𝖈𝖔𝖓𝖓𝖊𝖈𝖙𝖊𝖉 𝖇𝖞 𝖔𝖓𝖊 𝖘𝖍𝖆𝖉𝖔𝖜

Илона совсем потеряла счёт времени. Сколько дней прошло с последнего завтрака, когда вся семья была в сборе? Она не знала. Знала лишь то, что отец уже отправил второе письмо. В ночь после того разговора она не могла уснуть — лежала в темноте, смотрела, как тени ползают по потолку, и ждала. Чего — сама не понимала. А на рассвете, примостившись на широком подоконнике из тёмного дерева, увидела курьера. Он приехал на лошади — ещё один странный обычай семьи Лим, который казался нелепым в век технологий. Кареты, дилижансы, кожаные перчатки, конверты с именными печатями. Всё это было из другой эпохи, но Дарий держался за традиции, как утопающий за соломинку, — будто они могли его спасти. Из окна своей комнаты Илона видела, как отец протянул курьеру чёрный конверт с поблёскивающей серебряной печатью. Короткое движение — и письмо исчезло в кожаной сумке. Курьер поклонился, натянул поводья, и лошадь неторопливо побрела в сторону алеющей линии горизонта. Дарий остался стоять на пороге, глядя ему вслед. Илона не могла разобрать выражение его лица. Надежда? Приговор? И то и другое? Во мраке огромного сада было почти ничего не видно. Она прижималась к холодному стеклу, слушая, как затихает на мостовой цоканье копыт, и думала: что бы ни было в том письме, обратной дороги нет. Она не спустилась к завтраку. Не то чтобы ей кто-то мешал, просто не хотелось никого видеть. Мария заглянула в комнату, постояла на пороге, глядя на дочь, свернувшуюся клубком на кровати, и ничего не сказала. Только вздохнула и закрыла дверь. Илона пролежала так ещё несколько часов. Тени замерли вместе с ней — не двигались, не шевелились, только изредка вздрагивали, когда за окном пролетали птицы или ветер качал ветви старого дуба. Они чувствовали её состояние лучше, чем она сама. Знали, что сейчас нельзя лезть. К полудню она поднялась. Не потому, что захотела. Просто тело, привыкшее к дисциплине, не позволяло лежать вечно. Траур закончился несколько дней назад, и она снова могла носить чёрное. Илона выбрала платье, то самое, что висело в глубине шкафа, прикрытое белыми тканями, — строгое, облегающее, с длинными рукавами, сужающимися к запястьям, и тяжёлым серебряным крестом на груди — подарок от Мадлен на шестнадцатилетие. «Чтобы все знали: моя старшая сестра — грозная королева теней и дочь самого известного аукционера в мире», — сказала она тогда, застёгивая цепочку своими тонкими пальцами, и почему-то рассмеялась. Илона носила этот крест каждый день, не снимая даже на ночь. Рассталась с ним лишь тогда, когда надела белое. Теперь он снова был с ней — холодный металл на груди, напоминающий о том, кто она есть на самом деле. Не аристократка в безупречном платье, переодетая в чужую смерть. Просто Илона. Впервые за много дней она почувствовала себя собой. Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. В доме было тихо — траур закончился, белые ткани давно сняли и убрали в старинный погреб вместе с увядшими цветами, которые почему-то не стали выбрасывать. Но тишина осталась. Поселилась между стенами, затаилась в углах, ждала. Илона чувствовала её каждой клеткой, каждым вздохом, каждой тенью, что стелилась у её ног. Никто не окликнул её, когда она выходила. Парадная дверь открылась беззвучно — слуги смазали петли, пока она спала. Или тени помогли. Ей было неинтересно. Она вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух и направилась вглубь парка, который располагался у выхода из особняка. Ноги сами принесли её к кладбищу. Семейное кладбище Лим находилось в глубине парка, за живой изгородью из старого терновника. Илона любила это место раньше — в детстве они с Ровеной и Мадлен играли здесь, прячась за надгробиями предков, которых никогда не знали. Мария ругалась, говорила, что это неуважение к мёртвым, но девочки всё равно прибегали. Им было весело. Теперь здесь было тихо. Она прошла мимо старых камней с выцветшими именами — тех, кто умер сто, двести, триста лет назад. Их было много. Слишком много. И среди них — те, кто пал от рук Золдиков. Лим всегда хоронили на этом клочке земли, поколение за поколением, закапывая кости в ледяную землю, чтобы освободить их души от земных мучений. Теперь здесь появилась новая могила. Свежая. С белыми цветами. Слишком красивая для такого огромного горя. Илона опустилась на землю рядом, прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. — Он отправил письмо, — тихо сказала она. — Три или четыре дня назад. Рано утром. Я видела. Ветер шевельнул её волосы, отбросив идеальные ровные пряди на бледное лицо. Где-то поблизости закружили нетерпеливые вороны. — Курьер уехал на лошади. Как в старые добрые. Отец стоял на пороге и смотрел ему вслед. Я не видела его лица, но… — она замолчала, подбирая слова. — Я чувствовала. Он боится. Илона открыла глаза, посмотрела на серое небо. — Отец никогда никого не боялся. Ты помнишь? Даже когда на малом весеннем аукционе мы с тобой случайно выставили артефакт с Тёмного Континента — тот самый, за которым охотились три мафиозные семьи, — она поджала губы. — Он даже бровью не повёл. Просто поднял молоток и сказал: «Торги начинаются». Отец был лучшим аукционером в Сагельте. А теперь… Она провела пальцами по выбитым буквам. Madeleine Lim. На двух языках. Общепринятом, на котором Илона говорила с детства, и диалекте Соединённых Штатов Сагельты — он использовался довольно редко, поэтому даже в Сагельте его знали не слишком хорошо. Даты — 12.03.1978 — 20.10.1997. И короткая фраза: «Свет наш». — Ты ненавидела, когда мы так тебя называли, — усмехнулась Илона. — Слишком пафосно. Тени дрогнули у её ног. Ей показалось — или камень стал чуть теплее? Нет. Показалось. — Ровена теперь вообще не выходит из своей комнаты, — продолжила она. — Сидит там, делает вид, что готовится к малому весеннему аукциону, листает каталоги, раскладывает бумаги. А сама… я видела как у неё дрожат руки. Она не может даже чашку удержать, а делает вид, что всё под контролем. Илона замолчала, глядя на белый камень. Мысли о старшей сестре потянули за собой другие — те, что она старалась не трогать. Они никогда не были близки. Не после того, как Илоне исполнилось двенадцать, и её нэн-способности вдруг резко пошли в рост. Отец, всегда скупой на похвалу, вдруг начал замечать её успехи. Сравнивать. Сначала украдкой, потом всё чаще. «Почему ты не можешь быть как Илона?» «Посмотри на сестру — она уже справляется с десятью тенями, а ты до сих пор…» Ровена тогда ненавидела её. Илона чувствовала эту ненависть — холодные взгляды, резкие слова, демонстративное молчание за ужином — но не понимала, за что. Ровена пыталась быть лучше. Тренировалась до изнеможения, заставляла себя вставать раньше, ложиться позже, пыталась выжать из своей силы больше, чем та могла дать. Но тени слушались её хуже. Они тянулись к ней медленнее, ускользали, путались. А Илона даже не старалась — тени сами приходили к ней, как верные псы. Потом Ровена смирилась. Илона не знала, когда именно это произошло — может, через пару лет, когда она научилась управлять сразу двумя десятками теней, а Ровена всё ещё едва справлялась с пятью. Или за год до совершеннолетия, когда отец впервые публично назвал её «самой сильной после себя». Ровена перестала соревноваться. Перестала злиться. Просто отстранилась. Но были и другие дни. Дни, когда Ровена, не говоря ни слова, приходила в её комнату после кошмаров и сидела рядом до тех пор, пока Илона не засыпала. Дни, когда Ровена заступалась за неё перед матерью, если Илона слишком долго запиралась в своей тёмной комнате. Дни, когда Ровена смотрела на неё с чем-то, похожим на гордость, когда Илона осваивала управление своей частью аукционного дома. Они никогда не говорили об этом. Может, Ровена всё же любила её. А может, просто привыкла быть проигравшей. Илона так и не поняла. — Самая сильная, — прошептала она, глядя на могилу. — Ты была сильнее нас обеих. Мои тени были бессильны против тебя. Помнишь? Ты просто проводила рукой, и они исчезали. Как туман на солнце. А я стояла и злилась, что не могу тебя победить. Она усмехнулась — горько, безрадостно. — А теперь тебя нет, и мои тени разрослись так, что я сама их боюсь. А Ровена… — Илона замолчала, собираясь с мыслями. — Ровена всю жизнь была эгоисткой. Думала только о себе, о своей силе, о том, что она старшая, что должна быть лучшей. Но после твоей смерти… я вижу её по-другому. Она ходит по дому, как призрак. Делает вид, что готовится к торгам, но я знаю — она просто не знает, что ещё делать. Она боится. Боится признать, что слаба. Боится, что отец прав. Боится, что она бесполезна. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А я… я даже не знаю, что сказать ей. Мы столько лет делали вид, что нас устраивает эта холодность. Что мне всё равно, на её ненависть. Но теперь я смотрю на неё и вижу… не презрение. Не зависть. Просто усталость. И боль. И я не знаю, как это исправить. Наверное, уже поздно… Как думаешь? И снова тишина. Вороны улетели. Ветер стих. Стало так тихо, что слышно было, как кровь стучит в висках. — Лавиния плачет каждую ночь. Думает, что никто не слышит, но я слышу. А мама… мама делает вид, что всё в порядке. Что мы справимся, потому что мы Лим. Она вдруг закрыла лицо руками. — А я не знаю. Не знаю, справимся ли… Слёзы текли сами — тихо, беззвучно, как и всегда в последнее время. Илона не умела плакать громко. Тело экономило силы, оставляя голос для тех редких слов, которые она ещё могла произнести. К тому же, это всё ещё было ниже её достоинства. — Зачем ты поехала? — прошептала она. — Зачем? Я просила тебя не ездить. Помнишь? Я же сказала — это не твоё дело, пусть Ровена разбирается. Это была её часть аукционного дома. Ты только засмеялась и ответила, что Ровена задушит всех своим гонором, а ты — дипломат. Помнишь? Тишина. — Я даже не попрощалась. Просто стояла на крыльце и смотрела, как ты садишься в машину. Даже не улыбнулась. Думала, что ты вернёшься вечером. Ты же всегда возвращалась… Она сглотнула ком, подступивший к горлу. — А если они согласятся? Если действительно помогут? Что тогда? Мы будем им должны. Вечно. Отец говорит, что заплатит любую цену. Любую. — Она вздохнула так тяжело, так судорожно, будто что-то невидимое давило на грудь. — Я боюсь, Мадлен. Что, если они попросят нас отдать им аукционный дом? Я не хочу отдавать им то, что наши предки строили годами… Я не знаю, для чего наёмным убийцам может понадобиться аукционный дом. Честно. Я вообще ничего в этом не понимаю. Но мне страшно… Она не договорила. Сзади хрустнула ветка. Илона обернулась. У изгороди стояла Ровена — прямая, как натянутая струна, в своём привычном бордовом платье. Она была ещё бледнее, чем обычно. Это была не просто готическая бледность клана Лим. Это был… страх? Под этой маской холодности, под этой вечной гонкой за первенство, под всеми годами обиды и сравнений была маленькая девочка, которая просто боялась оказаться ненужной. — Ты здесь, — сухо сказала она, не выдавая своего волнения. — Я тебя искала. — М? — Илона поднялась с земли. — Что-то произошло? Ровена молчала. Секунду. Две. Её взгляд скользнул по могиле Мадлен, задержался на аккуратных буквах, и что-то в её лице дрогнуло — но только на миг. — Отец хочет видеть всех, — наконец произнесла старшая. Голос ровный. Спокойный. Ледяной. — К ужину. Он выглядит… — она запнулась, подбирая слово, — озадаченным. Тебе действительно лучше прийти. Илона смотрела на сестру, пытаясь прочитать выражение её лица. Тени у ног замерли — они чувствовали, что Ровена не договаривает. Что-то случилось. — Он сказал, зачем? Ровена покачала головой. — Просто сказал, чтобы все были, — она развернулась, сделала шаг, но на полпути остановилась. Не оборачиваясь, бросила через плечо: — Он в отчаянии. Я давно не видела его таким. Илона осталась стоять у могилы. Ветер поднялся с новой силой. Тени обвили её лодыжки, будто пытались удержать, не отпускать. — У меня плохое предчувствие, — прошептала она, глядя на белый камень. — Что-то явно случилось… Она провела пальцами по холодному надгробию в последний раз с той нежностью, на которую, ей казалось, она была не способна. Затем развернулась и зашагала прочь. Дорога от кладбища до особняка занимала около десяти минут при быстром шаге, однако Илона добралась до дома через двадцать минут, когда солнце уже клонилось к закату. Тени выросли, потянулись от деревьев, от стен, от самой земли — они встречали её, обвивали ноги, поднимались выше, будто пытались согреть. Или удержать. Она не знала. В гостиной уже собрались все члены семьи. Мария сидела на диване, с идеальной осанкой, как всегда, но пальцы её комкали край платья — белого, снова белого, будто траур и не кончался. Ровена застыла у окна, скрестив руки на груди, лицо её было каменным, брови слегка нахмурены. Всем своим видом она говорила: мне всё равно, и поэтому я спокойна. Но это была лишь маска — сердце колотилось как бешеное, и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Лавиния прижалась к матери, обхватив её за талию, — девочка была бледнее обычного, фиолетовые глаза казались огромными на осунувшемся лице. Дарий стоял у камина. На нём был чёрный костюм — впервые за долгое время. Илона заметила это сразу. Чёрный цвет, цвет её семьи, который последние недели прятался под белыми тканями, наконец-то вернулся. Но даже в нём Дарий больше не выглядел победителем. Он выглядел так, будто уже проиграл всё. В руке он держал конверт. Илона узнала его почти сразу. Обычная глянцевая бумага, без лишней вычурности, с разорванной сургучной печатью красного цвета. На печати виднелись остатки герба Золдиков — единственная роскошь, которую они позволяли себе в сдержанном оформлении писем. Как только Илона вошла, все взгляды устремились на неё. — Илона, — сказал Дарий, голос его звучал ровно, но в нём была та самая усталость, которую она уже не могла выносить. — Я ждал только тебя. Она села рядом с Лавинией. Девочка тут же потянулась к ней, и Илона обняла её за плечи, чувствуя, как мелко дрожит сестра. — Пришёл ответ, — Дарий поднял разорванный конверт. — Сильва Золдик согласен на сделку. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было разрезать ножом. Он аккуратно убрал остатки печати, развернул лист и начал читать вслух. Голос его ни разу не дрогнул — как на аукционе, когда он объявлял стартовую цену за очередной лот. «Данным письмом подтверждаю согласие на заключение мирного договора между семьями Золдик и Лим на следующих условиях: 1. Прекращение всех враждебных действий между сторонами. Семья Золдик обязуется предоставить семье Лим полную защиту от любых внешних угроз. 2. В качестве гарантии мира и укрепления союза одна из дочерей Лим вступает в брак с моим старшим сыном Иллуми Золдиком для рождения наследника. 3. В случае отсутствия наследника от данного брака в течение пяти лет доля в аукционном доме Лим, принадлежащая супруге, переходит Иллуми. Условия не подлежат пересмотру. Добро пожаловать в семью. С уважением, Сильва Золдик». Он опустил письмо. — Нет, — прошептала Мария. — Нет, Дарий, только не это… — Отец, — Ровена шагнула вперёд на негнущихся ногах, отлепляясь от подоконника. — Ты уже выбрал? Дарий посмотрел на неё. Внимательно. Тяжело. — Да, — без выражения сказал он. — Не тебя. — Но… — Ровена бросила неприязненный взгляд на сестру. — Почему?! Я старшая, я… — Потому что я так решил, — отрезал Дарий. — Выбор сделан. Женой Иллуми Золдика станет Илона. Она самая сильная из вас. Единственная, кто сможет выжить в их доме. Ровена замерла. Губы её дрожали, глаза блестели в тёплом свете сотен огоньков огромной люстры. Вся напускная холодность улетучилась в одно мгновение. Она хотела возразить, но не нашла слов. Спорить с отцом не было смысла. — Это несправедливо, — выдохнула она наконец. — Справедливость здесь ни при чём, — голос Дария прозвучал измождённо, почти безжизненно. — Речь о том, кто справится. Ты не справишься, Ровена. И ты сама это знаешь. Она отвернулась к окну, вцепившись в подоконник. Плечи её дрожали, но она не издала ни звука. Мария разрыдалась. Илона смотрела, как мать закрывает лицо руками, как плечи её вздрагивают, как Лавиния жмётся к ней, чтобы утешить. Она чувствовала всё это — чужую боль, страх, отчаяние, И внутри, в ответ на эту беспомощность, разгоралась глухая, тяжёлая ярость. Но Илона не позволила эмоциям взять верх. — Твоя воля, отец, — она покорно склонила голову, хотя внутри всё кипело от злости и бессилия. — Как ты скажешь, так и будет. И голос её был ледяным.