Баг при респауне, или История сломанной шестеренки

Ручей в деревне Мелюз журчал на удивление успокаивающе. Селеста сидела на мягком мху, скрестив ножки, и увлеченно штриховала углём разворот своего скетчбука. Капюшон темно-синего худи был откинут — здесь, в этой тихой гавани, где никто не пялился и не лез с расспросами, она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Остальные мелюзины изредка проходили мимо по своим делам, деликатно кивая ей издалека. Нёвиллет стоял поодаль, беседуя о чем-то с Серин, но Селеста спиной чувствовала его ненавязчивый, защищающий контроль. Она как раз заканчивала прорисовывать огромный, добрый глаз Элинаса на бумаге, как вдруг земля под ней еле заметно завибрировала. Вибрация пошла вверх по ногам, отдалась в хвосте и мягким, обволакивающим теплом скопилась где-то в груди. «Ого! Это я? Какой я тут красивый!» Голос раздался не снаружи. Он прозвучал прямо у неё в голове. Звонкий, искренний, полный абсолютно детского восторга и совершенно лишенный какой-либо зловещей хтони, которую можно было бы ожидать от мертвого бога Бездны. Селеста вздрогнула и выронила уголек. — Эм... Элинас? — мысленно, очень осторожно позвала она. «Да! Привет, маленькая! — голос радостно зазвенел, словно гигантский щенок замахал хвостом. — Я так рад, что ты пришла! Я так долго спал, а потом услышал, как тебе страшно там, где всё взрывается, и решил: пусть лучше идет ко мне! Я правда не умею делать тела правильно, прости, что ты получилась такая... хрупкая. Но ты здорово рисуешь! А нарисуешь мне бабочку?» Это было так нелепо, мило и абсурдно, что Селеста искренне улыбнулась. Огромный древний монстр, чья кровь породила целую расу, болтал с ней, как пятилетний ребенок, который просит маму нарисовать ему машинку. — Нарисую, пап, — прошептала она вслух, чувствуя, как щемит сердце от этой неуклюжей, но такой искренней заботы. — Обязательно нарисую. «Ура! А еще я хотел рассказать, что у меня когда-то были братья и...» Элинас, на радостях от того, что его новая «дочка» его слышит, неосознанно плеснул в канал связи чуть больше своей первозданной энергии. Для него это было как радостно хлопнуть в ладоши. Для слабого, едва стабилизированного ядра Селесты это сработало как удар кувалдой по стеклу. Слова Элинаса оборвались. Селеста резко согнулась пополам. В глазах потемнело. Тот самый «кашель Всемогущего» скрутил её легкие с такой силой, что она выронила скетчбук прямо в траву. Она зажала рот обеими лапками, но сухой, разрывающий грудь спазм прорвался наружу. На синюю шерстку брызнули красные капли. — Селеста! Нёвиллет оказался рядом прежде, чем она успела завалиться на бок. Серин ахнула, но, помня инструкции, удержала остальных мелюзин от того, чтобы броситься к ним толпой. Руки судьи мгновенно легли ей на спину, и мощный поток исцеляющей гидро-энергии хлынул в её тело, как прохладный водопад, смывая жар и гася резонанс. Нёвиллет поднял голову. Его глаза-кресты сузились, а взгляд, устремленный на своды пещеры, стал тяжелым и грозным. Воздух вокруг заискрил от гидро-элемента. — Элинас, — голос Верховного судьи был тихим, но он вибрировал так, что задрожали сталактиты. — Твоя энергия убивает её. Оставь дитя в покое. Немедленно. «Ой... Ой-ой-ой! Я не хотел! Я случайно! Я просто обрадовался! Прости-прости-прости, я ухожу спать, только не ругайся, большой дракон!» — голос Элинаса в голове Селесты панически пискнул, полный искреннего раскаяния, и стремительно растаял, оставив после себя лишь легкое чувство вины и затихающее тепло. Селеста тяжело, со свистом втянула воздух. Кашель отступил. Она отняла лапки от лица — на них осталась кровь, которую она тут же попыталась вытереть о рукав своего худи, пока Нёвиллет не протянул ей свой неизменный платок. — Ты как? — дракон смотрел на неё с такой тревогой, что ей стало стыдно. — Я в норме, — прохрипела она, принимая платок. — Месье Нёвиллет, не злитесь на него. Он правда не со зла. Он просто... болтливый. Как ребенок, который не рассчитал силу объятий. Он просил нарисовать ему бабочку. Нёвиллет тяжело вздохнул. Его гнев мгновенно улетучился, уступив место усталому пониманию. — Я знаю, что не со зла. Но его природа такова, что даже его любовь для смертных тел подобна радиации. Тебе нельзя с ним долго общаться, Селеста. По крайней мере, пока Сиджвин окончательно не укрепит твое ядро. Селеста кивнула, вытирая губы. — Я понимаю. Дебафф за перерождение. Ничего, жить можно. Зато теперь у меня есть контент для сюжета. Она потянулась за своим скетчбуком. И тут её взгляд упал на двух мелюзин, которые стояли поодаль у домика и тихо переговаривались. Они думали, что Селеста их не слышит, но после резонанса с Элинасом её слух, видимо, ненадолго обострился. — ...Представляешь, я нашла блестящую шестеренку на поверхности, — шептала одна мелюзина другой. — Подумала, что это красиво. А один человек в Кур-де-Фонтейне сказал, что это просто мусор, и что мы тащим в дом всякую грязь. Мне стало так грустно. Почему они не видят красоту там, где видим мы? Вторая мелюзина грустно погладила сестру по плечу. — Они видят мир иначе. Для них шестеренка — это сломанный механизм. Для нас — кусочек солнца. Главное, что мы сами знаем её ценность. Селеста замерла. Карандаш в её лапке завис над бумагой. Мусор. Сломанные механизмы. Чужие ожидания. В голове всё щелкнуло, как идеально подогнанные детали. Всю прошлую жизнь Артём считал себя «мусором». Сломанным механизмом, который не подходит под требования общества, родителей, одноклассников. Он был той самой шестеренкой, которую называли грязью, просто потому, что он не вписывался в чужой идеальный механизм. Но Элинас увидел в этом сломанном механизме жизнь. И Нёвиллет — тоже. — Я знаю, о чем будет мой комикс, — Селеста подняла сияющие, несмотря на недавний кашель, глаза на судью. — Это будет история не просто про драконов и перерождение. Это будет история про шестеренку, которую все считали сломанной, пока она не нашла часовщика, который понял, что она просто... от других часов. Нёвиллет медленно улыбнулся. — Это звучит как история, достойная того, чтобы её прочитал весь Фонтейн. И, возможно, весь Тейват. Селеста уткнулась в скетчбук, яростно зарисовывая новую идею. Её лапки всё ещё немного дрожали после приступа, на подбородке остался след крови, но впервые за две жизни она чувствовала, что находится абсолютно, на сто процентов на своем месте.