Баг при респауне, или История сломанной шестеренки

Утро началось не с сирены, не с криков мамы о том, что пора вставать и делать что-то полезное, и даже не с головной боли. Утро началось с запаха свежей выпечки и мягкого солнечного света, пробивающегося сквозь тяжелые бархатные шторы. Селеста потянулась на огромной кровати, зарывшись носом в подушку. Тело чувствовало себя на удивление отдохнувшим. Никакого удушья. Никакого привкуса крови. А потом её мозг окончательно проснулся и услужливо подгрузил логи последних событий. «В прошлой жизни у меня не было друзей…» Селеста замерла, широко распахнув глаза. Пушистый хвост нервно дернулся под одеялом. — Твою ж налево, — прошептала она в ужасе, пряча лицо в ладонях. — Я реально это ляпнула. Верховный судья Фонтейна сидел рядом, успокаивал меня, а я выдала базу городского сумасшедшего про прошлые жизни. Какой позор. Какой невыносимый кринж. Он же юрист! Логик! Он сейчас вызовет санитаров из какого-нибудь местного дурдома, или, еще хуже, потащит меня в суд как поехавшую! Она уже начала планировать, как будет прятаться под кроватью, когда в дверь тихонько постучали. Не дожидаясь ответа, ручка повернулась, и в комнату заглянула Сиджвин. Медсестра сияла так ярко, словно сама была маленьким солнышком. В руках она держала чемоданчик с медикаментами, а за ней, как скала, возвышался Нёвиллет. Он уже был при полном параде: строгий камзол, жабо, идеальная осанка. Никаких следов ночных посиделок на краю кровати. Селеста инстинктивно натянула одеяло до самого носа, оставив торчать только подрагивающие ушки-антенны. — Доброе утро, маленькая Селеста! — прощебетала Сиджвин, подходя к кровати и деловито открывая свой чемоданчик. — Как мы себя чувствуем? Кашля не было? Грудь не болит? — Н-нет, — пискнула Селеста из-под одеяла. — Всё нормально. Честно. Нёвиллет остановился у изножья кровати. Его глаза-кресты внимательно изучали синий комочек. Селеста зажмурилась, готовясь к худшему. Сейчас он спросит. Сейчас он скажет, что её бредни про прошлую жизнь — это признак повреждения рассудка от энергии Элинаса. Сиджвин тем временем достала какой-то светящийся голубой кристаллик и приложила его к груди Селесты прямо через рубашку. Медсестра сосредоточенно нахмурилась, глядя на то, как кристалл пульсирует. — Ядро стабилизируется, — констатировала она, удовлетворенно кивая. — Сила прародителя понемногу усваивается. Кровотечений больше быть не должно, если не будет сильных стрессов. Вы были правы, месье Нёвиллет, ваша энергия ночью очень помогла. — Это хорошие новости, — глубокий голос дракона разлился по комнате, заставляя Селесту чуть-чуть опустить одеяло. Нёвиллет посмотрел прямо на неё. Селеста сжалась. «Ну давай, жми кнопку допроса, я готова», — тоскливо подумала она. — Селеста, — начал он тем самым тоном, которым, наверное, выносил вердикты. — Относительно того, что ты сказала мне ночью. Она зажмурилась и выпалила на одном дыхании: — Месье Нёвиллет, я знаю, это звучало как бред сумасшедшего! Я просто перенервничала, мне приснился кошмар, у меня поехала крыша от этого вашего Элинаса, и я ляпнула полную чушь про прошлую жизнь, не надо сдавать меня в психушку, пожалуйста, я буду вести себя тихо! Повисла пауза. Сиджвин удивленно моргнула, держа в руках стетоскоп. А Нёвиллет... Нёвиллет медленно склонил голову набок, и в его взгляде читалось искреннее, глубокое непонимание. — Сумасшедшего? Психушку? — переспросил он, явно не зная последнего слова, но угадывая контекст. Он мягко вздохнул, опершись обеими руками на свою трость. — Дитя мое. Я — древний дракон. Я живу сотни лет. Я видел, как души возвращаются в артерии земли, как они переплетаются, очищаются и рождаются вновь. Память прошлых жизней — это не сумасшествие. Это просто очень редкая аномалия. И тяжелая ноша. Селеста подавилась воздухом. Одеяло медленно сползло с её лица. — Вы... вы не считаете меня больной на голову? — недоверчиво прошептала она. В прошлой жизни Артёма загнобили бы просто за то, что он не так посмотрел. А тут — он буквально признался в реинкарнации, и ему говорят: «А, ну бывает, сочувствую». — Я считаю, — твердо произнес Нёвиллет, — что жизнь, которую ты помнишь, была к тебе неоправданно жестока, если даже во сне она заставляет тебя плакать. И я считаю, что твоему старому миру должно быть стыдно за то, как он с тобой обошелся. Но здесь, в Фонтейне, эта память тебе не навредит. Тебе не нужно прятать её или стыдиться её перед нами. Мы с Сиджвин никому не расскажем. Сиджвин энергично закивала, прижимая руки к груди: — Ни единой душе! Это будет наш маленький секрет. Мы, мелюзины, тоже храним память Элинаса, хоть она и странная. Так что ты не одна такая! Селеста сидела, обхватив колени синими лапками. В груди разливалось что-то горячее. Не боль от кристалла, не кровь, а... принятие. Полное, безоговорочное, абсолютное принятие. Без упреков. Без попыток её «починить» или высмеять. Она сглотнула подступивший к горлу ком. — Спасибо, — только и смогла выдавить она. Нёвиллет позволил себе легкую, теплую улыбку. — А теперь, когда медицинский осмотр завершен, я полагаю, нам нужно решить один важный вопрос. Сиджвин настаивает, что тебе нужны положительные эмоции и деятельность для мелкой моторики, чтобы успокоить нервную систему. Что ты любила делать... раньше? До того, как оказалась здесь? Селеста посмотрела на свои пухлые лапки с подушечками. В голове всплыли воспоминания: холсты, стилус, бессонные ночи за рисованием, попытки продать свои картины в интернете, постоянное недовольство собой из-за отсутствия учителя, который мог бы поправить ошибки... Но сейчас перед ней был чистый лист. И никто не скажет ей, что она «посредственность».