел взглядом студентов. Задняя парта всё еще пустовала, но теперь это не вызывало у него чувства пустоты. Он знал, что вечером он снова вернется туда, где пахнет шерстью и чаем. — Сегодняшняя тема, — начал он, и его голос звучал теплее, чем обычно, — «Этика ответственности и привязанности». Записывайте.