СМЕРТНЫЙ ГРЕХ

Дом бабочки встретил Танджиро привычным запахом — глицинии, лекарственные травы, свежий рис и ещё что-то неуловимо сладкое. Канао, наверное, снова пекла. Он толкнул калитку — старую, деревянную, с искусно вырезанными бабочками на створках — и прошёл по гравийной дорожке. Камешки хрустели под ногами, где-то в саду перекликались птицы, утро было свежим и обманчиво мирным. Танджиро старался ступать тихо — вдруг Незуко ещё спит. Но она не спала. Она всегда чувствовала его приход. — Братик! Незуко вылетела на веранду босая, в лёгком домашнем кимоно с цветами сакуры, растрёпанная после сна, но с сияющими глазами. Она всегда так радовалась ему, будто не видела год, а не три дня. Танджиро улыбнулся — той особой улыбкой, которую берёг только для неё. — Незуко, ты опять без обуви. Простынешь. — Не простужусь! — Она сбежала с веранды и повисла у него на шее, уткнувшись носом в плечо. — Три дня, брати! Три дня! А вдруг бы с тобой что-то случилось?! — Я же здесь. — Но мог и не быть! — Она отстранилась и посмотрела на него серьёзно, по-взрослому. Её глаза — тёмные, с вертикальными зрачками, которые так пугали посторонних — сейчас были полны любви и тревоги. — Ты плохо спал. Я чувствую. Танджиро вздохнул. От неё ничего не скроешь. — Просто не мог уснуть. Думал. — О чём? Он помолчал. Как объяснить ей, что последние несколько дней его преследует странное чувство? Что воздух стал другим? Что он просыпается по ночам от запаха, который не может идентифицировать? Что внутри него поселилась сосущая пустота, которую он не понимал? — Ни о чём важном, — соврал он. — Пойдём, я принёс моти. С клубникой, твои любимые. Незуко прищурилась, но промолчала. Взяла его за руку и потащила в дом.

***

Внутри было тепло, уютно и пахло... хаосом. — АОЙ-САН! СУМИ ОПЯТЬ СЪЕЛА ВСЁ МОТИ! — донеслось из кухни. — Я НЕ ЕЛА! ЭТО НАХО! — НАХО НЕ ЕСТ СЛАДКОЕ! ЗНАЧИТ, ТЫ! Танджиро усмехнулся. В Доме бабочки никогда не было скучно. Шинобу встретила его в коридоре — как всегда, с идеальной укладкой и вечной загадочной улыбкой. Она умела улыбаться так, что непонятно было — рада она тебе или уже придумывает новый яд. — Камадо-сан, — она слегка поклонилась. — Незуко вчера весь вечер просидела у окна. Я боялась, что она протрёт дыру в стекле. — Братик, не слушай её! — Незуко покраснела. — Она преувеличивает! — Нисколько, — пожала плечами Шинобу. — Я даже ставки делала, вернёшься ты сегодня или завтра. Канао поставила на сегодня. Канао, стоявшая в углу с ножом и морковкой, даже бровью не повела. — Я выиграла, — сказала она. Танджиро рассмеялся. Здесь, в этом странном доме, среди этих странных людей, он чувствовал себя почти спокойно. Завтрак был шумным и тёплым. Аой носилась с тарелками, Суми и Нахо хихикали, Киё строила рожицы. Иноске и Зеницу ещё не пришли — эти двое обычно появлялись к обеду, когда пахло едой. Незуко рассказывала о новой вышивке, которую учила её Канао, жаловалась на горькие лекарства Шинобу, смеялась над шутками Аой. Танджиро слушал, кивал, улыбался — и всё время краем сознания ловил тот самый запах. Он не уходил. Висел на границе восприятия, как ноющая зубная боль. — Братик, ты меня слушаешь? — А? Да. Вышивка. Красиво. Незуко вздохнула. — Ты опять ушёл в себя. Что с тобой происходит? Танджиро посмотрел на неё. На её руки, сжимающие чашку. На шрамы, которые остались от той ночи. На глаза, которые видели смерть, но всё ещё умели смеяться. — Я сам не знаю, — честно сказал он.

***

Ровно в полдень в столовую ворвались Иноске и Зеницу. — ЕДА! — заорал Иноске. — ЧУЮ ЕДУ! — Ты всегда чуешь еду, — проворчал Зеницу, плетясь за ним. — Хоть бы постеснялся. — А чего стесняться? Есть хочу! Иноске плюхнулся за стол и начал наворачивать рис с такой скоростью, будто не ел неделю. Зеницу сел рядом, осторожно оглядываясь по сторонам — он всегда боялся, что кто-то на него нападёт. — Танджиро! — Иноске прожевал и уставился на друга. — Ты чего такой кислый? — Я не кислый. — Кислый, кислый. У тебя на лице написано: "Я думаю о чём-то грустном". — У тебя на лице написано: "Я идиот", — буркнул Зеницу. — А ты вообще молчи, трус! — Я не трус, я осторожный! — Осторожный, который при виде паука падает в обморок! — Это был не паук, это был таракан! — Одно и то же! Танджиро смотрел на них и невольно улыбался. Эти двое были невыносимы, но они были его друзьями. Самыми настоящими. — Ребята, — сказал он вдруг. Иноске и Зеницу замерли. — Что? — спросил Иноске. — Если я скажу вам кое-что... странное... вы не будете смеяться? — Будем, — честно ответил Иноске. — Иноске! — Зеницу толкнул его. — А что? Он спросил! Танджиро вздохнул. — Ладно, забудьте. — Не-не-не, — Иноске отложил палочки. — Говори. Если серьёзное — послушаем. Танджиро помолчал. Потом решился: — Я чувствую запах. Уже несколько дней. Он идёт из города. Это запах... смерти. Но не совсем. — Запах смерти? — переспросил Зеницу, бледнея. — Это же плохо! — Он не как у обычных демонов. Он другой. И он... притягивает меня. Иноске нахмурился. — Другой — это как? — Как будто... живой. Но не человек. Я не знаю, как объяснить. Повисла тишина. — Танджиро, — тихо сказал Зеницу. — А может, это ловушка? — Может. — И ты всё равно пойдёшь? Танджиро посмотрел на него. — Пойду. Иноске хлопнул кулаком по столу. — Тогда мы с тобой! — Что? — Зеницу подскочил. — Ты с ума сошёл?! — А что? Он наш друг. Если ему надо — мы рядом. — Но это опасно! — Жизнь вообще опасная штука, трус. — Я НЕ ТРУС! — Тогда идём. Зеницу застонал и закрыл лицо руками. Танджиро рассмеялся: — Ребята, спасибо. Правда. — Ага, — Иноске уже снова наворачивал рис. — Ты это... если чё — зови. Мы этим уродам быстро объясним, как трогать наших. — Ага, — поддакнул Зеницу, хотя было видно, что ему страшно. — Я... я в полицию позвоню! У них пистолеты! — Зеницу, у кого "у них"? — Ну... у полиции! — Ты идиот, — констатировал Иноске с набитым ртом. — Сам такой! Танджиро улыбнулся. С этими двумя невозможно было грустить.

***

После обеда Танджиро сидел в саду с Незуко. — Братик, — сказала она. — Ты говорил с друзьями? — Говорил. — И что они? — Сказали, что пойдут со мной, если надо. Незуко улыбнулась: — Хорошие у тебя друзья. — Хорошие. Она помолчала. — Я тоже пойду, если понадобится. — Нет, — резко сказал Танджиро. — Ты останешься здесь. Обещай мне. — Но... — Незуко. — Он повернулся к ней, взял её за руки. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. Если с тобой что-то случится, я не переживу. Обещай, что не пойдёшь. Незуко смотрела на него долго. Потом кивнула: — Обещаю. Но если с тобой что-то случится — я всё равно пойду, даже если ты будешь против. — Незуко... — Я люблю тебя, братик. И не дам тебе умереть. Они обнялись. Солнце клонилось к закату. Запах становился сильнее.

***

Когда город погрузился в сумерки, Танджиро поднялся. — Мне пора, — сказал он. — Вернись, — тихо сказала Незуко. — Танджиро обернулся, посмотрел на неё. На её глаза, полные тревоги и любви. На её руки, сжатые в кулаки. — Обязательно, — улыбнувшись, ответил он. — Я ещё не всё моти съел, помнишь? Незуко фыркнула сквозь слёзы. — Дурак. — Знаю, — улыбнувшись, он вышел в ночь.

***

Город встретил его тысячами огней. 1926 год — время перемен. Автомобили, неоновые вывески, джаз в барах. Новый мир, в котором Танджиро чувствовал себя чужим. Он шёл быстро, почти бежал. Запах вёл его, как путеводная нить. Через час он вышел к реке. Старый мост. Тусклый фонарь. Тишина. Там, у перил, стоял человек. Высокий, в дорогом пальто. Он смотрел на воду и не оборачивался. Танджиро замер. Запах. Тот самый. Который он запомнил навсегда. Запах смерти. Запах той ночи. Запах Мудзана Кибуцуджи. Но... другой. Под древней тьмой — что-то живое. Тёплое. Человеческое. Мужчина медленно обернулся. Танджиро узнал это лицо. Оно являлось ему в кошмарах. Бледная кожа, тёмные глаза, идеальные черты. Лицо демона, убившего его семью. Но сейчас в этих глазах не было злобы. Только усталость. И странное, почти насмешливое спокойствие. — Камадо Танджиро, — сказал Мудзан. Голос был тот же — низкий, холодный, властный. Голос из того кошмара. — Я знал, что ты придёшь. Танджиро выхватил меч. Лезвие блеснуло в свете фонаря. — Ты... Он шагнул вперёд. Готовый убить. Готовый умереть. Но запах... — Что с тобой? — выдохнул он. — Ты... ты не пахнешь демоном. Мудзан чуть наклонил голову. Его губы тронула холодная усмешка — не злая, а скорее... оценивающая. — А ты пахнешь, — ответил он. — Страхом. Ненавистью. И чем-то ещё. Любопытством? — Не смей говорить о моих чувствах! — Я не говорю. Я констатирую. — Мудзан даже не пошевелился. — Ты держишь меч, но не нападаешь. Почему? — Потому что... — Танджиро сжал рукоять до хруста. — Потому что я хочу понять. — Что понять? — Почему ты человек! Почему не нападаешь! Почему ты здесь?! Мудзан молчал долго. Потом усмехнулся — уже откровеннее. — Ты думаешь, я обязан тебе отвечать? Я — Мудзан Кибуцуджи. Я не отчитываюсь перед жалкими охотниками. — Тогда умри! Танджиро рванул вперёд. Меч просвистел в воздухе, целя прямо в сердце. Мудзан не двинулся. Не защищался. Даже глазом не моргнул. Лезвие остановилось в миллиметре от его груди. — Почему? — прохрипел Танджиро. — Почему ты не защищаешься?! — Потому что мне нечем, — спокойно ответил Мудзан. — Я человек. Слабый. Смертный. Если ты хочешь меня убить — убей. — Ты лжёшь! — Я никогда не лгу. Танджиро смотрел в его глаза. В них не было страха. Только холодная, почти надменная уверенность. И что-то ещё... что-то, что Танджиро не мог прочитать. — Ты убил мою семью, — сказал он тихо. — Я убивал тысячи семей. Я не помню их лиц. — А моё — помнишь? Мудзан посмотрел на него долгим взглядом. — Теперь — да. Танджиро замер. Меч дрожал в руке. — Что с тобой случилось? — спросил он хрипло. — Почему ты стал человеком? — Это долгая история. И не для этой встречи. — А для какой? Мудзан чуть усмехнулся. — Для следующей. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. — Стой! — крикнул Танджиро. — Я не отпускал тебя! — Ты не можешь меня задержать, — бросил Мудзан через плечо. — И не хочешь. Он скрылся в темноте. Танджиро остался один. Меч выпал из рук. Он опустился на колени, тяжело дыша. — Что... что это было? — прошептал он. Ответа не было. Только ветер и запах — вишнёвый привкус с порохом — который теперь навсегда въелся в его память.

***

Танджиро вернулся в Дом бабочки под утро. Незуко ждала его на веранде. Сидела, обняв колени, и смотрела на восток, где уже розовело небо. — Ты вернулся, — сказала она тихо. — Вернулся. Она подняла на него глаза. И замерла. — Братик... ты пахнешь им. Танджиро вздрогнул. — Кем? — Тем демоном. — Она помолчала. — Но... запах другой. Не такая как в ту ночь. Танджиро сел рядом. Устало прислонился к стене. — Он человек, Незуко. Сейчас. — Человек? — Я не знаю, как это объяснить. Но он... другой. Не такой, как в ту ночь. Незуко молчала долго. — Ты не убил его, — сказала она наконец. — Не смог. — Почему? Танджиро закрыл глаза. — Потому что он не сопротивлялся. Потому что смотрел на меня... как на равного. Потому что я... — он запнулся. — Я не знаю. Незуко взяла его за руку. — Ты всегда говорил, что ненависть — это не ответ. Что важно сохранять сердце чистым. Может, это оно? — Что "оно"? — Твоё сердце. Оно не дало тебе убить человека. Танджиро посмотрел на неё. — А если он снова станет демоном? — Тогда ты убьёшь его. Как демона. — Незуко улыбнулась. — Но пока он человек — ты не убийца. Танджиро обнял её. — Ты слишком мудрая для своих лет. — Я твоя сестра. Это моя работа. Они сидели так, глядя на рассвет. Где-то в городе Мудзан стоял у окна своего тайного особняка и смотрел на то же солнце. — Камадо Танджиро, — прошептал он. — Интересный экземпляр. Он усмехнулся — той самой опасной усмешкой, которую так боялись его подчинённые. — Посмотрим, что из этого выйдет.