Над бухтой цунами

      Утро добрым не бывает. Это я всегда знал, будучи самой что ни на есть тёмной тварью.       А это как раз и было типичное западное утро, мокрое и туманное. Я брёл по лесу, сонно потирая глаза — четыре утра, уже пора ложиться! — и невольно морщился, когда под ногами хрустела очередная веточка. Отец, ступающий абсолютно бесшумно, будто бы вовсе не касаясь земли, изредка одаривал меня укоризненным взглядом, но не ругался. Он не раздавал пощёчины по любому поводу, как мать, никогда не кричал и не стыдил меня за всё подряд, и я очень любил его за это. Боялся, правда, тоже до чёртиков. Даже сильнее, чем мать. Но и любил сильнее.       Само собой, ни хера они моей любви не заслуживали. Но это я потом понял. А тогда мне было пятнадцать, я жил как на пороховой бочке, скитаясь по Западу с неадекватной мамашей, и просто хотел, чтобы меня любили. Кто угодно, хоть кто-нибудь…       Отец любил. Криво, косо, но уж как умел.       — Не спи на ходу, сынок, — добродушно пожурил он, потрепав меня по волосам. — Скоро будешь с меня ростом. Мать Тьма, как же ты вырос, пока меня не было.       — Почти полгода. — Скрыть обвинительный тон не получилось, да я особо и не старался.       — Мне очень жаль, малыш. — Отцовская рука снова легла мне на макушку, лба коснулись холодные вампирские губы. — Я ведь навещаю вас в перерывах между… работой. Ну и найти вас не всегда так уж просто. Сейрен хорошо заметает следы. Знаю, мать из неё так себе…       — Знаешь, но забрать меня у неё не рвёшься!       — Пойми, моя жизнь не подходит для ребёнка, — выдохнул отец чуть раздражённо. — Мне нужна ещё хотя бы пара лет. Я подзаработаю деньжат и тогда уже точно завяжу, обещаю. И мы сможем быть вместе. Ты, я и Сейрен.       Он врал, конечно. Не мне даже — себе. Не завязал бы он ни хрена. Ему слишком нравилось убивать, равно как и матери нравились её… безумные игры. Хотя, быть может, при отце она бы впрямь угомонилась? Она, конечно, отбитая, но он покруче будет. Помню, узнав, что мать меня бьёт, мой хладнокровный и невозмутимый вампирский батюшка пришёл в дикую ярость и отметелил её до полусмерти. С тех пор Сейрен пересмотрела свои взгляды на моё воспитание, а уж в присутствии отца и вовсе была образцовой мамашей. Тот, как ни странно, вёлся. А впрочем, нет, ничего странного: он её очень любил, даже понимая, что она малость ебанутая.       Ну и стрёмная хуйня эта ваша Песня Крови, скажу я вам.       — Мы пришли?       — Мы пришли, — эхом отозвался отец, откинув с плеча длинные чёрные волосы. — Очень удачная позиция. Глянь-ка на юго-запад.       Устроившись рядышком в зарослях кизила, я поднёс к лицу бинокль. Будучи наполовину вампиром, в сумерках я видел хорошо, но густой туман малость замыливал картинку. А ещё… а ещё я не хотел смотреть. Потому как прекрасно понимал, зачем мы здесь.       Папенька вышел на охоту. И отчего-то решил, что взять меня с собой — офигенная идея.       Нет, он меня и раньше с собой таскал. Пару-тройку раз. Я думал, что с каждым разом будет становиться легче, но отчего-то вышло ровно наоборот.       — Видишь его? — Я машинально кивнул, разглядев на террасе загородного дома тёмный силуэт, на фоне которого яркой точкой тлела зажжённая сигарета. — Славненько. Тогда держи.       Бинокль у меня забрали, а взамен, к моему ужасу, вручили винтовку.       Я знал, что однажды этот день настанет. Знал — и боялся до ужаса. Но ещё больше боялся разочаровать отца — единственного, как мне казалось, кто меня по-настоящему любит.       — А это обязательно? — всё же тихо спросил я, до боли стиснув пальцы на холодном металле.       — Да брось, малыш, — пренебрежительно отмахнулся отец. Называл ли он меня по имени хоть раз в жизни? По-моему, нет; он терпеть не может это имя. — Людишки — те же свиньи, только о двух ногах; совсем не чета нам, созданиям ночи. А этот к тому же редкий подонок. Очередной зажравшийся политикан, который творит беспредел и затыкает всем рты своими деньгами. Да кто по нему будет плакать? Ты должен почитать за честь избавить нашу славную республику от этого мешка с говном.       Меня это не слишком успокоило. Кем бы там ни был этот тип, я не хотел становиться убийцей! Но ослушаться отца… нет, не мог.       — Вот и умница, — ласково пропел он, когда я перехватил винтовку, как он всегда учил, и старательно прицелился. — Давай сразу в голову. Пусть сдохнет быстро, так уж и быть.       Я кивнул, судорожно хватанул ртом свежий утренний воздух и…       …и, проснувшись, резко сел на постели.       Ну, вернее, попытался сесть. Нога Майи была перекинута через моё бедро, Хён цепко обнимал меня за талию, сопя куда-то мне в плечо. А на моей груди, во всём своём восьмикилограммовом великолепии, скрутившись в гигантский кошачий бублик, возлежал Чиро. Я невольно фыркнул. Спешите видеть, весь «Ханогоори» в одной койке! Ну, почти весь. Не хватает Тора, но тот свалил с вечеринки в свою же честь с очередной длинноногой красоткой, да и в принципе не любитель «этих ваших тактильных штук». Я уж и не знаю, кто в этом плане хуже — чопорные вэйданцы или сварливые гномы. Наверное, первые. Гномы часто в душе лапочки, а вот вэйданцы на деле обычно такие же скучные, как и на вид.       Потёр лицо, подышал на счёт, силясь успокоить сердце, что настойчиво билось где-то в районе кадыка. Затем осторожно выпутался из паутины чужих конечностей, усадил кота на свою подушку и спустился на нижний уровень своего лофта в поисках сигарет. Сцапал почти пустую пачку, что валялась вместе с зажигалкой на кухонном острове, разыскал тапки и потащился к выходу на пожарную лестницу. И даже на крышу поднялся, чтобы мои блохоловки, проснувшись, не нудели, что я им под нос навонял своей отравой.       Наконец-то закурил, с облегчением выдохнул горьковато-свежий ментоловый дым и пошёл под навес, где развалился на старом скрипучем диване. Ну как развалился… мои сто девяносто два сантиметра отчаянно не влезали, и ноги приходилось складывать на подлокотник. Но всё лучше, чем сидеть на бетонной крыше, отмораживая жопу по ночам и хорошенько её же прожаривая в особо солнечные дни.       Получив вожделенную утреннюю дозу никотина, тело передумало бунтовать, а вот разум всё ещё был растревожен. Ненавижу эти проклятые сны. Когда они уже оставят меня в покое? Мне как-то и наяву хватает всякой дичи.       Я вообще одна сплошная дичь, если так подумать. Что возьмёшь с сына сидхе и вампира? У меня даже нет названия моим способностям. Я художник, я так вижу! Люди подобны картинам. Иногда я легко их читаю, а иногда тону в тёмной, вязкой глубине, схожу с ума от наплыва образов и ощущений… Зато время без часов называю, вплоть до минуты. И погоду предугадываю. Довольно точно. Самые полезные, блин, навыки.       Впрочем, я пока что не встречал хоть сколько-нибудь адекватного творческого человека. Нет среди нас таких, мы все ебанутые. И я, сказать по правде, свои картины на какую-то там нейротипичную адекватность нипочём бы не променял. Как это вэйданцы называют? Икигай. Предназначение. То, что доставляет радость. То, что помогает просыпаться по утрам. Одно слово, в котором так много смысла… Всё же вэйдинь — прикольный язык, хоть он и до омерзения похож на сидднах — родной язык всякого сидхе, пусть даже рождённого по другую сторону барьера.       Испепелив окурок небрежным щелчком пальцев, я поскрёб живот. Снова. А затем задрал футболку и озадаченно посмотрел вниз. А, точно! Мне ж присписчило, и Майя сделала. Справа, аккурат над поясом штанов, красовалась свежая татуировка. Небольшая, аккуратная, словно рисунок тушью.       Почему лиса? А хер его знает. Захотелось. Другое дело, что иногда мои хотелки и порывы приводят к чертовски странным результатам.       — Ну давай, ноосфера, — протянул я, выбив из пачки ещё одну сигарету. — Удиви меня.       И вот честное слово — лучше б я, блядь, помалкивал…